Калининградский рыболовный клуб


Спор о семге длился целый век


Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад... Жили-были на северной окраине Кольского полуострова пазрецкие саамы, или, как принято было называть в ту пору, лопари. Из века в век пасли оленей да промышляли рыбу. Всего около сотни человек — чуть больше, чуть меньше — не важно. Важно, что в 1822 году кольский исправник Постников, стремясь защитить их от притеснений иноземцев, написал Кольскому земскому суду рапорт, с которого начался процесс российско-норвежского разграничения. Окончился он установлением в 1826 году в некогда двоеданных землях точной границы и привел... практически к противоположному результату.

Рубежная черта разрезала территорию Пазрецкого погоста почти пополам, и его жителям пришлось выбирать, с какой стороны, то бишь, в какой стране поселиться. Поскольку центр погоста с древним храмом во имя святых мучеников Бориса и Глеба по-прежнему являлся русским владением, пазрецкие саамы в основном тоже сохранили российское подданство. Однако их традиционный сезонный кочевой цикл был разрушен. В самом деле, как переезжать с одного места на другое, если оно находится отныне в соседнем государстве? За рубежом оказались их исконные рыболовные угодья — в устье реки Паз и в Ярфьорде, именовавшемся по-русски Ровдинской губой. Между тем от улова семги или другой морской рыбы часто зависели не только благосостояние, но и попросту выживание семей. Оленным людям, не представлявшим себе перехода к оседлости, оставалось либо погибнуть, либо приспособиться к новым условиям.

Вот тут-то и начинается наша история. Впервые ее в общих чертах проследил кандидат исторических наук из Архангельска Руслан Давыдов. Но документы Государственного архива Мурманской области дополняют и уточняют результаты его изысканий, а уж финальная часть этого повествования и вовсе до сей поры оставалась белым пятном на карте прошлого. Впрочем, обо всем по порядку.

Допущенная несправедливость была слишком очевидной, и чтобы как-то сгладить ситуацию 6 августа 1834 года русский министр иностранных дел граф Нессельроде и шведско-норвежский посланник барон Пальмстиерна подписали специальный протокол. В нем утверждалось, что «коренные пазрецкие лопари, пользовавшиеся с незапамятных времен правом на ловлю семги в водах, принадлежащих ныне Норвегии и имеющие для сего особенные заведения в помянутых водах, будут и впредь пользоваться сим правом в продолжение неопределенного времени».

Норвежцы, что вполне естественно, не особенно приветствовали осуществление иностранными гражданами каких бы то ни было прав на своей территории, но букву принятого протокола соблюдали. Согласно этой «букве» для предупреждения возможных злоупотреблений кольские власти обязывались раз в три года «доставлять Ост-Финмаркенскому начальству список пазрецких лопарей», каждый из которых вдобавок должен был получить свидетельство «с означением в оном имени, отчества и фамилии и удостоверяющее в том, что он действительно коренной пазрецкий житель».

На первых порах свидетельства и в самом деле выдавались. Потом о них забыли, как и о списках. Какое-то время все катилось по инерции, а затем норвежские чиновники стали препятствовать саамам в ведении промысла.

В сентябре 1871 года пристав 5-го стана Кемского уезда Лебедев сообщил уездному исправнику о поступивших к нему «словесных жалобах» пазрецких лопарей, а также о результатах своей беседы по ним с норвежским ленсманом Клерком. Клерк указал, что «ныне Кольским начальством... порядок вовсе не исполняется, почти никто из лопарей не имеет установленных свидетельств, и из Колы вовсе не сообщаются именные списки в Вадсе». Проблему вскоре удалось решить. На запрос губернского руководства из МИДа ответили, что «восстановление права на ловлю семги в Норвегии... совершенно правильно», и 17 января 1872 года Архангельское губернское правление прислало в Колу распоряжение передать список заинтересованных лиц «Финмаркенскому начальству, с выдачей означенным лопарям свидетельств о личности предъявителя и о том, что он действительно коренной пазрецкий житель».

Описание пазрецкого семужьего промысла оставил известный исследователь Дмитрий Бухаров, побывавший в 1883 году на Кольском полуострове. «В конце мая или начале июня, — пишет он, — лопари... берут свои семьи и отвозят их в Бегефиорд и Ярфьорд... в одно из 12 рыбных становищ в норвежских водах, где они с незапамятных времен занимались промыслом. Распределение становищ между семействами производится раз в 12 лет, таким образом, что семейство, промышляющее в первом по списку становище, переходит на следующий год во второе и так далее, пока все отдельные семьи не перебывают по очереди во всех становищах, и тогда, т. е. по истечении 12 лет, снова бросается жребий и устанавливается новая очередь... Семужьим промыслом занимаются главным образом женщины и подростки... Главную часть добытой семги отвозят в г. Вадзэ, где продают ее норвежским купцам или меняют на муку, соль и другие потребности. Лов семги в норвежских водах становится скуднее с каждым годом, а бывают и такие годы, где он совершенно ничтожен. Вообще, при благоприятных условиях он дает от 15 до 30 р. на семейство, при худших от 5 — 15 рублей».

Но даже эти невеликие деньги надо было суметь добыть, ибо со временем противодействие норвежцев становилось все сильней. Так, в середине XIX столетия, воспользовавшись существовавшим запретом саамам на возведение постоянных жилых построек на своей земле, они сожгли строения старинного Пазрецкого летнего погоста в становище Песчаном и разорили находившуюся там Троицкую часовню. С тех пор промышлявшие семгу семейства жили в вежах — конусообразных шалашах, сложенных из березовых жердей и покрытых дерном.

Правда, сами жители Пазреки тоже отчасти явились «кузнецами» собственного несчастья. В конце 1860-х годов они начали сдавать свои тони в аренду англичанам — любителям спортивного рыболовства. Был заключен официальный контракт на 12 лет с участием министерства государственных имуществ. За право поудить в устье реки Паз граждане Туманного Альбиона ежегодно платили 212 рублей — солидную по тем временам сумму. И, безусловно, норвежские власти обратили внимание на то, что в России легко согласились уступить иностранцам права саамов на семужью рыбалку. И предположили, что российское правительство не станет особенно упорствовать, если ему предложат выкуп за отказ от тех прав. Возможно, они даже надеялись, что сами русские выступят с такой инициативой, если создать лопарям невыносимые условия для ведения промысла.

И условия стали создавать. Борьба за рыбу шла нешуточная. И складывалась она не в пользу коренных жителей.

«Прежде некоторые семужьи тони лопарей, — докладывал в 1882 году кольскому уездному исправнику пристав 5-го стана Кемского уезда, — находились от церкви Бориса и Глеба на расстоянии 2-3 верст, а в настоящее время таковые тони уже расположены в 9-20 верстах от означенной церкви... где лов семги не всегда бывает удачен по причине того, что около Пазрецкого залива в Ровдинской губе имеется китобойный завод, с которого всякая дрянь бросается в океан; отчего портится в нем и воняет вода и этим самым сильно вредит приходу семги в губу и реку». Кольский исправник тогда же донес о положении дел архангельскому губернатору, добавив, что китобойных заводов на самом деле два и уже строится третий, с открытием которого заход семги в места лопарских ловель должен окончательно прекратиться. В ответ губернатор признал собственное бессилие, сообщив в начале 1883 года исправнику, что «жаловаться на устройство китобойных заводов, препятствующих промыслу семги» лопари «не имеют никакого основания, так как норвежцы на своей территории свободны заниматься всякими промыслами и устраивать заводы, какие они признают необходимыми».

11 января 1898 года на сходе в Пазреке чиновник по крестьянским делам Кольского уезда Таратин провел опрос саамов «о рыбных ловлях в губах Паз и Ровдины». Согласно данным опроса, российские подданные считали своими 9 тоней в Пазрецкой и 3 тони в Ровдинской губах. Утрачены же, по их словам, были 2 и 6 тоней соответственно, то есть сорок процентов от общего количества. Утраченные 8 тоней были попросту захвачены норвежцами при разных обстоятельствах. Миролюбивые саамы «беспрекословно удалялись и в спор не вступали». Но даже в тех местах, где они продолжали вести промысел, норвежцы, не стесняясь, ставили свои снасти — кильноты — между их гарвами и неводами. Уловы от этого сократились в несколько раз. Добывать семгу становилось все трудней и трудней.

В дальнейшем ситуация развивалась в том же ключе. По мере увеличения численности населения Финнмарка, его промышленного роста, промыслы пазрецких саамов подвергались все большему «стеснению», участились столкновения с оседлыми местными промышленниками. Еще несколько тоней были заняты жителями страны фьордов или оставлены из-за невозможности продолжать промысел. С обретением Норвегией в 1905 году государственной независимости решимость нашего северного соседа прекратить ежегодные промыслы российских граждан на своей территории проявлялась все настойчивей.

Непрекращающиеся жалобы саамов, в свою очередь, привели к тому, что и в министерстве иностранных дел посчитали оптимальным окончательно избавиться от проблемы путем ее радикального решения. В 1906 году от норвежского правительства последовало предложение начать переговоры о выкупе прав на лопарские тони. Российский МИД отношением от 30 ноября 1906 года просил министра внутренних дел передать этот вопрос в ведение архангельской губернской администрации, намекая, что наиболее выгодным его решением является именно выкуп. Копию отношения направили архангельскому губернатору с просьбой «подвергнуть этот первостепенной важности вопрос тщательной и всесторонней разработке» и провести опрос заинтересованных в этом деле лопарей. Но тут, что называется, нашла коса на камень.

В феврале 1907 года настоятель Трифонова Печенгского монастыря архимандрит Ионафан, пазрецкий приходской батюшка Константин Щеколдин и чиновник по крестьянским делам 1-го участка Александровского уезда Мухин выяснили мнение саамов, «которые единогласно и решительно высказались против уступки норвежцам за денежное вознаграждение своих прав на семужьи тони в Пазрецкой и Ровдинской губах и постановили тогда ходатайствовать перед правительством о сохранении за ними и впредь права пользования 12 родовыми семужьими тонями». Губернатор Сосновский, признавая правомерность требований лопарей, сомневался, однако, в том, что с норвежцами удастся договориться без каких-либо взаимных уступок. МВД препроводило необходимые документы в МИД, причем министр внутренних дел заявил, что «всецело поддерживает высказанное камергером Сосновским заключение».

Затем 28 марта 1912 года на имя министра внутренних дел было направлено обширное письмо, подписанное руководителем МИДа Сазоновым. В нем сообщалось, что «Министерство иностранных дел затруднилось с изысканием тех способов, которыми при наличии у нас с Норвегией нормальных, существующих между независимыми государствами, отношений... возможно было бы достичь осуществления выраженных нашими лопарями и поддержанных как местною администрацией, так и Министерством внутренних дел пожеланий». В письме утверждалось, что «между норвежцами и прибывающими на семужий промысел пазрецкими лопарями происходит характерная, обычная борьба более культурной народности с менее культурною... Норвежцы напрягают все свои усилия к тому, чтобы путем последовательных стеснений вытеснить лопарей с их тоней», и в этом они «пользуются негласною поддержкою своих властей, старающихся соблюдать с внешней стороны корректность и беспристрастие, но втайне сочувствующих, конечно, своим соотечественникам и горячо желающим прекращения пользования лопарями естественными богатствами Норвегии».

В конце письма делался вывод, «что в интересах наших было бы, не давая Норвегии окончательно вытеснить наших пазрецких лопарей с их тонь в Южном Варангере без всякой на то компенсации, пойти навстречу норвежскому предложению о выкупе сказанных тоней и договориться о такой выкупной сумме, проценты с которой, равняясь среднему годовому заработку лопарей на семужьем лове в Пазрецком и Ровдинском заливах, представились бы справедливой компенсацией для лопарей за отказ от своих выговоренных Протоколом 1834 г. прав».

А дальше события пошли по второму кругу. Снова начали опрашивать саамов, уже, видимо, апеллируя к мнению высокого ведомства. Наконец, после долгих убеждений и уговоров те согласились, посчитав достаточной за отказ от промысла сумму в 5000 рублей на всю общину. Архангельский губернатор Бибиков полагал возможным увеличить ее до 6000 рублей, что составило бы 300-400 тысяч норвежских крон.

Юридическое оформление международного соглашения о выкупе вступило в завершающую фазу, когда к делу подключилась патриотическая общественность. В 1913 году в газетах «Вечернее время» и «Ночное время» появились публикации, смысл которых сводился к тому, что отказ от прав на тони в Пазрецкой и Ровдинской губах ошибочен и вреден, что это приведет к голоду и страданиям несчастных лопарей. Подобные публикации продолжались и на следующий год.

А потом началась Первая мировая война, и вопрос о выкупе отложили, чтобы он возник уже в других условиях, при другой власти. Но почва была подготовлена, и чиновник по крестьянским делам 1-го участка Александровского уезда Мухин еще в 1907 году написал оказавшиеся пророческими строки о том, что в случае лишения исконных прав на ловлю рыбы в отошедших к Норвегии некогда русских землях лопари «должны будут бросить искони насиженные летние места по берегам Пазреки... единственный оплот православия и исторический памятник — церковь святых Бориса и Глеба запустеет, пройдут века, и следа не останется в воспоминание того, что территория эта когда-то была русской землей, населенной полукочевниками-лопарями, сумевшими однако со времен Преподобного Трифона сохранить и свою веру и свою национальность». Почти так все в итоге и получилось.

Вам никогда не приходилось слышать, что восточные приграничные саамы-сколты, в том числе и пазрецкие, — это низшая раса?! А ведь подобные взгляды были широко распространены в начале ХХ века в Норвегии и Финляндии.

«Венцом творения» являются норвежцы, за ними идут финны, в самом низу — саамы, а восточные (православные) лопари и вовсе тупиковая ветвь эволюции. Примерно так можно передать смысл градации, предложенной в 1906 году норвежским исследователем Амундом Хелландом для народов, живущих на Севере. Финн Вяйне Таннер в 1920 году повторил его выводы относительно саамов, приписав им вырождение и напророчив скорое вымирание. Вообще социал-дарвинизм тогда активно использовался как теоретическая база для проведения политики ассимиляции коренного населения. Возможно, в том же духе рассуждали и норвежцы, оспаривавшие исконные права пазрецких саамов. Мол, раз они все равно исчезнут, то и семужьи промыслы им ни к чему. Борьба за рыбу вступала в решающую фазу.

Обсуждение вопроса о тонях, не выходившее до сей поры за пределы морского побережья и лопарских веж, неожиданно переместилось в зал суда. Доведенные до отчаяния постоянными притеснениями, саамы в 1916 году осмелились подать иск на норвежца, поставившего свои снасти в месте их традиционного лова и не желавшего идти на уступки. И — сенсационно выиграли процесс! Суд присяжных постановил: «Рыбная ловля всегда была преимущественным правом сколтсаамов с норвежской и русской стороны, и поэтому норвежские граждане не должны ловить рыбу в местах ловли сколт-саамов». Однако проигравшая сторона подала апелляцию в Верховный суд, который отменил прежнее решение, заявив, что оно исходит из ложных оснований. Таким образом, основанное на многовековой традиции преимущественное право пазрецких лопарей на ловлю семги в первый раз было поставлено под сомнение на общегосударственном уровне.

Между тем революция и Гражданская война еще более осложнили и без того не лучшее материальное положение в Пазреке. Многократные на протяжении 1918 года вторжения финнов, жаждавших заполучить Печенгу, привели к тому, что саамы впервые не стали откочевывать на место зимнего погоста, а разбрелись по долине реки Паз. Семужий промысел сокращался, как шагреневая кожа. В 1919-м права на рыбную ловлю в Норвегии получил только 41 человек из тех, что жили возле церкви Бориса и Глеба. Количество используемых ими тоней уменьшилось сперва до шести, а в 1921 году — до четырех.

Нетрудно заметить, что наступивший в России хаос давал прекрасный повод окончательно отменить привилегии под предлогом революционной опасности или военной угрозы, исходившей с территории охваченной смутой державы. Норвежцы однако этого не сделали. И вовсе не из альтруистических побуждений. У них были свои далеко идущие планы.

Мирные переговоры после окончания Первой мировой открывали возможность изменения границ, и Страна фьордов готовилась эту возможность использовать. В 1919 году был образован секретный парламентский пограничный комитет, намеревавшийся изменить очертания рубежной черты на Севере. Главным образом за счет близлежащих русских земель. В первую очередь границу планировалось «выпрямить», поглотив выступ в одну квадратную версту вокруг принадлежащего России Борисоглебского храма, во вторую — сделать полностью норвежскими оба берега реки Паз, ну и далее, вплоть до Печенги. Пазрецкие саамы играли во всех этих проектах далеко не последнюю роль.

В апреле 1919 года железорудный комбинат «Сидварангер», претендовавший на использование находившегося в русских пределах Борисоглебского падуна для постройки электростанции, заявил, что жители Пазреки, все без исключения, согласны с использованием норвежцами водопада в своих целях и подписали соответствующие бумаги. Взамен комбинат пообещал им выплату денежной компенсации и льготные поставки электроэнергии. В том же 1919-м пошли слухи, что приграничные российские саамы хотели бы вместе со своими угодьями перейти под власть Норвегии.

А 20 февраля 1920 года пазрецкие жители направили официальное послание норвежскому правительству. «Столетиями в долине реки Паз коренное население проживало совместной жизнью с Норвегией, — утверждалось в нем, — и оттуда получало все, в чем нуждалось: пищу, одежду и многое другое». В конце петиции саамы выражали желание стать подданными Норвегии и просили, чтобы та активнее добивалась присоединения долины реки Паз.

На уровне руководства Финнмарка, а затем и всего государства, это послание было воспринято как акт народного волеизъявления в духе столь популярного в ту пору права наций на самоопределение. Однако не все так просто. Норвежский историк Астри Андерсен, внимательно изучившая обстоятельства появления этого документа на свет, сформулировала несколько «неудобных» вопросов, ответов на которые пока нет. Почему почти за месяц до появления саамской петиции −26 января 1920 года — газета «Афтенпостен» уже приводила ее содержание и писала, что она была принята? Насколько повлияло на послание то, что составлялось оно в Норвегии, куда население бежало от очередного вторжения финнов? Каков уровень репрезентативности данного документа, если известно, что беженцы из России ютились по хуторам и поселкам, отстоявшим друг от друга на десятки километров, и вряд ли собрались бы все вместе, чтобы его принять? Насколько он вообще достоверен, учитывая, что у приграничного населения существовали не только пронорвежские, но и профинские, и прорусские симпатии? Ответов нет. Но размышления над ситуацией неизбежно приводят к мысли, что «народное» волеизъявление было умело инспирировано Норвегией.

Впрочем, даже сделавшись норвежскими гражданами, пазрецкие лопари совершенно необязательно продолжали бы ловить семгу на своих исконных местах. Деятели секретного пограничного комитета считали, что в качестве компенсации за честь принять в свое подданство Норвегия должна получить их рыбные привилегии. В протоколах заседаний комитета подчеркивалось, что «это права, которые сколтсаамы... имеют на красную рыбу в части... рыбных мест при впадении реки Пасвик в Бекфьорд и в Ярфьорде».

Но планам норвежских властей относительно расширения территории не суждено было сбыться. На мирной конференции в Версале их требования даже не рассматривались. Потом, когда на севере России рухнула белая власть и пришли красные, Норвегия не успела договориться с ними по этому вопросу. 14 октября 1920 года в Тарту состоялось подписание мирного договора между РСФСР и Финляндией, согласно которому район Печенги, в том числе и Пазрека, отошел финнам. По договору пазрецким саамам предоставлялась возможность в течение года покинуть обжитые еще их далекими предками места и переехать в СССР. О правах на лов семги в Норвегии там не говорилось ничего.

Начался заключительный акт драмы. Еще не утратив последних иллюзий относительно вероятных территориальных приобретений, норвежцы отдали проблему семужьих тоней на рассмотрение экспертам-юристам. Профессора Гьелсвик и Лие пришли к выводу, что протокол 1834 года утратил силу из-за смены государственной принадлежности этих мест. Тем не менее они решили, что привилегии саамов все же действуют, поскольку они являются частными, а не государственными и основаны на существовавшей издревле традиции.

Для властей Страны фьордов это был весьма неожиданный взгляд на вещи, и вскоре последовало официальное заявление, гласившее, что вопрос о рыболовных правах «будет разрешаться или в рамках полюбовной договоренности, или после составления закона об их принудительной отмене».

В 1922 году пазрецким саамам впервые запретили промышлять семгу на норвежской территории. Теперь уже Финляндия, руководствуясь своими интересами, попыталась оспорить это решение, ссылаясь на заявление Гьелсвика и Лие. Норвегия ответила, что вопрос снят с повестки дня и обсуждению не подлежит. Норвежский МИД отказался признать Гьелсвика и Лие компетентными лицами и нашел других экспертов, в том числе и губернатора Финнмарка Ривертца, утверждавших, что поскольку норвежские и русские саамы ранее совместно использовали весь этот район, то, следовательно, никаких особых прав ни у кого нет и быть не может.

Однако груз нерешенных проблем был слишком тяжел, и переговоры между Норвегией и Финляндией все-таки состоялись. Открылись они в мае 1922 года все тем же пограничным вопросом. Страна фьордов попробовала убедить Суоми перенести границу поближе к Печенге, в крайнем случае — уступить ей Пазрецкий выступ с Борисоглебским храмом в обмен на какую-либо другую территорию.

Пазрецких саамов теперь уже никто не принимал в расчет. Глава норвежской дипломатической миссии Арильд Хюитфельд, считал, что будет лучше, если они покинут погост у церкви Бориса и Глеба. Свою точку зрения он обосновывал весьма характерным образом: «Сколты... стоят во всех отношениях ниже норвежцев... и с точки зрения социальной, лучше от них освободиться. Безусловно, они, скорее всего, в конце концов вымрут, но это может занять долгое время, а до того они принесут много ущерба, смешиваясь с другим населением страны». Теперь такой подход к делу назвали бы расизмом, но тогда это было в порядке вещей...

Не пожелав уступить норвежцам ни пяди своей новоприобретенной Печенгской земли, финские делегаты, в свою очередь, все активнее поднимали вопрос о семужьих тонях пазрецких саамов. В итоге Норвегия согласилась-таки его рассмотреть. Но только в одном ключе: в рамках заключения двустороннего договора о выкупе саамских прав. Именно этот путь был признан самым быстрым и удобным способом избавиться от надоевшей проблемы.

После некоторых размышлений финны согласились. Был составлен проект договора, по которому Финляндия просила жителей Пазреки письменно отказаться от всех прав в Норвегии. Чтобы определить размер компенсации, подняли статистику вылова саамами семги с 1908-го по 1922 год. Естественно, с учетом всех исторических потрясений, окончательно разрушивших традиционный уклад жизни обитателей Пазрецкого погоста, вылов оказался мизерным. Как и назначенный в соответствии с ним выкуп — 12 тысяч золотых (или 18 тысяч «обычных») крон. Особенно в сравнении с предложенной царскими чиновниками суммой в 300-400 тысяч крон...

Но выбора не было. Семужий лов и без того фактически уже не существовал. В окончательный вариант протокола норвежско-финской пограничной конвенции включили статью № 2, посвященную выкупу. Доверенное лицо саамов Пазреки Дмитрий Калинин от имени своих сородичей отказался от всех прав в Норвегии. На вечные времена!

В сентябре 1925 года Страна фьордов выплатила финскому государству 12 тысяч золотых крон. Предполагалось, что годовые проценты от выкупа будут так или иначе использоваться на улучшение жизни пазрецких жителей. Возможно, так и было на самом деле. Но поскольку сами проценты составляли около 900 крон, а делить их приходилось на 140 человек, никакого значения для Пазрецкой общины это уже не имело. Впрочем, и сама община к тому времени перестала существовать как единый экономический организм, сохранившись с тех пор и до наших дней только как культурно-этническое объединение разрозненных саамских семей. Вот так закончилась борьба за рыбу. Так ушли в прошлое саамские семужьи промыслы в Норвегии, существовавшие задолго до того, как местность, где они осуществлялись, стала норвежской. Так завершилась эта история.

Хотя — завершилась ли? Минули десятилетия, и ныне все возвращается на круги своя. Набирают силу процессы саамского возрождения. Проживающие в Норвегии саамы-сколты судятся с властями в международных судебных инстанциях, доказывая факт имевшей когда-то место дискриминации и отстаивая свои исконные права. Права, в том числе и на семужьи промыслы. Борьба за рыбу продолжается...

Дмитрий Ермолаев, сотрудник Государственного архива Мурманской области

"Мурманский вестник" 11.12.09 г.


главная журнал"СР" газета"РОГ" статьи форум карпомания фото спорт журнал"БР" охота


k®k 2002-2014 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100