Калининградский охотничий клуб


Осенние этюды со старой собакой


Утро туманное

Рассвет зарождался неярко, непразднично. Укутанное в плотную пелену солнце бесформенной розовой лужей растеклось над черным гребнем леса. Плотный туман подполз под самую деревню, затопив картофельники и огороды, спустившиеся к пойменному лугу, и оттуда, от речки, казалось, что избы вереницей неуклюжих барж плывут по белым волнам, поблескивая отволглыми бревнами бортов. Я, наскоро окунувшись, направился, было, к дому и отошел несколько от резвой холодной Никифоры, когда, наколовшись босой ногой на стерню, приостановился. Река уже скрылась в густой сливочной пене, но явно слышались звонкие бубенцы ее веселых струй на крутых излучинах. И, пожалуй, это были единственные звуки в окружающем пространстве. Ни скрипа колодезного журавля, ни гулкого удара бадьи о прогнивший сруб, ни визгливой бабьей перебранки. Я же безмолвным монументом торчал над облаками, невидимый по пояс, с наброшенной на одно плечо, словно тога римского патриция, банной простыней. Деревня безмятежно спала, и я мог беспрепятственно проскочить домой без особого риска оскорбить своим видом целомудренность подслеповатых старушек-соседок.

Потихоньку стало разъяснивать. Калина, разросшаяся у самого крыльца, зажглась коралловым светом спеющих полупрозрачных ягод. Туман, высвободив пожню у дома, забился под нижние лапы елей, когда-то безо всякой фантазии высаженных мною вдоль забора. Легким парком закурилось мокрое крыльцо. Ласточки, выпорхнув из-под крыш, рядками расселись на проводах, словно хористки, готовые пропеть гимн восходящему солнцу...

Идиллическими картинками летнего утра вдоволь насладиться не удалось — застыли босые ноги от показавшейся вдруг ледяной августовской росы. Да и планы поторапливали. Однако отказывать себе в неспешном чаепитии смысла не было. Я зашел в дом. Габи безгрешно спала, вытянувшись поперек дивана и вздрагивая всеми четырьмя лапами. Теперь, в беззаботной и безответственной старости, прозевывать хозяина у нее вошло в обычай. Но не успел я завершить свой завтрак, как собака уже блаженно тянулась, согнув в коленях опущенные на пол передние лапы и вытянув задние на диване. И вот ее ледяной нос тычет меня под локоть, давая понять, что трапезничать в одиночестве не лучшая из моих привычек. Только громкое напоминание, де, тугое брюхо к работе глухо, заставило толстушку обиженно отойти...

Закинув за плечи старенький рюкзачок и ружье, иду к выходу. Забыв о еде, а заодно и обидах, собака лавиной низверглась с высокого крыльца и затопотала на месте, ожидая, пока я запру дверь. Сейчас ей не терпится определить, какое из двух возможных направлений я выберу, чтобы рвануть по кривой в сторону и встретить меня уже освобожденной от лишней энергии и готовой к серьезной работе. Это был странный ритуал, выполняемый ею неукоснительно перед каждым выходом в угодья. Вот и сегодня, определившись, она, смешно подкидывая заметно потяжелевший «турнюр», поскакала к прибрежным кустам с леденящим кровь заревом, способным украсить осенистого выжлеца. В ее голосе слышались одновременно и кураж, и ликование, и победный клич ирокеза. В который раз я устыженно подумал, что не в силах собачий мозг рационально соизмерять оставшиеся молодыми желания с возрастными ограничениями, в чем, скорее всего, и состоит ее счастье. И вправе ли я, проявляя никчемную жалость, подменять предназначение животного щадящими, но пустыми прогулками.

Шли мы полем, шли мы лугом

А тем временем Габи коротким челноком, переходящим в «змейку», шла на сближение. Не доходя метров тридцати до меня, она перешла на «кошачью поступь» и после короткой потяжки стала, чуть отвернув в сторону морду. Редко приходится видеть собаку в таком необычном ракурсе — спереди под острым углом. Явные дефекты располневшей колодки сгладились. Вытянутое вперед и вверх чутье подтянуло подвес на некогда безупречной шее. Приподнятая задняя лапа подобрала живот и даже обозначила небольшой подхват. И завершала «чудное виденье» все та же превосходная голова — вскинутая, сухая, с аристократической горбиной и косо посаженным горящим глазом. Ее нисколько не портила и седина, ярким серебром окаймившая брыли. Кричать не имело смысла, и я махнул рукой, как бы подзывая собаку к себе. Последовал мощный рывок и резкое торможение на выставленных вперед лапах, а два перепела, взлетев над травой, уже спешили с опасного места. Пушистые тельца, усердно работая короткими крыльями, бильярдными шарами разлетелись по сторонам перед самым моим носом и запали в десятке метров от дороги. Вот уж воистину мастерство неизбывно. Скорее всего, воображение несколько подретушировало картину в желании видеть прежнюю Габи, но что тут поделаешь...

со старой собакойМы пошли дальше, и на коротком отрезке до луга Габи сработала еще четырех птичек — пару и двух одиночек.

Я терялся в догадках. На этом поле дичь встречалась только весной. Иной год здесь пережидали половодье дупеля, жалующие в эти места к середине апреля. Их токовые бугорки располагаются ниже, в заливной пойме Немды — притока Волги, куда мы сейчас и направлялись. Поляши-одиночки самозабвенно булькали по утрам в ожидании своих простоватых подружек. Случалось, в лужи под самой деревней плюхались утки, привлеченные квачками моих подсадных. И вдруг такое обилие перепела. Да и полем-то эту пустошь можно назвать лишь по старой памяти. Уже несколько лет ее не касалась рука крестьянина, в былые годы сеявшего здесь разные злаки, предписанные вековой логикой севооборота. Сейчас же повсюду буйство сорной травы, изредка разбавленное то жидким веником ржаных колосьев, то куртинкой клевера или прядкой вики, а то и пучком овсяных метелок. И повсюду хлыстики неприхотливых берез да осин, быстро и алчно освоивших брошенную землю. А еще пустошь поражает обилием мышиной мелюзги, то и дело шныряющей из-под ног. К вечеру сюда на пиршество слетаются болотные луни и плавно кружат, отсвечивая пепельной сединой. Или пустельга то здесь, то там зависнет над унылым быльем, невидимо трепеща крыльями. Это поле памятно и тем, что здесь, в двух минутах ходьбы от крыльца, начался путь в охоту не только самой Габи, но и нескольких ее потомков...

И вот мы в лугах. Основной их массив потянулся на север, вверх по Немде, а наш путь отворачивал на юг, в самую оконечность поймы, где Никифора скромно вливается в Немду. Мелиоративная канава, жирной чертой отделившая только что пройденное поле, почти суха и больше напоминает старую траншею. Пастуший балаган, всякий раз сносимый половодьем, устоял с прошлого года, поскольку луг весной не залило. Безводная весна и жаркое лето иссушили землю, и лишь ржавые метлы конского щавеля стойко возвышаются над выжженной солнцем травой. Выцветшая до мочальной желтизны осока полегла, обнажив причудливый лабиринт между кочками, а бугры дупелиных точков выгорели и потрескались, словно босые пятки деревенской старухи. Столь удручающей картины мне здесь видеть не приходилось. Скорее наоборот, этот клочок от силы в 25 гектаров поражал обилием и разнообразием жизни. В канаве и бочажках полоскались выводки уток, в радужной жиже торфяных лужиц копошились бекасы, а дупель и коростель попадались по всему лугу.

Габи спустилась в канаву и скрылась под нависшим кустарником. Только чавканье лап по мелкой воде позволяло отслеживать ее продвижение. И мне почему-то вспомнилось ее первое купание как раз там, где мы проходили. В том памятном году ей не было полугода, когда она уже вполне освоила луг. Несколько последних дней я водил ее на Немду в надежде приучить плавать, но она, безбоязненно заходя по грудь, плыть ко мне упорно отказывалась. Естественно, я не понуждал. В один из таких дней мы возвращались с реки и приостановились у в ту пору полноводной канавы. Что-то щенка определенно заинтересовало. Габка как бы сползала на передних лапах по откосу и принюхивалась. В следующий момент я услышал всплеск и понял, что она сорвалась в воду. В три прыжка я оказался на берегу и был готов броситься ее спасать. Однако ни в какой помощи малышка не нуждалась. Изо всех силенок колотя лапами по воде, она отнюдь не спешила к спасительному берегу, а целеустремленно плыла вдоль потока.

Это было забавное зрелище, поскольку облепленная ряской, со свисающими с ушей прядями зеленой тины, она живо напоминала кикимору. Тут же выяснилась и причина «экстренного погружения» в пучину. Метрах в пятнадцати впереди собачонки удирал выводок уток. И вот, на глазах у счастливого хозяина, Габи осознанно и целеустремленно преследует дичь. Я даже не успел заметить, в какой момент моя воспитанница перестала «молотить», — она уверенно плыла, положив морду на воду и неслышно перебирая лапами. Утки скрылись за склоненными ветвями ивняка, но собака настойчиво продолжала погоню. Едва она достигла кустов, как из-за них с надсадным кряканьем вылетела старка. Я не мог видеть, насколько близко она подпустила собаку, но та, задрав голову, завертелась волчком, привлеченная крякухой. Утка же, облетев по короткой дуге луг, плюхнулась в траву рядом с отслеживающей ее охотницей. Далее последовал веками отработанный трюк с «перебитым крылом». Моя дуреха, конечно же, «повелась» на эту симуляцию беспомощности, энергично выбралась на берег и было кинулась за «легким» трофеем, но тут же была осажена резким окриком и взята на поводок. Однако в собачьей памяти на всю жизнь отложился ошеломивший ее именно здесь запах дичи...

Каждый выход она упорно начинала поиск с обхода канавы. Не стал исключением и сегодняшний день, одаривший ее встречей с ожиревшим коростелем. Проводив вислоногого взглядом, собака удовлетворенно потрусила чуть впереди. Она уже привыкла, что на этом лугу я не стреляю. Но уже за Никифорой, к устью которой мы подошли, заказник кончится — там все будет не «понарошку». В предвкушении настоящей охоты мы перекурили, зарядились и пошли вброд. Вздымая фейерверки брызг, помощница форсировала мелководье и скрылась в кустах противоположного берега, я же остановился на середине, пережидая поднявшуюся муть, чтобы напиться превосходной речной воды. Не то чтобы меня мучила жажда, но я не упускал случая перехватить несколько глотков чисто для удовольствия.

Не успел я, что говорится, обтереть губ, как короткий, словно жалующийся, взлай Габи донесся из непролазного сплетения ветвей, и тут же я увидел вылетевшего оттуда вальдшнепа. Он летел прямо на меня, но отвернул в сторону и потянул на левый берег Немды. Снятый перед «водопоем» вальтер как бы сам влетел в плечо, и я выстрелил. Подбитая птица винтом вошла в водоворот встречных струй, какое-то время ее, крутя, сносило к моему берегу, а затем медленно повлекло вниз по течению. Выскочившая на выстрел Габи мгновенно оценила ситуацию, обогнала наш трофей берегом и, зайдя в воду, приняла в пасть. Я успел выйти из воды к тому моменту, когда она уже была готова сунуть добычу мне в руки. Птица ее больше не интересовала, и она спешила скорее сбагрить обузу и снова уйти в поиск. С полем, Габуся!

А я, укладывая долгоносика в карман рюкзака, размышлял о своем замечательном выстреле. Как порой без подготовки, непринужденно и верно ты разишь цель, не удручая себя раздумьями о стойке, хвате, взаиморасположении частей твоего бренного тела, упреждениях или стрельбе на обгоне, ведущими в ста случаях из ста к промаху. Ведь все так легко и просто — вскинул и выстрелил. Такие мысли посещают меня чуть ли не при каждой удаче, и уже более полувека я обретаю уверенность, что с этой-то минуты в меткости для меня секретов не осталось. Однако ехидный рассудок безжалостно разбавляет ушатом ледяной никифорской воды чайную ложечку ничем не оправданной эйфории, предлагая для осмысления опять же полувековую статистику. Попал — хорошо, но теперь жди до пятка пустышек.

Между тем, обогнув старицу, мы поднялись к полю, простершемуся вдоль брошенной деревни, и двинулись поперек его к лесу. Кучевые облака громоздились по всему окоему, и солнце, выныривая в редкие окна, не докучало. Ветерок блуждал, казалось, в самых разных направлениях, разнося по сторонам пыль, сбитую сапогами с высохшей травы. Вмиг спина моей Шоколадки стала пепельно-серой, а на моих зубах неприятно заскрипело.

Слева по ходу уютным островком виднелась рощица молодых берез, подковой окружившая, судя по всему, рукотворную лужу, метров двенадцати в диаметре. Я люблю перекурить там пяток минут в теньке у воды. Перед этим доморощенным прудом, как раз в створе подковы, высились два холмика. Уже несколько лет как они буйно заросли кипреем, достигающим здесь, на тучной и влажной почве, циклопических размеров. Издалека полусферические клумбы цветущего иван-чая, колеблемые ветром, напоминают нежно-сиреневое облако, безнадежно мечущееся в зелени белоствольных берез. Сейчас же, ближе к осени, растения не поражают глаз, лишь витые кисти шелковистой кудели напоминают о былом буйстве цветения. Ярко-зеленая трава и свежая листва поразительным образом контрастируют здесь с угнетенной растительностью поля. И даже фасад близкого леса, уже охваченный красками осени, видится неестественно привнесенным с картины иного сезона.

Чудеса, да и только!

Габи, заметив, что я свернул, тоже сменила курс и первой вошла в этот своеобразный оазис. Через мгновенье она уже стояла, наполовину скрытая кустом. Приподнятая задняя лапа и напряженная «сигарка» исключали всякую ошибку. Нас разделяли полтора десятка метров, и я не стал мешкать с подходом. Подскочив, легонько хлопнул глухню по попе. Вальдшнеп вылетел, едва собака начала вламываться в куст, пометался, лавируя меж стволов, и понесся к деревне. Да, к моему поспешному дуплету птица отнеслась неприязненно, дважды резко сменив направление полета. Счет промахам пошел. Я присел в тени на один из кряжей, беспорядочно разбросанных повсюду вездесущими современными дровосеками. Габи, еще разгоряченная запахом, сновала поблизости, но вдруг, посмотрев на меня и поймав ответный взгляд, направилась к воде.

Это показалось странным, поскольку она еще с прошлого сезона не упускает возможности прилечь при любой заминке. Я последовал за ней. Остановившись над урезом воды, наполовину скрытая приводной растительностью, собака раздумчиво тянула воздух с разных сторон водоема. Похлопав Габи, я сделал круговое движение рукой, что означало приказ обойти водоем по периметру. Она разучила команду «кругом» еще в детстве на Таганке, нарезая круги вокруг пруда под Ново-Спасским монастырем и отмечая стойками встреченных уток, чем вызывала восхищение приятелей-собачников и восторг досужих зрителей. Сейчас же она, игнорируя мои телодвижения, неуклюже спустилась в воду и стала вплавь пересекать прудик по диагонали. Она уже натужно выбиралась на плавун, проваливаясь то одной, то другой лапой, когда из камышей перед ней поднялся выводок свистунков.

Утки стали уходить к лесу, но, развернувшись, взяли курс на Немду и потянули чуть выше березок. Близкий встречный выстрел, как и следовало ожидать, ушел в чисто небо, зато второй — боковой — пришелся по крайнему чирку, и тот рухнул прямо в куртину кипрея, подняв облачко белого пуха. Статистика промахов рушилась на глазах. А бедная моя Габуся корячилась в плавуне, пытаясь развернуться к воде. Вне всякого сомнения, она видела мой успех и всеми силами стремилась скорее «пожамкать» трофей. Неимоверным усилием она вырвалась из отвратительных скользких пут и свалилась, уйдя в воду с головой. Горькое это зрелище до боли сжало сердце, и самые страшные мысли закрутились в сознании. Но вот моя Радость вознеслась над поверхностью, потрясла головой и, отфыркиваясь, поплыла к месту падения птицы. Подбежав, я помог старушке выбраться и уж было вознамерился приласкать ее да приголубить, но она, отринув мои сантименты, а заодно и меня самого, скрылась в чащобе иван-чая. Я обошел холмик, перезарядил старичка вальтера и шарил глазом по травке в поисках приятного местечка для перекура.

Какое-то шевеление совсем близко от меня привлекло внимание, и тут же из зарослей показалась голова Габи с безумно горящими глазами. Уши ее чуть ли не разметались по лапам, и стало понятно, что собака застыла в низкой стойке с почти лежащей на лапах головой и высоко поднятыми лопатками. В этот момент с басовитым кряканьем в двух метрах от меня снялась птица. Понятно, Габуська преследовала подранка чирка, но прямо от меня улетал... дупель. Признаюсь, уверенность, скорее, спокойная убежденность, что он не уйдет, управляла дальнейшими моими действиями. Единственный раз в жизни я руководствовался той слабой теорией, что каким-то чудом задержалась в мозгу. В «замедленном» изложении мысль моя двигалась, как по знакомой прописи: цель строго угонная, не выцеливай, накрой стволами и жми на спуск. Конечно же, заматеревшая красная дичина тут же была доставлена моей дорогой помощницей и водворена в рюкзачок.

Но не успел я застегнуть пряжки клапана, как увидел чирка, лежащего рядом с тем местом, где только что демонстрировала полулежачую стойку моя красотка. Ну и чудны дела твои, Господи! Ситуация требовала срочного осмысления, и я, убрав очередной трофей, тут же возлег на мягкую от избытка влаги травку. Счастливая собака каталась на спине, всей своей беспечной позой демонстрируя полное довольство выполненным долгом. По всему выходило, что Габи причуяла дупеля с найденным чирком в зубах и стала, бросив его рядом.

Припомнилось, что примерно такую же работу я наблюдал на охоте по тетеревиным выводкам. Как-то, поднося сбитого тетерева, она вдруг застыла с трофеем во рту, опустив морду чуть не колом в землю. Мы с приятелем, отдуплетившись, стояли и перезаряжали ружья. Выводок, как мы были уверены, разлетелся после нашей стрельбы. «Балуй!» — прикрикнул я на тогда еще совсем юную Габку. В ответ на мой крик из травы раздался приглушенный треск крыльев, и тут же последовал бросок Габи. Она, не выпуская из пасти поноску, удерживала кого-то передними лапами. Еще пестрого петушка едва удалось разглядеть под плотным сплетением клевера, притормозившим его подъем. И только я сунул руку под траву в желании извлечь бедолагу, как сразу же собака бросила трофей и весьма активно попыталась опередить меня в овладении добычей. Разгоряченную помощницу придержал компаньон, а высвобожденный мною из цепких пут целый и невредимый петушок благополучно улетел на призывное квохтанье старки.

Но более удивительно было другое — откуда здесь взялся дупель? Они улетают из этих мест в самом начале августа, и мне ни разу не довелось встретить птичек в сезон охоты, несмотря на льготные сроки открытия. К тому же место здесь возвышенное и отдаленное от лугов. Я не смог объяснить столь необычную встречу, а потому и не стал строить догадок.

Однако нельзя было остаться равнодушным к необычной удачливости сегодняшней стрельбы! Как ни крути, а три — три, да и разнообразие трофеев, прямо сказать, нечастое. А еще далеко не вечер. Прямо чудеса в решете.

Вдоль кромки леса

Выйдя к лесу, мы двинулись по его кромке в обход многочисленных полей, уже несколько лет как запущенных. Здесь еще сохранилось некое подобие дороги, набитой когда-то гусеничными тракторами, но уже изрядно заросшей неприхотливой растительностью, впрочем, пока не очень мешающей довольно комфортному передвижению. Несмотря на сушь, лиственная часть леса, в основном, оставалась первозданно зеленой. Некоторую пестроту придавали изъязвленная красно-коричневой сыпью листва рябины, ее ярко-оранжевые грозди да отдельные бледно-желтые пряди на березах.

Мы уже прошли с километр, когда впереди показался прогал в межнике, разделяющем соседние поля. Опыт подсказывал, что подобные вырубки особо привлекательны для самой разнообразной дичи. И рябчик, и тетерев, и глухарь частенько посещают такие разрывы в местах соединения межника с лесным массивом. Предчувствие не обмануло, однако такой встречи я не ожидал. Стоило нам с Габи показаться в створе просеки, как вся она заполнилась слетающими с деревьев птицами. О стрельбе не могло быть и речи, поскольку до ближайших из них было не менее сотни метров, но все новые продолжали сниматься с каждым моим шагом. Это были витютни, или, как их здесь называют, витюги. Не хочется фантазировать, но мне показалось, что их далеко за сотню. Все они улетали на следующее поле и сворачивали к лесу, скрываясь из вида, а я смотрел им вслед с интересом, не замутненным и толикой сожаления. Наверное, наши собаки тоже воспитывают своих владельцев, хотя бы в части сдержанного отношения к случайной дичи...

Именно в этот момент моих умозаключений темная стремительная тень, мелькнув над вершинами елей, молнией пересекла прогал и чуть с угона скользнула по одному из отставших голубей. Витюг, осаженный невидимой силой, просел, а налетчик, словно промахнувшись, по инерции проскочил вперед и вверх. Но тут же над жертвой, безвольно подломившей крылья, взорвалось облачко пера, развернулось ажурным веером и поплыло к земле. Неопознанный хищник в немыслимом вольте через голову обратился светлой грудью вверх, налету закогтил уже поверженную добычу и, став на крыло, спланировал с ней за ближайшие кусты. Воображение дорисовало картину кровавого, но заслуженного пира. Я будто воочию видел желтый глаз пернатого охотника, сторожко озирающий округу, его широко расставленные лапы, одна из которых стальными когтями сжимает еще трепещущую жертву, изогнутый клюв, изготовившийся раздирать горячую плоть... «Нет безобразья в природе...», как подметил поэт-охотник. Но главное, я стал свидетелем этой страстной фланговой атаки; даже издали в мощном вращении (именно вращении!) крыльев ощущался форсаж, угадывались выверенность броска и неотвратимость исхода.

Из чувства солидарности мы с Габи вышли из прогала и двинулись в обход межника. Наш путь удлинился, но не хотелось помешать удачливому коллеге насладиться своим охотничьим триумфом. Справа простиралось запущенное поле с полегшей грубой травой, среди которой горделиво возвышались рослые кусты пижмы, увенчанные розетками упругих желтых таблеток. Изредка яркие островки шелковистой низкорослой травки разбавляли скудость пейзажа, выдавая близость подпочвенных вод, но, в общем, ничто не радовало глаз в этом скучном однообразии. Зато слева откос межника, устланный хвойной подстилкой или поросший сизым ягелем, приковывал взгляд. Заломленная медведем рябина с объеденной ягодой. Муравейник, гигантским конусом вписавшийся в пространство между тремя наклонно растущими березами и словно раздвинувший их. Заросли ландыша с полегшим листом, поражающего обилием крупных оранжевых плодов, гирляндами свисающих с высоких цветоножек. Высыпки моховиков-переростков с потрескавшимися от жары шляпками, напоминающими узорные панцири черепашек. Выползшие из межника языки брусничника, прячущего в лакированной листве ущербные гроздочки иссохшей мелкой ягоды...

Однако пристальное внимание к живой натуре слева отвлекло меня от собаки, которая работала как раз в поле. Я проворонил момент, когда Габи прихватила запах, но поймал ее взглядом во время энергичной потяжки и невольно прибавил шагу. Собака двигалась перебежками, приостанавливаясь и явно удерживая на чутье объект внимания, что было весьма непросто при строго боковом ветре. Сколько же изящества и грации было в потяжках животного, в горделивом поставе головы! Какую неуемную страсть выдавали нервно подрагивающие крылья носа, зависшая на полушаге лапа, бешено движущаяся и вдруг замирающая сигарка!

И уж совсем легко было персонифицировать беглеца — так частенько спасается одиночка-тетерев, предпочитая бег полету. Я не могу объяснить причин такого преферанса. Причем, бывало, петух оказывался завидным стайером. Вот и сейчас мы оставили позади добрую сотню метров, а конца нашей гонке не предвиделось. Я, уже изрядно запыхавшийся, ожидал от Габи определенного маневра, успешно освоенного и не раз примененного ею на практике. Но моя умница не спешила показывать мастер-класс.

Она, казалось, покорно приняла правила игры, предложенные лидером, да и тетерев, судя по всему, не чувствовал дискомфорта от ненавязчивого преследования. Впереди, по курсу, на небольшой чистинке высилась груда валунов, свезенных сюда еще во времена освоения полей, и мы неуклонно приближались к ней. Немного не доходя естественной преграды, моя старушенция, одарив меня быстрым взглядом, галопом поскакала вокруг и, обогнув ее, пошла встречным курсом, резко затормозив после нескольких прыжков. Наконец-то, родная! Вот он — долгожданный «обходной маневр», которому невозможно обучить, но который презентуется Судьбой далеко не каждой легавой. Черныш, растерянный от появления собаки перед собой, взмыл в небесную синь свечой ровнехонько между мной и Габи. Так из-под легаша поднимается фазан в колючих зарослях, зависая на миг в апогее взлета и являя собой не очень сложную цель. Упал наш беглец в ту же точку, откуда воспарил. Опять мастерице не обломилось «пожамкать» подранка. Убирая петуха, подумалось: «Прямо день снайпера!»

Лес, из которого вынудили уйти

Обогнув межник, мы пошли в обратном направлении и вскоре свернули в лес по старой лесовозке. Только здесь я почувствовал себя в родной стихии, да и Габи явно предпочитала лесные угодья всем прочим.

Обаяние дикого, дремучего леса я ощутил в самом раннем детстве, и оно не отпускает меня уже более шести десятков лет. Тогда, в послевоенные годы, меня отправляли за 600 км от Москвы в маленький городишко Себеж, где все каникулы мы фактически проводили в тайге с местной ребятней. Исконно городской житель, я называю лес «своим», подобно аборигенам, считающим своими степи и пустыни, горы, моря или величественные равнинные реки. И, скорее всего, туркмен, скачущий среди постоянно движущихся барханов, якут, направляющий нарты по ледяному безмолвию тундры, или помор, борющийся с волнами сурового моря, испытывают созвучные чувства в отношении окружающей природы и вряд ли захотят поменяться друг с другом местными красотами. Впоследствии, объездив страну вдоль и поперек, я лишь утвердился в неизбывности своей привязанности к лесному пейзажу. Меня всегда подавляли величие и однообразие что безводной пустыни, что огромных водных пространств, неоглядного травостоя или нагромождения каменных громад. Даже пойменные луга, казалось бы, дорогие сердцу любого легашатника, очень быстро начинают удручать бессменностью картинки перед глазами. Другое дело лес...

со старой собакойЯ не раз ловил себя на мысли, что здесь реальный мир отступает, а иллюзия сказки опутывает меня, обволакивает паутиной когда-то услышанных легенд, сковывает латами сказочных образов и ведет путем, сформированным еще детским сознанием, не позволяя быть собою сегодняшним, т.е. не соответствующим этому состоянию. Душа, освобожденная от необходимости мимикрии, раскрывается навстречу простым и понятным радостям: от столба рассеянного света между стволами, от влажного прикосновения ветерка, от запаха разогретой живицы, от глотка воды из неприметного ручья...

Вот и сейчас с каждым шагом картинка меняется, и даже небо, видимое фрагментами над узким коридором дороги, не кажется уныло безбрежным, красуясь то лубочной синевой, то слепящей клубящейся белизной. Бронзовые стволы строевых сосен с натеками «засахаренной» смолы на комлях торчат оплывающими свечами из зарослей сиреневого вереска. И лишь высоко задрав голову, можно увидеть их словно подернутые патиной кроны, раскачивающиеся в небе. А чуть дальше мрачные, почти черные ели, скованные вековой дремой, распластали над густым черничником пятиметровые лапы, увешанные бородами сизых лишайников. А ниже, в болотце, ели уже вязнут в изумрудном сфагновом мхе, поглотившем не только пни, но и стволы упавших когда-то деревьев. Дорога карабкается на взгорок, и взору открывается белоствольная роща, манящая зеленой прохладой неумолчно шелестящей листвы. В развилке массивный валун, основательно всосанный почвой; чем не былинный горюч камень: «Направо пойдешь...» Выбирать не нужно — дороги, охватив рощу, сойдутся на давней вырубке с одинокой засохшей сосной. За вырубкой остатки беломошного бора с островками брусничника и стройными пирамидками можжевельника. Местами скопления молодых елочек заполняют пустоты между соснами-исполинами.

За одним из ельничков промелькнула Габи и тут же скрылась. Заплутавшийся ветерок суетливо шныряет между стволами и отчаянно путает собаку. Но она, подчиняясь внутренним ощущениям, выписывает рациональные восьмерки с центром симметрии на дороге вблизи меня. И снова этот сколь долгожданный, столь и неожиданный короткий взлай, прозвучавший будто возглас удивления. Шумно поднявшийся глухарь сел на ближайшую сосну и вытянул шею в сторону появившейся под ним Габи. Собака и я по отношению к мошнику находились примерно под прямым углом. Оценив диспозицию, Габи по радиусу стала обходить дерево, не сводя глаз с птицы и не забывая отдавать голос. Петух, сидящий ко мне вполоборота, развернулся хвостом и, перебирая ногами, бочком прошелся туда-сюда по ветке. Собака, припав на задние лапы, методично гавкала.

До завидной добычи было не дальше тридцати метров, но со своего места семеркой я не надеялся даже сбить гиганта на землю. Стрелять нужно бы в шею, которую мне не было видно, однако несколько елочек позволяли, пригнувшись, незаметно переместиться вбок. Я уж заканчивал маневр, радуясь про себя за собачку, которой, судя по всему, все-таки удастся «пожамкать» добычу, когда на дорогу с истеричным лаем выскочила черно-белая дворняжка и вслед за этим из леса раздались сразу несколько голосов, зовущих это несуразное существо к себе. Глухарь снялся и скрылся за деревьями в тот момент, когда я разгибался. А Моню или Маню не так-то легко было сманить. Увидев себе подобное существо, она бесшабашно ринулась в атаку, однако оскаленные зубы и басовитый рык расстроенной бабы Гаши призвали скандалистку к благоразумию.

Встреченные на тропе люди всегда повергали меня в уныние, ибо лишали охоту, в моем представлении, присущей ей интимности, к тому же голосов в округе прибавилось. Мы круто свернули к дому. На выходе в поле Габи подняла выводок рябчиков, из которого две пташки уселись в основании ветки очень удобно для выстрела. Все-таки старушке удалось «пожамкать» одну из них, упавшую подранком. Солнце миновало северный зенит, шесть часов ходьбы я счел вполне достаточными для двух пожилых охотников. Жаль только, что по лесу мы прошли всего с километр.

В. Жибаровский

"Охота и Рыбалка XXI век № 8,9 - 2008 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100