Калининградский охотничий клуб


Охоты с опасностями
и охоты с приключениями


Недавно в издательстве "Физкультура и спорт" вышла книга С. А. Русанова "Семьдесят лет охоты" (М., 1987). Известный специалист, профессор, доктор медицинских наук, он начал самостоятельно охотиться с 16 лет. Его книга - яркий рассказ о том, как он стал охотником, о поразительных удачах и обидных неудачах, о ружьях и собаках... Написанная с большим знанием дела, содержащая множество полезных сведений, книга С. А. Русанова читается с неослабевающим интересом.

В настоящем номере мы перепечатываем (с некоторыми сокращениями) одну из глав, в которой автор рассказывает об опасностях, подстерегающих людей на охоте.

Опасным для охотника могут быть огнестрельное оружие и силы природы - "факторы внешней среды". Я пережил опасности и того и другого рода.

фото В. ЛяпинаМой отец, сам педантично осторожный в обращении с ружьем и так жестко прививавший осторожность мне, однажды, забыв разрядить ружье, чуть не убил меня нечаянным выстрелом. Мы охотились осенью на Усманке и присели отдохнуть у ольховых кустов. Подошел пастух, попросил закурить и уселся рядом, тоже спиною к ольхе. Немного погодя я встал, на минуту отошел за куст и, подходя обратно, услышал, что отец объясняет пастуху действие бескурковки. "Вот это - предохранитель, сейчас он заперт; чтобы выстрелить, нужно его сдвинуть вперед, вот так" ...А ружье лежит у отца на сгибе левого локтя, направленное стволами прямо в мой живот. И я вижу: его большой палец в тонкой кожаной перчатке скользит по пластинке предохранителя, а остальные пальцы, непроизвольно ища опоры, легли на скобу и спусковые крючки. Я успел метнуться в сторону. Меня тут же оглушил гром двух, слившихся в один, выстрелов и окутало облако дыма. Ружье отлетело в траву, отец и пастух замерли, не решаясь глянуть назад. Отец не скоро опомнился от испуга и долго ругал себя старым дураком, досталось заодно и безвинному пастуху. В тот день мы больше не охотились.

Второй опасный для меня выстрел сделала мадам П.- "полубянская Диана". Ко мне на перекресток дорог близко вышел гонный заяц. Я выстрелил и уже нагнулся к убитому, как вдруг меня словно бы сильно ударили палкой по голени. Я вскрикнул и сел. Это мадам пальнула по моему зайцу из-за поворота дороги с расстояния примерно пятидесяти метров. В ногу попали две дробины "зайчатника", одна только ушибла, другая пробила кожу. Из круглой дырочки сочилась кровь. Папа, ощупав голень, сказал:

- Пустяки, вот она, сидит в подкожной клетчатке. Можешь ходить, если вытерпишь...

Ранку обмыли водкой, завязали чистым платком, и я, хотя и прихрамывая, охотился до вечера и взял еще одного зайца. Виновница оправдывалась тем, что не видела меня за кустом, а в зайца выстрелила, "чтобы он не убежал". Не знаю, что ей в сторонке говорили отец и Янушевский. Этой дамы давным-давно нет на свете, а дробина и сейчас катается у меня под кожей.

Третий случай был связан с нарушением одного из основных правил обращения с оружием. Мы - Ф. И. Веневитинов, я и один мало нам знакомый охотник, человек уже пожилой,- вернулись с утренней зари на кордон к Петру Трущинскому. Позавтракав, оба мои компаньона улеглись спать. Я сел на лавку в красный угол (под иконами) и сам не заметил, как тоже уснул. Разбудил меня грохот и что-то посыпавшееся мне на голову. Комната была наполнена дымом, в нем едва виднелась фигура мальчика, державшего в руках ружье. Наш пожилой компаньон повесил его на стенку, не разрядив; пастушонок, войдя со двора, снял ружье с гвоздя, взвел курок да и бахнул, нацелив в главный образ "Спаса нерукотворного". Меня засыпало стеклом и облило маслом из разбитой лампады. Мальчишку, конечно, ругали на чем свет стоит, а Петр, по-видимому, где-то "за сценой" даже поучил его ремнем. По чистой же совести следовало отстегать хозяина ружья.

Помимо этих случаев, угрожавших моей собственной жизни, мне известен ряд неосмотрительных выстрелов, приведших к тяжелому ранению или гибели человека. Не буду их перечислять и описывать - они связаны в основном с грубыми нарушениями регламента облавной охоты. Виновником (или жертвой) рокового выстрела обычно оказывался тот, кто обязательный инструктаж перед началом облавы воспринял как скучную формальность, не понимая, что за каждым нарушением правил таится смерть.

Опасные положения часто возникают на обширных водоемах. Упасть с лодки или опрокинуть ее очень легко - достаточно забыть об осторожности. Хорошо, если дело ограничится холодной ванной. Я знал одного охотника, который утонул в мелкой (по колено) воде; но он еще на базе крепко выпил, а затем добавил. Другой мой знакомый также погиб, вывалившись из лодки, но при исключительных обстоятельствах. Бедняга, очевидно, "проверял" чей-то вентерь и, втыкая хвостовую пичку, сильно налег на косо отломившийся конец. Тело так и осталось под водой, наколотое на пичку.

Главная же опасность, подстерегающая на большой воде - буря. Старые астраханские охотники до сих пор вспоминают гибель группы своих товарищей, которые утонули в свирепую моряну в середине шестидесятых годов. Они охотились в дельте Волги оставив грузовую машину у конца длинной, в несколько километров, узкой косы. Поднялся сильный ветер с моря, вода быстро прибывала, дичь пошла тучами. Охотники, надо думать, увлеклись стрельбой и спохватились поздно. А мотор старенького грузовика видимо, уже не завелся. Небывало высоко поднятая бурей вода скрыла машину полностью.

В ноябре 1968 года в опасное положение однажды попали и мы - примерно там же. Уже начались сильные утренние заморозки, из-за образовавшегося льда не везде можно было проехать на лодке, но охота шла неплохо, только ездить приходилось далеко - на глубокие плесы километров за семь от базы, вниз по течению. В последний день поехали втроем. Погода ночью изменилась, потеплело, пал туман, потом при полном безветрии полил мелкий дождь. На заре, понятно, птица не летала. Когда полностью рассвело, дождик унялся, развеялся туман, а я так и не видел ничего, кроме стайки усатых синиц - одной из местных достопримечательностей. Чудесные птички бесстрашно порхали и лазили по тростникам у самого куласа, добывая пищу. В десятом часу вдруг послышался сильный, быстро приближающийся шум, и через пару минут с востока налетел шторм, да такой, что тростники разом пригнуло к самой воде.

И почти тут же пошла дичь - много дичи. К одиннадцати часам я взял восемь разных уток; птица летела все чаще, явно началась большая охота - хватило бы патронов! Но неожиданно подъехавший сын решительно потребовал: немедленно домой, ветер начинает поворачивать к северу, усиливается. Задержимся - не доберемся до базы: задует встречный ветер, погонит в море, укрытия вблизи нет, да и ночевать страшно - возможен мороз, по льду не пробьемся, а назавтра утром придет катер забирать охотников с базы...

Опомнившись от горячки охоты, я не стал возражать. Мы насилу сняли мои чучела, подъехали к брату и пустились в обратный путь. Сын предсказал точно; к счастью, ветер подул навстречу, когда до базы оставался всего километр. Но каких усилий он потребовал от меня в мои шестьдесят шесть лет! Стоять в куласе приходилось, согнувшись в три погибели, чтобы меньше парусить, а пластмассовая посудина с ее ничтожной инерцией выходила из повиновения, едва шест отрывался от дна. Закрутилась непроглядная метель, сразу настолько похолодало, что алюминиевый шест покрылся ледяной коркой и примерзал к рукавицам. Несладко было и дичи - она так запряталась, что одного матерого селезня я едва не подмял под кулас, ткнувшийся в кустик кундрака.

Больше часа понадобилось нам на этот последний километр. Приехав к брандвахте, я и брат еле-еле выбрались из куласов. Тяжело пришлось и остальным охотникам, но они не очень удалялись от базы и все, кроме двоих, вернулись раньше нас. Но двое забрались далеко в одноместных куласах и хотя возвращались почти по ветру, но один человек моего возраста прибыл только ночью. А у его молодого спутника лодка опрокинулась, и он в мокрой одежде остался сидеть на узкой и топкой бровке банки в километре с лишним от базы. Хорошо, что у него не подмок карманный фонарик, по огоньку и нашел его егерь, поехавший на розыски на моторной лодке. К утру мороз усилился, и катер из Астрахани едва пробился к базе сквозь льды.

Случалось мне и прежде попадать в бурю, притом такую, что гнать лодку против ветра было немыслимо, а ехать поперек волны значило идти на верную смерть. Но происходило это на водоемах, не столь обширных, где в отличие от Волжской дельты человек мог без особого риска отдаться на волю ветра. Одну такую бурю я вспоминаю даже с удовольствием и не без гордости. В 1923 году на разливе Дона мы охотились километрах в шести ниже Жировского леса вдвоем с местным старым рыбаком и охотником, которому было уже за семьдесят. Два куреня стояли у нас почти посреди разлива между Погоновым озером и Доном. Поехали с ночевкой, на вечерней заре взяли по селезню и, не съезжаясь, легли спать в лодках.

К рассвету поднялся низовой (южный) ветер, настолько сильный, что не позволял высадить уток. Взошло солнце, ветер крепчал, дул против течения, создавая толчею высоких волн. Шалаш совсем растрепало, валило на бок, он уже плохо удерживал лодку. Оставалось бросить давно опрокинувшиеся чучела и уплыть по ветру к двум большим кустам, довольно высоко поднимавшимся из воды. Иван Петрович уже перебрался к ним, привязал лодку к ветке; то же сделал и я. Решили ждать - может быть, к полудню притихнет. Куда там! Буря ревела все сильнее. Стало ясно: ветер если и "убьется", то не раньше вечерней зари, а волны начали захлестывать через борта привязанных лодок, да и вода, подпираемая ветром, быстро прибывала. Старик мой совсем пал духом,

- Эх, Андреич! - сказал он, когда в лодки особенно сильно захлестнуло.- Прости ты меня, старого дурака! Загубил я твою молодую жизнь! Нам бы сразу, по темному, сняться - успели бы поперек ветра переехать Погоново.

Мне положение не казалось безнадежным, я предложил отвязаться и гнать лодки в Жировский лес, а там, в затишье, повернем вдоль берега к хуторам.

- Оно бы верно, да силенка у меня не прежняя, не управлю, развернет боком - и аминь.

Действительно, в такую бурю, чтобы удерживать лодку точно по курсу, требовались и сила и ловкость, но я на себя крепко надеялся:

- Так переходите ко мне, доедем. А лодка ваша привязана надежно, никуда не денется.

Я тщательно вычерпал воду, дед перебрался в мой челн со всем своим скарбом, уселся на днище, и мы помчались - да как! У меня и тревога прошла, даже весело стало удерживать боковые рывки лодки, во весь рост стоя на корме, то высоко взлетающей на кипучей, сверкающей под солнцем волне, то падающей с нее. А слушая старика, трудно было не рассмеяться: все особо острые моменты он отмечал популярным российским трехсловием, не забывая тут же покаяться. Звучало это так: "Ах, трам-тара-рам, прости меня, господи, согрешил я перед тобою!" Через полчала лодка влетела в лес и спокойно поплыла между деревьями к берегу и вдоль него к дому.

В опасных ситуациях необходимость бороться за жизнь избавляет от чувства страха. Зато очень страшно становится, когда сознаешь свое полное бессилие перед грозной опасностью. В 1955 году поздней осенью на Большой Волге егерь в моторной лодке привез меня к засидке - железной бочке, укрепленной среди огромного плеса на вбитых в дно столбах. Сам он уехал к острову под ветер за километр с лишним, предупредив, что убитую дичь пригонит к нему. Край бочки возвышался над водою сантиметров на тридцать и был замаскирован привязанными к нему ветками, а в бочке стояла скамеечка. Ветер развел на плесе порядочную волну, дичи летело немного - только нырковые утки. Я взял лишь чернеть и лутка, подсевших к чучелам, больше и стрелять не пришлось.

А ветер, постепенно усиливаясь, перешел в бурю, волны ударяя о бочку у меня за спиной, перехлестывали через борт. Не успел я оглянуться, как под ногами набралось ведра два воды. А вскоре началось кое-что пострашнее - бочка началась качаться, с каждым ударом волны наклоняясь все больше и больше. Стало невесело: глубина здесь достигала двух метров. Я принялся кричать, стрелять частыми дублетами, но моторка не показывалась. А потом у меня, как говорят, "гайка отдалась" - вот-вот все сооружение ляжет на бок и затонет, набухшее дерево не удержит его на плаву. Я уже потерял надежду на спасение, когда меня окликнули сзади. Егерь давно сообразил, что дело плохо, но у него отказал мотор, пришлось на веслах по камышам объехать весь плес до его подветренной кромки и оттуда уже спуститься ко мне по ветру. Покачав бочку рукой, парень только свистнул. Выгребать против бури не было никакой возможности, мы уехали к острову и сидели там до вечера, пока не стихло.

Под Октябрьские праздники 1923 года мы с отцом пришли в пансионат на Песковатке, уже закрытый на зиму. У сторожа, дяди Семена, предполагали остановиться и оба выходных дня посвятить вальдшнепам - они могли еще остаться в пойменных ольшаниках. С вечера захолодало, ночью поднялась метель, снегу навалило по щиколотку, а к рассвету вызвездило и ударил крепкий мороз. О вальдшнепах нечего было и думать. Мы решили отстоять утренний утиный перелет на реке Воронеж и вернуться в город.

Когда дошли до места, Мордан уже начал поджимать мерзнущие лапы. Зарею стрелять нам не пришлось. Встало солнце, мы уже уходили от воды, когда увидели одинокого чирка, низко летевшего над Стрелкой - нешироким, мелким, но очень быстрым протоком, отходящим от основного русла реки и снова соединяющимся с ним километра на два ниже. Чирок как будто опустился на Стрелку за кусты, и отец - он был в сапогах - пошел искать его. Я же, обутый в солдатские башмаки с длинными шерстяными чулками, мог подойти только к началу Стрелки. Из кустов под берегом взлетел кряковый селезень и после выстрела свалился в воду. Мордан, бросившись в проток прямо с мороза, взвыл, но доплыл до матерого, схватил его и выскочил на другой берег - туда было ближе. Там собака бегала с птицей в зубах, не решаясь снова лезть в воду, потом вместе с селезнем забилась под стог.

Перейти Стрелку вброд? Мелко, но все же по колено, так что и отец залил бы свои короткие сапоги. Он тем временем вернулся, не найдя чирка. Посовещались и решили: мне надеть ботинки на босу ногу, чтобы не пораниться о камни и раковины, а брюки подсучить повыше. Мокрые башмаки - не беда, если обуты на толстый сухой чулок. Оставив отцу ружье и чулки, я уже почти перешел Стрелку - осталось чуть больше метра. Тут обнаружилось, что под самым берегом течение прорыло канаву глубиною мне по пояс. Немного в стороне из берегового обрывчика торчали над водою корни лозового куста; удалось ухватиться за его ветви, прыгнуть на толстый корень, а с корня на землю. Я швырнул селезня через проток и пустился с Морданом в обратный путь.

Но едва утвердился на том же корне, как он сломался и я обрушился почти вниз головой. Пока вскочил на ноги - промок насквозь. Потоки воды текли с меня, размывая снег до земли, а растерявшийся папа кричал: - Одевай скорее сухие чулки!

...Ну, пожалуй, хватит о приключениях на воде; расскажу о том, как я пострадал от огня. Весной 1940 года, получив четыре дня отгулов, я уехал на Пчевжу. Прилежно и с успехом отохотившись шесть зорь - все с ночевками, я ждал вечернего парохода. Но тут прибыл из Ленинграда хороший мой знакомый, тоже военный хирург П. Н. Острогорский. Он стал меня уговаривать еще раз поехать на ночь вместе с ним.

- Ничего, выспишься. Заночуем у костра, ты спи, я буду подтапливать. А у меня фляжка есть, селедочка в горчичном соусе, колбаса, сыр - организуем отличный пикнет! (Такой он придумал гибрид из слов "пикник" и "банкет".).

Я уступил. Вечерняя заря была слабая, к ночи загудел сильный ветер, но от своей идеи мой товарищ не желал отказываться, и хотя до базы было рукой подать, мы расположились на Солонице - высокой узкой полосе суши между озером Выездой и протоком, ведущим в глухое лесное озеро Карашу. "Пикнет" под старыми дубами удался на славу. Из его жидкой части я принял грамов сто, но мне и этого хватило; плотно закусив, начал засыпать сидя.

- Ложись, ложись, спи! Я буду кочегарить.

Я снял сапоги, подстелил сенца и улегся. Костер грел спину, впереди защищал от холода накинутый полушубок. Спал сладко, проснулся же от жгучей боли. Сено подо мной горело, горел и задник ватных брюк. Я вскочил руками погасил огонь на одежде, но дунул ветер, брюки снова вспыхнули, и так несколько раз. Вода была рядом, я забежал в нее по колено, присел, только тогда проклятая вата перестала гореть. Брюки и кальсоны сзади прогорели насквозь - в дыру пролезла бы голова. Спинка суконной куртки пожелтела и расползлась, полы полушубка покоробило. Не пострадали лишь сапоги, фуражка и патронташ - все это висело на дереве.

Организатор "пикнета", он же истопник, спокойно похрапывал, а огонь по сухой, траве и палым листьям подбирался к нему. Я так разозлился, что хотел и ему дать возможность "погреться", но вовремя одумался и разбудил кочегара. Он не выказал ни малейшего раскаяния.

- Не беда! Не плачь, сейчас пожертвую тебе на погоревший храм! В рюкзаке у него оказались старенькие лыжные брюки и портянки.- На, погорелец, меняй штаны и обувайся.

Ох и промерз же я в этих брюках на утренней заре! Зато поджигателя судьба наказала - он так ничего и не убил, а мне удалось добыть пару чирков и двух гоголей (гоглов - говорят на Волхове). Весь день Острогорский не звал меня иначе, как погорельцем, но, вернувшись в Ленинград, тотчас прислал мне своего каптера, заменившего мои прогоревшие брюки на новенькие.

С. Русанов

"Охота и охотничье хозяйство № 10 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100