Калининградский охотничий клуб


Встреча с медведем-каннибалом


К концу апреля в лесах восточных склонов Среднего Сихотэ-Алиня снежный покров обычно остается лишь на водораздельных хребтах. Там, где горы покрыты темно-хвойными лесами, он может сохраняться в верхней трети южных склонов и значительно ниже по северным экспозициям. Склоны, покрытые мелколиственными лесами, бесснежны до самых вершин. В поймах шуршит под ногами прошлогодняя листва, а русла рек еще горбятся толстослойными наледями, из-под которых доносится гулкий шум вешних струй.

Медведи в эту пору обычно все уже выходят из берлог, и этот период довольно удобно использовать для их учета. Именно в такое время и с такой целью я обследовал заповедные притоки реки Джигитовки. Поднявшись на водораздел между ключом Невидимкой и речкой Большой Лиановой, я неожиданно наткнулся на глубокую колею медвежьего следа. Глубина снега достигала здесь 70 см. Наст подтаял на солнце, и мои снегоступы погружались на 10- 15 см. Медведь же проваливался так глубоко, что местами были видны отпечатки его брюха. По форме провалов нетрудно было определить, что зверь прошел в дневное время с неделю назад. Пересекая прямолинейно водораздел, след спускался в бассейн Большой Лиановой. Пройдя по нему метров сто, я обнаружил раздвоение. Оба следа были крупных размеров. Один шел прямо вниз, другой сворачивал круто вправо. Это напоминало обходной маневр медведя, преследующего жертву. При этом он может пуститься напрямик, - срезая петлю, которую делает преследуемое животное, или же сделать большой обход, чтобы выйти ему наперехват. Такая загадка меня заинтересовала, и я решил сначала пройти по следам в пяту.

Спускаясь по крутому склону бассейна ключа Невидимки, я вскоре заметил на следах кучу медвежьего помета, состоявшего из изюбровой шерсти. Видно было, что зверь съел в последний раз где-то остатки своей или чужой жертвы. Шкуру и кости он обычно поедает, когда от убитого животного больше ничего не остается съедобного. Скоро следы вывели меня к границе снега и потерялись. Я повернул обратно и, немного не дойдя до вершины водораздела, решил остановиться на ночевку.

...В 8 часов утра я уже был готов продолжать поход и, став на снегоступы, по подстывшему за ночь насту очень скоро достиг развилки следов. Спустившись с полкилометра по следу медведя, уходившему прямо вниз, снова обнаруживаю кучку экскрементов, состоящих из кабаньей щетины и осколков ребер этого копытного. Значит звери "обедали" в разных местах! Это еще и еще раз подкрепляло предположение о преследовании одним другого. Через двести метров следы соединились в лощине распадка, где особенно глубокий снег. Наст кое-где выдерживал тяжесть зверей. Но иногда видно было, что медведи шли на прыжках. Вскоре следы вывели меня в устье распадка, где снег кончился, и потерялись. Дальше мне предстояло спускаться поймой Большой Лиановой. В семи километрах ниже этого места, в устье безымянного ключа, должно было находиться кострище от нодьи, у которой мы ночевали в феврале с лесником заповедника Толей Гурбатовым, когда ходили по следу медведя-шатуна. Там осталась хорошая постель из половинок кедровой сушины и две толстые сухие кедровые чурки - как раз для классической нодьи. На пути к зимней нодье мне трижды встречались попутные медвежьи следы крупных размеров, отпечатавшиеся на песке и на оттаявших участках почвы. На рыхлой наледи попался в одном месте встречный след гималайского медведя. Частенько стали встречаться следы изюбра.

К зимней нодье я пришел рано, ночь провел у нее превосходно, а с восходом солнца, приторочив снегоступы поверх рюкзака, снова продолжил свой путь. Идти по пойме было не легче, чем пробираться через частые завалы по заснеженным склонам. Колючие кусты элеутерококка, переплетенные с ветвями жасмина, больно жалили пальцы и ладони. Густые заросли орешника то и дело вставали на пути, заставляя петлять по пойме в поисках более свободного прохода. На каждом шагу встречались поваленные деревья различных пород и часто приходилось снимать громоздкий рюкзак, чтобы пролезть под нависшим стволом. Солнце припекало так, что идти, даже в одной рубашке, было жарко. Вдобавок ко всему начинался клещевой сезон и этих паразитов приходилось одного за другим ловить на шее или отрывать от тела уже впившихся. Миновав два правых ключа, я приближался к месту впадения Малой Лиановой. Пойма здесь достигала почти километровой ширины. Русло петляло где-то посредине этой лесной равнины.

Изрядно умаявшись, я шагал без особой осторожности почти у самого подножья крутого правого склона. Впереди вспорхнул рябчик, приземлился невдалеке на склоне и побежал, шелестя листвою. Заглядевшись на него, я не заметил как наступил на сухую осиновую валежину. Она треснула, издав звук, напоминавший выстрел из мелкокалиберной винтовки. В этот же миг спереди донесся такой шум и треск, словно там вскочил и понесся по чаще мамонт. Вскидывая машинально ружье наизготовку, я увидел сквозь кустарники, метрах в пятидесяти от себя, силуэт большого бегущего медведя. Зверь уходил на махах от склона к руслу наискось от меня. Минуты через две треск и шум неожиданно стихли. Сбросив на землю рюкзак, я осторожно поднялся на склон в надежде увидеть затаившегося медведя. С высоты 15- 17 метров открывался хороший обзор ближайших окрестностей. Отсутствие зеленой листвы позволяло просматривать заросли более чем на 100 метров в округе. Пристально вглядываясь в то место, куда убежал медведь, я не срезу заметил, что у самого подножья склона находилась огромная куча, нагребенная из лесной подстилки.

Так вот оно что! В этом "кургане" должна быть спрятана добыча косолапого - туша кабана или изюбра. Вероятно, "хозяин" спал рядом, охраняя свою "столовую". Значит он не должен убежать далеко от первого же подозрительного шума! Внимательно просматривая все прогалы, присматриваясь к подозрительным, скрытым в кустах черным пятнам земли, я долго обследовал глазами сектор поймы, где должен был затаиться медведь. Слух мой тоже был настороже. Нигде никакого движения! Постепенно бдительность моя притупилась, и я стал, не издавая большого шума, ходить по склону. Он был вдоль и поперек истоптан свежими медвежьими следами. Вот сдвинута с места и переломлена пополам старая осиновая валежина почти 30 см в диаметре; а вот на коре ольхового ствола внизу - поперечные царапины от четырех медвежьих когтей. Такие следы этот хищник может оставить при борьбе с кабаном. Хватая жертву зубами за загривок и придерживая ее за спину одной лапой, он другой старается поймать ствол дерева, чтобы остановить волокущего его на себе кабана.

"Наверное, и здесь задрал кабанчика Топтыгин",- подумал я. Пока шагал взад и вперед по склону, изучая следы звериной битвы и боясь ненароком столкнуть какой-нибудь камень, прошло не менее 20 минут. Дважды до моего слуха доносился еле слышный треск и отдаленный шорох с той стороны, куда ушел медведь. Послушав и присмотревшись, я ничего не заметил и опять отвлекся.

Минуты через три уже отчетливо послышались шорох листвы и треск мелких веточек метрах в восьмидесяти по прямой, перпендикулярной подножью склона. Взглянув в ту сторону, я увидел быстро идущего с остановками большого темной масти бурого медведя. Огибая место своего пиршества на почтительном расстоянии, он шел точно туда, откуда впервые услышал неизвестный шум. Через каждые 10- 15 шагов он останавливался, слушал несколько секунд и снова двигался. К моему следу приблизился точно в том месте, где я оставил рюкзак. Заметив его, не дойдя десяти шагов, зверь сразу же затормозил и заволновался. Метнул свое тело на полшага вправо, потом влево, тут же повернул обратно, но, не сделав и двух шагов, снова развернулся, посмотрел недолго и настороженно и пошел дальше параллельно моему следу. Ветерок тянул вверх по пойме, поэтому ни от меня, в самом начале, ни от рюкзака зверь до сих пор не поймал запаха. Деревья скрыли его из виду. Я слушал шум шагов и ждал, когда он учует мой след. Это произошло минуты через три - тишину взорвал треск сучьев, заставивший меня вздрогнуть. Черная туша медведя неслась огромными прыжками поперек поймы к противоположному берегу! Густой кустарник, как податливая трава, расступался перед его прогонистым телом, а толстые осиновые валежины, преграждавшие путь, лопались, как спички, и разлетались в стороны. Гулкий треск еще несколько раз донесся до моего слуха, и снова тишина воцарилась над поймой.

Я спустился к "кургану". Это была куча черного месива из листвы, мелких валежин и прочей лесной ветоши, перемешанной с липкой, пропитанной жиром почвой. В двух местах из нее торчали концы обглоданных бедренных костей, а в самом центре выглядывала плохо прикрытая передняя лапа бурого медведя больших размеров. "Каннибал, - отметил я про себя, - задрал своего собрата". Лесная подстилка в радиусе 10-15 м была собрана словно граблями и использована на сооружение "кургана". В узком промежутке между подножьем склона и "курганом" почва была примята и блестела на солнце, как только что прокатанный свежий асфальт. Здесь зверь лежал перед тем, как я спугнул его. Такая же лежка находилась с противоположной стороны кучи под толстым ясенем. Рядом с нею валялись обглоданные кости.

В двадцати метрах выше по пойме под мощным тополем располагалось более обжитое логово. Оно было устроено в естественном углублении с юго-западной стороны комля, имело 1,5 м в длину, 1,2 м в ширину и 0,5 м в глубину. На дне лежали нетолстым слоем листва, сгребенная с полукруга радиусом около 3 м, и несколько коротких сухих палок. Под тяжестью зверя листва примялась и пропиталась почвенной влагой. С этого убежища зверю был хорошо виден "курган". В 10 м сбоку располагался водопой - неглубокая лужа талой воды. От "кургана" к логову и водопою были протоптаны тропы с четко отпечатавшимися на оттаявшей почве следами медвежьих лап. Подходная тропа вела от "кургана" в пойменную чашу в том направлении, куда убежал медведь при нашей первой встрече.

Впоследствии я обнаружил там остатки взрослой самки изюбра, задранной неизвестно кем, но доеденной медведем. На расчищенной поляне вокруг "кургана" стояло 12 крупных деревьев и несколько редких кустов жасмина. На одной из лип, которая росла рядом с "курганом", белел свежий задир. От другого дерева этой же породы, склонявшегося над курганом и достигавшего в толщину 13 см, остался только пень полутораметровой высоты. Это следы разминки богатыря после сытного обеда. Там и сям лежало 18 куч медвежьего помета.

Подойдя к "кургану", я потянул за медвежью лапу и извлек из грязной трухи целую медвежью шкуру, довольно ровно разгрызенную по чреву. При ней сохранились голова, все четыре лапы и обглоданные начисто трубчатые кости конечностей. Несколько сегментов позвоночного столба лежали отдельно под шкурой. На шкуре в области загривка и левой лопатки я насчитал более сотни отверстий диаметром в карандаш. Мездра в этих местах была синяя от кровоподтеков, а со стороны шерстного покрова ко многим отверстиям вели неглубокие царапины, оставленные когтями победителя. Это служило веским подтверждением того, что зверь погиб в драке со своим собратом. Шкура достигала 2,2 м в длину и 2,5 м в размахе передних лап, что свидетельствовало о внушительных размерах ее хозяина.

Пока я обследовал место пиршества и прилегавшие к нему участки, прошло более часа. Вдруг из пойменной чащи донесся отчетливый шорох. Он нарастал, приближался. Вскоре в кустах показался силуэт небольшого медведя. Вот напасть! Кто же это? По мере приближения зверь словно бы уменьшался и строением тела стал напоминать белогрудого. Двигаясь прямолинейно поперек поймы, он оказался у подножья склона в 40 м от меня. В этот момент мелькнул белый галстук на его груди. Судя по величине, медведь весил не более 15 кг. Для годовалого белогрудого медвежонка это маловато. Передвигался он странными прыжками, и только теперь я разглядел, что вместо правой передней ноги у него болтается культя. Посмотрев в мою сторону, он так же медленно попрыгал вверх по склону и вскоре скрылся из виду.

Я стал собираться назад в избушку, до которой было около 10 километров. Увязав в рюкзак медвежий череп для коллекции и две лапы для супа, я продолжил свой путь вниз по Большой Циановой.

В избушку пришел в 7 часов вечера. Срезав с медвежьего черепа около килограмма мяса, я обжарил его и потушил с картошкой. Мясо получилось довольно мягким и вкусным, без запаха псины, характерного для бродячих худых медведей. Из лап впоследствии выварилось много жира, который я обнаружил и на шкуре. По этим признакам погибшего медведя нельзя было отнести к шатунам.

Вечером я нашел для себя так много срочных дел, что лег спать только в 4 часа утра. Уснуть долго не мог, а поднявшись в 7 часов, стал собираться снова посетить "столовую" каннибала. Вышел в 8 часов 30 минут и через два часа был примерно в километре от места медвежьего побоища. Подойти к нему нужно было сверху, поэтому я поднялся на склон, прошел его гребнем и осторожно стал спускаться. До подножья оставалось метров 50, когда я определил по поведению летавших ворон и признакам местности, что спускаюсь метров на 200 дальше. Это оказалось очень кстати, так как теперь, под прикрытием каменистого выступа склона, навстречу воздушному течению, стало подкрадываться легче.

Склон был очень крутым. Почва тонким слоем покрывала материнскую породу. Местами ее заменял такой же тонкий слой мха,, иногда участки каменистых россыпей оставались обнаженными. По склону рос негустой лес, состоявший из лиственницы, осины, березы, ольхи. На фоне этих пород ярко выделялись своей зеленью редкие кедры и пихты. В подросте чаще всего встречался рододендрон даурский, который достигал в высоту более двух метров и покрывал пестрой мозаикой весь косогор. Особенно большой густоты этот кустарник достигал на теневых (северных и северо-западных) участках неровностей склона. На солнцепеках его заменяли более теплолюбивые виды - чубушник и элеутерококк, среди редких кустов которых довольно часто, как свечи, торчали усеянные страшными шипами стволы аралии маньчжурской.

Хватаясь руками за стволы деревьев и кустарников, я прощупывал каждый метр, прежде чем твердо стать ногой, чтобы не посыпались из-под ног камни. Преграждавшие путь сухие ветки я не ломал и не отгибал, а перерезал охотничьим ножом. Особенно осторожно нужно продавливать толстый слой сухих листьев, устилающих почву. Равномерный их шорох меньше привлекает внимание зверя.

Прошло, наверное, более получаса, пока я прошел последние двести метров. Вот уже вижу за кустами подвешенный вчера узел со своими вещами. Еще пятнадцать самых осторожных и волнующих шагов - и показалась часть очищенной медведем площадки. После недолгой передышки делаю еще пять шагов, и взору моему через кусты открывается "курган".

Шкура и кости, кажется, лежат в том же положении, как я их оставил вчера. По-видимому, "хозяин" еще не приходил или не решился подойти. Обозреваю окрестности. Нигде ничего подозрительного. Вороны каркают, кружа высоко в небе на той стороне поймы. Возможно, там бродит каннибал. Солнце стоит в зените, часы показывают полдень. Это прекрасно, что я пришел раньше "хозяина", теперь есть время устроить засидку. Шагая по склону, расчищаю ножом широкий визир к поваленному дереву. Прямо напротив "кургана", в 13 метрах выше по склону, стояла накренившаяся береза. Корни извлекли целую груду грунта, отчего в этом месте образовалось углубление. Поверх этого корневого выворота, поперек склона, лежала березовая валежина. Я подошел, присел на корточки в ямке и возликовал. Из наземных засидок лучше этой нельзя было ничего и придумать! Вид на "трапезный стол" медведя был отличный, не требовалось даже подчищать ветки, а мое положение на таком возвышении исключало всякий занос запаха вниз. Отсутствие моих свежих следов в- пойме, откуда должен подходить зверь, обещало успех. За полчаса я очистил от сухой листвы свою засидку, обрезал корни, переложил мхом лежащий на дне ямы. щебень (чтобы не гремел под,, йогами), бросил для сиденья обломок березовой валежины и уселся. Под правой рукой у меня возвышался каменистый прилавочек. На нем я разостлал носовой платок, положил запасные патроны. Приведенное в боевую готовность ружье поставил между ног. Оглядев еще раз местность, я решил заняться заполнением дневника.

Солнце уже стало смотреть мне в спину, часовая стрелка перевалила за три, а "хозяина" все нет и "нахлебник" никакой не появляется. Решаю досидеть до четырех, потом - два часа на обследование окрестностей и уж тогда, забрав вещи, отправиться в избушку. С этими мыслями снова склоняюсь над дневником. В этот момент до слуха моего явственно донесся шум идущего по чаще зверя. Волнение охватило меня. Вскоре показалась и черная туша "хозяина"/ Он шел вразвалку, останавливаясь через каждые 10- 15 шагов, нюхал землю и воздух и снова двигался. Подойдя к моему вчерашнему следу, стал еще чаще делать остановки, обнюхивая каждый кустик от земли до уровня горизонтального положения своей головы и одновременно прослушивая окрестность. Двигаясь таким образом в пяту своему вчерашнему следу, зверь пошел вокруг лежавшего поперек промоины дерева и скрылся в чаще в том месте, куда вчера убежал, когда я его вспугнул.

Шума его шагов не стало слышно. Я начал быстро записывать в дневник увиденное. Но не успел заполнить и одной страницы, как ухо мое уловило слабый треск. Поднимаю голову и вижу косолапого уже в 40 метрах от лежавшего дерева. Не идет, а крадется, как бы с потягом переставляя ноги и ступая ими точно в углубления своих старых следов уже набитой тропы. До кучи с жалкими остатками трапезы осталось 10 шагов. Я принимаю решение подольше не щелкать фотоаппаратом, чтобы полюбоваться, как будет обедать "хозяин". А зверь почему-то притормозил, резко развернулся, чтобы уйти прочь, но, по-видимому, раздумав, пошел к склону, оставляя кучу со снедью справа от себя. Еще десяток шагов, и он уже у подножья склона в 15 метрах от меня. Тут я с ужасом разгадываю его намерение: он хочет обойти место пиршества вокруг, чтобы потом спокойно пообедать. И точно, прется по склону прямо к моей засидке. Что делать?! Теперь он меня обязательно обнаружит. Если даже обойдет мою эасидку в трех метрах ниже, то дальше непременно учует запах или наткнется на след. А если не изменит направления, то подойдет ко мне нос к носу!

Судя по вчерашнему поведению, он вряд ли решится напасть на человека, но сознание того, что рядом лежат остатки задранного им собрата, невольно заставляет допустить и другую реакцию зверя при неожиданной, такой близкой встрече, которая должна произойти сейчас.

Приподнявшись на корточки, наблюдаю сквозь редкие кусты орешника за приближающимся с каждой секундой могучим зверем. В руках держу фотоаппарат, а у ног стоит тройник системы "Зауэр" с гладкими стволами 12 калибра и нарезным - калибра 9,3 мм. Ружье для подобной ситуации самое подходящее, но из-за слабости пружин оно у меня часто дает осечки. А зверь держит курс прямо на меня. Теперь уж его движение не кажется таким медленным. Лизнув длинным языком прутик лещины и чавкнув два раза огромной пастью, медведь съел какое-то насекомое. Ловлю прогал в кустах и щелкаю фотоаппаратом. Зверь не расслышал и продолжает идти прямо на меня. Поднимаюсь в две трети роста, щелкаю во второй раз, уже в пяти метрах, и сразу же беру наизготовку ружье. Медведь расслышал щелчок фотоаппарата; поднял от земли голову, блеснул черными угольками маленьких глаз и, развернувшись легким рывком на 75 градусов, пошел на махах прочь от меня. Мне показалось, что сейчас он мчался не с такой быстротой, как вчера, напуганный запахом человеческого следа. Дождавшись, пока шум прыжков убегавшего зверя затих, и уняв свое волнение, я спустился, чтобы обследовать последний маршрут каннибала.

В 200 метрах от "кургана", в той стороне поймы, куда вела медвежья тропа, я обнаружил остатки самки изюбра, съеденной медведем примерно месяц назад. Кости конечностей, обглоданные до самых копыт, и часть сухой шкуры были погребены в такой же "курган", только меньших размеров.

Так вот почему медведь задерживался в этой стороне вчера при уходе и сегодня при подходе к своей "столовой"! Это место ему было хорошо знакомо. Здесь он пировал не один день до того, как задрал своего собрата.

Сопоставляя все собранные в процессе четырехдневного тропления наблюдения, я попытался воссоздать историю последних трех недель жизни каннибала. В окончательном варианте она представилась мне такой.

В первых числах апреля, вскоре после выхода из берлоги, медведь задрал здесь или нашел убитую тигром изюбриху. За несколько дней съел ее и, закусив в последний раз полувысохшей шкурой, отправился на поиски новой добычи.

Путешествовал не более трех дней, потому что на гонном следу оправился остатками съеденной шкуры. В бассейне ключа Невидимки встретил или напал на свежий след собрата и увязался за ним.

Преследуемый медведь, перевалив в бассейн Большой Лиановой, пошел вниз по течению. У остатков изюбрихи он задержался и был настигнут "хозяином". После продолжительного жестокого боя "хозяин" стал победителем. Преследование длилось много километров. Только тот отрезок тонного следа, по которому прошел я, превышал 12 км. Зимою мне приходилось расшифровывать охоту шатуна за копытными, которых он преследовал по 13-16 километров. По упитанности каннибала, как и погибшего медведя, нельзя было причислять к шатунам. Описанный случай и ряд других моих "наблюдений свидетельствуют о том, что каннибализм у бурых медведей Сихотэ-Алиня - явление нередкое, а в "голодные" годы даже обычное.

В. Костоглод

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1980 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100