Калининградский охотничий клуб


Корень жизни


Сивобородый Андрей Лукич, согнувшись под тяжестью лет и котомки, уже вторую неделю с утра до вечера бродил по лесистым распадкам и невысоким пологим склонам Сихотэ-Алиня со жгучим желанием найти, наконец, таежную плантацию женьшеня, которую оставил после себя в глубокой уссурийской тайге старик Юла. Она была где-то здесь, в радиусе восьми-десяти километров, но где именно?

Пять лет назад Лукичу казалось, что он, старый и опытный корневщик, найдет плантацию быстро. Ведь ему доподлинно известно: на восходе солнца Юла уходил со своей заимки, затерянной в дебрях, уносил куда-то найденных "жень-шенят", а к вечеру следующего дня возвращался с двумя-тремя старыми желтыми корнями. Уходил он неизменно на восток, а одолеть за один день мог от силы километров пятнадцать.

Корень жизниВ тясячу первый раз раздосадованно подумав: "Сколько же ее можно искать?" - Лукич остановился под наклонным трухлявым кедром, надрал с него сухой коры, сбросил котомку и с облегчением уселся. Прислонился к толстому комлю дерева, вытянул гудящие ноги...

"Допустим, - рассуждал Лукич, - плантация находится где-то на площади в сотню квадратных километров. В день я прохожу с поиском не менее десяти километров, при этом осматриваю полосу шириной метров семьдесят. - Лукич долго "шевелил" умом, напрягаясь в счете. - Значит, в день обследую семь десятых квадрата, за месяц - двадцать. Пять лет помножим на двадцать - сто. Давно бы наткнуться должон. Как заколдованная... фу, духота-то какая..."

И не то сон, не то дремота окутала Лукича. Из небытия возник маленький, лысый, шустрый Юла, вечно чем-нибудь занятый, добродушный и улыбчивый. Юла был одинок, да одиночество его не тяготило. Ему для работы, казалось, года не хватало. Зимой промышлял пушнину и зверя, весной и летом хлопотал на пасеке и в огороде, потом охотился на пантачей, искал женьшень.

Хорошие корни продавал, маленькие корешки и семена высаживал на потаенной плантации. Деньги копил. Вроде была у него где-то вдовая дочь с детьми.

С Андреем Лукичом, тогда еще молодым и удачливым, Юла встречался зимой на охоте, а летом на корневке. Относился к нему приветливо, и только, но несчастный случай разогрел эту приветливость в отцовскую заботу и любовь. А было так.

Как-то по первым ноябрьским снегам Андрей пришел поохотиться на заимку Юлы еще засветло. Хозяина не было. Судя по всему, он утром ушел на свой участок, уставленный капканами и кулемками на пушного зверя, и обязательно должен был вернуться к вечеру. На правах желанного гостя Андрей разворошил в печке еще красневшие под золой угольки, подбросил щепок, вскипятил чай. Полежал немного.

Погода была тихая, солнечная, теплая. Свежий и чистый снег веселил душу, располагал к созерцаниям, и Андрей, закинув за плечо ружье, пошел походить около. Просто так. Любовался заснеженными вершинами и горбатыми спинами сопок, красивыми вплетениями кухты в густую зелень хвои, искрящимися свежестью следами зверей. Думал о предстоящей охоте.

Вернувшись в избушку, Андрей напилил и наколол дров, принес воды. Разгорелась и истлела заря, сгустились тени, угомонились синицы и поползни, на потемневшее небо выкатилась луна, а Юлы все не было.

Андрей знал, что дед не признает ночевок у костра, всегда еще при солнце возвращается домой, и на душе у него стало неспокойно: в тайге всякое бывает.

...Нашел он Юлу километрах в пяти от заимки, у костра. Старик еще днем, оплошав на крутом спуске в распадок, подвернул ногу и сильно растянул связки. Нога вздулась синью опухоли и совсем отказалась "работать". Бывалый таежник смастерил подобие костылей, но сил дойти до заимки не хватало...

Километра три нес Андрей Юлу на плечах. Выйдя на хорошо наторенную тропу, разложил костер и, сбегав за нартами, вывез старика.

Потом было много медовухи, редкостных таежных угощений, слезы благодарности. А утром стихший от присмирелой боли, усталости и хмеля старик сказал спокойно и четко:

- Теперя ты, Андрюха, сын мне.

Андрей знал, что слово свое старик держит крепко, но особого значения услышанному не придал.

Перед войной Юла обещал Андрею показать плантацию, да все как-то не получалось. Потом Андрей по сорок шестой год был в армии, судьба жестоко проволокла его чуть ли не по всем фронтам от Черного моря до Балтики. Война изрешетила пулями и осколками, но жизнь все же пощадила.

После демобилизации Андрей Лукич долго болел старыми ранами, потом, выстояв от хвори, женился и накрепко осел в городе. В тайге бывал редко, от силы раз в год. И где придется.

Как-то Андрей Лукич приехал к Юле отдохнуть и подлечиться на пчелах - в то время много говорили о маточном молочке. За долгие годы старик почти не изменился, разве что глуховатым стал и видел хуже. Юла встретил своего давнего друга действительно как сына и радостно суетился вокруг него.

Вечерами за медовухой вспоминали былое, говорили о разном. И о плантации. Уже, было, договорились сходить туда на три-четыре дня. Вскоре, вот только иссякнет нектаром липа. Но сработал, как говорил старик, "закон подлости"- зарядили затяжные дожди, а Юла их уже боялся.

Через полгода Юлы не стало. Рассказывали, что пришли охотники на заимку, а его нет. У печки лежали припасенные дрова, на столе - окаменевшие лепешки, котелок с замерзшей кашей, непочатый жбан с медовухой. В кладовке нашли пушнину, ружье. Долго искали старика в тайге, да так и вернулись в село ни с чем. Несчастный случай всегда подстерегает одиночку в дебрях, и часто роковая развязка совершается быстро, беспощадно, таинственно.

У Андрея Лукича выросли две дочки. Силы же и здоровье незаметно таяли. Тихо и безропотно умерла жена Анна. Пришло время -- и он стал зваться Лукичом, потом еще проще - дедом. Совсем неожиданно влился в племя пенсионеров. А когда вместе со старостью появилось много свободного времени, былого таежника потянуло неодолимо в синие сопки и могучие кедрачи, среди которых прошла его молодость.

Но не только тоска по родному краю гнала старика в тайгу, У дочерей, Марины и Наташи, жизнь не удалась. Обе они в замужестве не нашли счастья, обеим мужья оставили по ребенку и ничего больше. И горестные думы все чаще одолевали Андрея Лукича. Ему было жаль дочерей, внуков, но чем он мог им помочь? И чем больше размышлял старик об этом, тем чаще вспоминал плантацию, а оказавшись на пенсии, стал искать ее. Искать отцово на правах сына, От заимки Юлы осталось одно название. Гектар березняка, яма завалившегося погреба, большой чугунный котел, рассеченный трещиной, мотки рыжей проволоки и густые заросли бурьяна и конопли там, где когда-то стояла изба и омшаник... Как будто и не было непоседливого Юлы, и его хорошо поставленного хозяйства тоже не было. Вся "быль" поросла березами да высокой травой...

Сбросив дремоту, Лукич вскипятил чай с корнями лимонника, похрумкал сухарями и снова зашагал под пологом дремучей, девственной уссурийской тайги. Шел, привычно раздвигая длинной сухой палкой пышные кружева узорчатолистного папоротника, отводя рукой ветви кустарников, обходя и перешагивая валежины. То в сопку, то вниз, то вдоль склона.

Поиски плантации не были единственной целью Андрея Лукича - попутно он искал и "свой" женьшень. До боли в глазах высматривал заветную розетку глянцево-зеленых пятипалых листьев с зонтиком ярко-красных ягод на длинной тонкой стрелке, под которой уходил в землю слиток огромной целебной силы. Но уж очень редко попадалось такое сокровище. За десять дней Лукич нашел всего четыре корня, да и те средненькими оказались. Так, граммов по двадцать - двадцать пять. Юла перенес бы их на свою плантацию и дал бы им подрасти еще с десяток лет.

Под вечер небо заволокли тучи. Попрятались белки и бурундуки, притихли птицы, остервенели комары и мошки. В загустевшем от влаги воздухе стал слышен далекий и высокий шум мечущейся в скалах и сопках реки. Где-то недалеко недовольно рявкнул, учуяв человека, медведь, эхо отскочило от крутого склона горы напротив и покатилось вниз по распадку, в сторону далекой Уссурки.

"Как бы дождь не затянулся надолго. А ревет медведица: с медвежатами она", - подумал Лукич и стал высматривать место для табора. Деловито и спокойно, не обращая внимания на медвежье соседство. Много медведей, да и всякого другого зверья тоже, довелось ему повидать на своем веку.

Спустился к ключу, немного прошел вдоль него вниз по течению. На высокой терраске под сомкнувшимися густыми кронами кедров расчистил небольшую площадку. "Там костер будет, смолье вон, сушины рядом, до воды рукой подать. Хариус должон быть, ленок. Отдохну", - прикидывал Лукич.

Высмотрев ватагу кедров-подростков, уже теснивших друг друга, надрал с трех из них, явно не выдерживающих борьбу за солнце, большие лоскуты коры вместе с влажным лубом, распялил их на земле, а сверху поставил ситцевый полог. Пошарил руками еще в котомке, достал сверток полиэтиленовой пленки и натянул тент над пологом.

Все эти приготовления к ночи и непогоде Андрей Лукич делал спокойно, неторопливо-привычно. Как бы между прочим.

У него с собою было все самое необходимое и ничего лишнего. Полог, старое байковое одеяло, ложка, кружка, два котелка, один в другом, как матрешки, мешочек с сухарями, крупа, сахар, фляга с подсолнечным маслом, коробочка с солью, "аварийные" спички в алюминиевом пенальчике из-под валидола, моток лески, пузырек марганцовки... И дом, и продовольствие, и другое нужное - в одной котомке. Котомке таежника.

Еще раз глянув, все ли готово к ночи и к дождю, приметив кедровые выворотни со смолистыми корнями, Андрей Лукич высмотрел длинный хлыст орешника, ссек его коротким взмахом ножа, очистил, привязал к готовому удилищу леску с крючками и поплавком. Накопал червей и неторопливо пошел вдоль потока, в одной руке держа удочку, в другой - котелок.

Этот рыбак не просто знал, где должна быть рыба, - он вроде бы видел ее. Не более двух десятков забросов в омуточки возле перекатов, каких-нибудь полчаса всех рыбачьих дел, а из котелка уже торчали серебристые хвосты четырех хариусов и темно-шоколадные, в пятнах, - трех ленков. Больше и не надо было. Почистил, помыл, нарезал, залил водой.

Ополаскивая блестящее лезвие ножа, Андрей Лукич увидел на берегу между серых камней позеленевшую медную гильзу. "От берданки" - мелькнула мысль. Поднял, повертел: - "Юла обронил. Его. У других в этих местах бердан не было".

Старик уже хотел было бросить гильзу, но чертиком выпрыгнул вопрос: "А почему именно здесь оказалась гильза? Зачем тут Юла был? Может, в это место он часто заглядывал? Завтра надо разведать окрестности, посмотреть получше", - решил Лукич.

Уже в темноте заморосил дождик. Меленький, ровный, нудный. Лукич и не заметил бы его, если бы не пошел за сушняком для костра. Взглянул на небо, а там одна слезящаяся чернота. Только силуэты древесных крон слабо высвечивало сполохами неровного пламени костра.

Густые двухсотлетние кедры долго принимали в свою хвою морось, а в полночь с их ветвей посыпались крупные, как слезы, капли. Они шлепались о полиэтилен то далекими одиночными выстрелами, то сыплющимся горохом, после чего деревья на несколько минут замирали, снова собирая и копя морось.

Лукич сквозь сон слушал эту капель, думал о гильзе, вспоминал Юлу, и одна и та же мысль не давала ему покоя: "Где плантация? Может, здесь, где-нибудь рядом..."

...В красивом и чистом, как парк, старом кедровом лесу, снилось Лукичу, на ровной площадке, бархатисто заросшей мелким папоротником, осочками, ландышем и другой веселой зеленью, ровными рядами выстроились стрелки с зонтиками ярко-красных ягод. Сразу видно, что человек сажал их. Давно, потому что много старых женьшеней, а между ними еще больше молодых...

"Старые надо выкапывать, а их вон сколько, - решает Андрей Лукич. - Если в каждом даже по сорок-пятьдесят граммов, - и то потянут шесть-семь килограммов. Целые толпы больных излечу, дряхлых омоложу, и дочкам кое-что достанется..."

Старик повернулся на другой бок, послушал шлепки капель по пленке над пологом, высокий и ровный гул комаров, подумал, какое это прекрасное для таежника изобретение - полог и пленка, - и снова сомкнул веки. Засыпая, он соображал, что утром доест рыбу, попьет чаю и пойдет обследовать окрестности. Без котомки. Ночевать будет здесь, у ручья.

Утро выдалось хмурое и сырое. Морось временами затихала, вселяя надежду на прояснение, но возвращалась снова и снова, и не было ей, казалось, конца. А сидеть и ждать было так нудно и тягостно.

Лукич взял удочку и побрел вдоль заметно вздувшегося ключа. "В верхах дождь посильнее идет",- подумал. И наживил на крючок извивающегося розового червяка. В поисках уловистого места перешел по валежине на другой берег, спустился ниже, издали присмотрел яму с медленно плавающими листьями.

Подходя к ней, старик вдруг увидел прислоненную к дереву старую лопату. Взял ее за черенок - лопата рассыпалась в руках. Даже крепежный гвоздь раскрошился, осыпая ржавчину.

Лукич снова подумал, что когда-то здесь бывал Юла, но лопата - не гильза. С берданкой он мог проходить тут в любое время года, а лопата нужна летом, и притом для одного лишь дела. Ею он, наверное, копал землю на плантации, которая, может быть, находится совсем рядом...

Старик оставил на берегу удочку, внимательно осмотрелся, потом стал тихо бродить вокруг находки, осторожно раздвигая набухшие влагой траву и кусты. Его внимание привлек старый высохший кедр - на стволе темнели давнишние следы топора с узким - не более семи сантиметров - лезвием. Такой топорик-колунчик Лукич видел только у Юлы. Стало быть, тот отдыхал здесь и стесывал с кедра смолистые щепки для костра.

Походив в возбуждении еще - теперь уже торопливее, не раздвигая мокрую траву и кусты, - таежник нашел развалившийся маленький лабаз, а возле него - источенный тленом берестяной жбан, солдатский алюминиевый котелок и длинную костяную палочку для выкапывания корней. Все это когда-то принадлежало Юле. Из этого котелка им даже приходилось вместе пить чай.

Старик присел на валежину. Его мысли взроились вокруг Юлы и этого табора. Теперь он почти не сомневался: плантация где-то рядом, скоро конец его пятилетним скитаниям. Он хотел сейчас же ринуться в поиски, но все-таки удержался. Вернулся на табор, высушился, поковырял вчерашнюю застуденелую уху, полежал в беспокойных раздумьях.

Над лесом вроде бы чуть посветлело, но это было оттого, что в полдень всегда светлеет. С тоской глядя в унылое небо, Лукич искал глазами не то чтобы просвет голубизны - черная туча все была бы лучше этой безнадежно удручающей тихой серости. Но не было черного в сером небе, отчего очень серо становилось на душе. Он сдерживал себя, успокаивал: никуда она не уйдет, эта плантация,- да разве можно так просто осилить нетерпение?!

Лукич вспомнил, что накануне проходил мимо высокого обрывистого утеса. Еще подумал тогда, что это надежный отстой для изюбров. Недалеко отсюда, с полкилометра. Повертев бородой, вздернутой к небу, старик решил, что все же светлеет и надо бы сбегать на тот утес, осмотреться. Может, сверху виднее будет, где искать.

Сперва Лукич отводил от себя ветви кустов и папоротники, но чернота мокрой одежды быстро и неудержимо лезла от юфтевых олочей к наколенникам, достигла пояса, поползла по животу и груди к бороде. А тем временем с фуражки и плеч уже текли встречные струйки. Сначала они были неприятны и ежили, но скоро Лукич перестал обращать на них внимание: все-таки август, а на таборе через час можно и обсушиться, и прокалить сухим жаром продрогшее тело. Великое дело огонь и сухие смолистые дрова в нем.

Сначала Лукич стал взбираться на утес почти в лоб, лишь немного отойдя от серо-розовой каменной стены в трещинах и шелухе лишайников, но лобовой приступ захлебнулся на середине склона. Подъем становился все круче и круче, а чаще путь преграждали отвесные стены. Раскисшие олочи скользили на камнях, а захочешь ухватиться за что-нибудь, удерживая равновесие, - как назло натыкаешься ладонью то на аралию, то на элеутерококк - и руки скоро покраснели от крови, быстро растекающейся по мокрой коже.

Унимая сердечное колотье и частое, как у запаленной собаки, дыхание, Лукич постоял, обняв березку, посмотрел вниз, потом перевел взгляд вдаль. А далей-то не было - уже в полутора километрах тайга без следа растворялась в сером мессиве. Но и в этих стиснутых моросью пределах, на удивление, повсюду возвышались могучие башни кедров. Редко среди их широких многовершинных крон высовывались темные макушки елей. Лишь вдоль ключа кедровник слегка расступался, чтобы дать место светлой полосе дубов, ильмов, тополей, ясеней, маньчжурских орехов и лип.

"Отличная тайга для женьшеня. Богатая всем и потайная. Вроде бывал я здесь когда-то. На охоте, однако. А может, и нет, - размышлял Лукич, осторожно, бочком отступая от неодолимой высоты. - Вниз, черт побери, не легче, чем вверх. Правду говорят, не всякий ближний путь короче".

Крепко опираясь на палку и придерживаясь за что придется, старик постепенно сошел вниз. Он стал обходить утес с тыла, и все оказалось очень просто. Пологий склон вывел его на торную звериную тропу, плавно поднимавшуюся к вершине. Лукич даже пристыдил себя: "Как это я сразу не догадался, что на такой надежный отстой изюбры уже тысячу лет убегают от вражин своих, знать и дорогу выбили. Бона, в полколена траншея. Аж корни копытами измочалили".

Большая площадка перед обрывом как-то сразу околдовала Лукича особой, как бы торжественной тишиной, величавым покоем громадных кедров и малостью хлама внизу, на чистом и ровном травяном ковре. Среди деревьев многие были старые, но еще могучие. Которые умерли - не хотели падать, придерживаясь голыми ветвями за живых собратьев, а у каких уж ни ветвей, ни коры не было, те словно за небо цеплялись своими искорявленными верхушками. И какими-то мелкими показались старику угнетавшие его заботы перед размашистостью, дюжестью и живучестью этих кедров. Умиротворение вошло в его душу и на время усыпило забеспокоившуюся совесть.

"Никто в этом лесу не хочет умирать, - думал Лукич. - Эти живут уже по третьей сотне лет, а те отросли, отпировали свое, видно, еще до революции, а поди ж ты, стоят... Да нет, и падают - вон какая валежина громадная. Уж и кедрушки на ней вымахали метра на два. Странно: тот погиб, а эти... Вот и я..."

Лукич не сразу понял, что смешало и враз отринуло его мысли. Только застыл он вдруг с поднятой ногой и запущенной под бороду рукой. Клеща хотел нащупать, но теперь рука вмиг забыла, что ей там понадобилось. И сам Лукич ничего не соображал. Что-то было не то, не так... Зелень валежины расплылась, и на ее смазанном фоне, тоже как-то смутно, обозначились странные точки-пятнышки. Красные. Или это только кажется? Вот как бывают круги и пятна перед глазами - оранжевые, зеленые, красные, зыбкие от маревого дрожания...

Ясность видения Лукич обрел так же внезапно, как и потерял. Под его пронзающим взглядом бесформенные мазки сгустились в пугающе четкие, аккуратные капли: возле валежины, в десяти метрах от тропы, ярко рдели краснотой зонтики ягод женьшеня.

У Лукича снова помутилось в глазах, голова пошла кругом. Ринувшись вперед, он запнулся за что-то, поскользнулся, упал. Кое-как поднялся, доковылял до валежины на трясущихся ногах. Дрожали руки, в горле першило, сердце не стучало, а вертелось. Он хотел, как положено в таких случаях, прокричать традиционно магическое "панцуй", но побелевшие губы выдавили какой-то невнятный звук. Хотел на дереве сделать затес, чтобы не убежали, по поверью, корни, но всегда острый как бритва нож почему-то не брал кору.

"Спокойнее, Андрей Лукич, без паники. Тигр, что ли, перед тобой? Или впервой женьшень нашел?" - успокаивал и уговаривал себя старик. Нагнулся, вытер лицо подолом рубашки, снял фуражку и хотел помахать ею как веером, но ее просто выжать надо было, как губку.

Пересчитал: четыре крупных женьшеня, шесть помельче - хорошая семья. Но лишь у одного, самого старого, в розетке было шесть листьев, у других же по четыре-пять. И трехлистные были, и совсем малыши -- с одним-двумя листьями. "Эти - детки, - подумал, - после смерти Юлы стали расти".

Походив вокруг заветного места, заломил верхушки молоденьких кедрушек, с четырех сторон оголил ножом (который снова "заострился"!) тонкий ствол молодого клена, а поперек тропы, чтобы наверняка заприметить счастливую находку, положил срубленные кустики элеутерококка.

Отойдя чуть подальше, нашел еще три корня, но не это поразило Лукича, а стоявший поблизости кедр с большим квадратом почернелой древесины, оголенной от коры много лет назад. Тунзой его называли старые люди. Кора понадобилась человеку для того, чтобы сделать пакет для корней. Может, забрав драгоценную находку, корневщик тогда же высеял семена, и с тех далеких лет не переводится здесь женьшень.

"Раньше, - думал Лукич, - корневали с совестью, умело, с заботой о потомстве. Выкапывая хорошие корни, семена аккуратно высевали в добрые места, да так, чтобы ни мышь не съела, ни птица не склюнула. Молодые растения - в два-три листа - не трогали, дорасти до силы и зрелости оставляли. Это теперь какой-то жадный люд пошел, рвут и копают все, что находят. Семена забирают для огорода или тут же съедают "для здоровья". Оттого от года к году все реже встречается женьшень, и все мельче он. Скоро совсем может сгинуть. А что уссурийская тайга без женьшеня? Все равно что без тигра".

Казалось, в этот день событиям не будет конца. Осматривая кедр с тунзой вблизи, Лукич заметил на черном квадрате дерева все те же узкие следы колуна Юлы. "Если Юла был здесь, то лучшее место для плантации он вряд ли мог найти,- размышлял старик.- Отменные, самые женьшеневые условия, в стороне от людских глаз".

Кружа вокруг кедра, Лукич увидел косые срезы полуистлевших пеньков. Эти небольшие деревца когда-то срубил все тот же Юла и все тем же топором.

Хорошо запомнив место, Лукич зашагал по тропе дальше и скоро оказался у края утеса. Выйдя на каменную площадку изюбриного отстоя, старик представил, как быки, сгрудившись на самом краю обрыва, отбивались от волков крепкими рогами и копытами передних ног, как потом серые, поняв бесполезность лобовых атак, отходили в сторону и ложились, решив брать добычу измором. Не все изюбры выдерживали осаду: кости погибших животных белели и здесь, и под утесом, а рога, потресканные, посерелые и погрызенные чьими-то мелкими зубами, еще виднелись среди зелени.

Недолгими были мысли Лукича о звериных трагедиях. Прикидывая и запоминая, он смотрел на расстилающиеся внизу леса и уже был уверен, что Юла не раз стоял на этом месте и тоже смотрел на эти же леса. За долгие годы они ничуть не изменились, а вот Юлы не стало, и он, Лукич, состарился и подошел к неизбежному концу, как тропа к этому обрыву.

Лукичу хотелось и искать плантацию, которая должна была быть где-то совсем рядом, и копать найденные корни, но ветерок дохнул холодом, и только сейчас он сообразил, что дождь моросит не переставая и одежда промокла насквозь.

Все еще не веря в удачу, Лукич вернулся к валежине. И снова волнение охватило его, и он, забыв обо всем на свете, побрел по тропе.

Звериная тропа провела таежника вдоль левого края площадки, а вправо полого уходил склон, весь покрытый старым парковым кедрачом. Лукич начал его обследовать широким зигзагом, поминутно оглядываясь на заветную валежину: боялся потерять ее из виду да и опасался, не пропали бы корни, не оказалась бы сном быль. С зигзага он перешел на полукружья, стараясь не выпускать из виду валежину, и едва не наступил на два стебля женьшеня, росших почти из одной точки. Только один был большой, а другой поменьше. Снова разволновавшись, Лукич воткнул в землю возле них палку, вытащил нож, чтобы сделать на деревьях затески, и тут увидел метрах в пятнадцати еще один красный зонтик. Он рдел возле трех больших валежин, как будто кем-то уложенных в одну линию. Оставив в земле палку, Лукич заспешил, заторопился к этому зонтику, потом заглянул поверх валежин и ахнул: за ними неровными рядками красовалась целая "рота" таких зонтиков. Один рядок, другой, третий, четвертый, пятый... А между ними тоже было много зонтиков, только помельче.

"Неужели плантация?... Неужели... Ах ты, поди ж ты!.." Почувствовав, что ноги снова отказывают, Лукич прислонился к дереву и неожиданно заплакал. Заплакал навзрыд, кривя рот, тряся бородой. Густые слезы пеленой застилали красное, он смахивал их с глаз пятерней и все не верил, боялся, что это просто видение, что стоит только закрыть глаза - и женьшень исчезнет. Но нет же, нет! Вот они, пять рядов, по.. - раз, два, три... - примерно по двадцать в каждом. Крупные. Да между рядов еще столько же... Неужели это правда! Ведь пять лет искал... Ах, Юла, Юла, добрый ты и хозяйственный старик был. А слезы никак не унимались, и ноги совсем подкашивались.

Лукич присел на валежину, толстая мшарина брызнула водой, потянуло холодом в ноги и по спине. "Только и не хватало сейчас простыть, - подумал Лукич. - Здесь, в такой глуши, когда счастье - вот оно. И Марине, и Наташе. Внучатам и на всю старость. А сколько здоровья и силы людям! Теперь можно будет угомониться..."

Успокоившись, Лукич обошел плантацию, постоял, сняв фуражку, под старой липой, в дупле которой хранились ржавые лопата, топор, мотыга и ведро Юлы, вздохнул глубоко и с нежданно вернувшейся бодростью торопливо принялся за дело. Настрогал затесок около валежин и, приметив место, вернулся на тропу. Спускаясь к табору, отмечал свой путь затесами на деревьях, хотя раньше запоминал дорогу и так, а теперь в затесках и вовсе нужды не было. Лишь убедившись, что дорогу к плантации он найдет даже ночью, старик всунул нож в ножны и заспешил к табору, пытаясь шагать широко и уверенно, как в молодости.

Не теряя попусту время, он в такт своим шагам, не обращая внимания на морось и мокроту, клещей и комаров, подсчитывал, сколько времени займет выкапывание корней. "Не меньше полутора сотен больших. Молодых не буду трогать, а их там штук пятьдесят. Если на каждый уйдет в среднем по двадцать минут, надо ковыряться в земле часов пятьдесят. В день работать по восемь часов - тяжело! - и то неделю надо. Дождь кончился бы. Табор надо переносить на утес. О воде надо подумать, должна она быть там где-нибудь недалеко, ведь Юла тоже в ней нуждался..." И еще Лукич подсчитал, сколько будет денег. Получилось много. "Ах, дочки мои, внучка и внучек! Какую я вам радость принесу... И не только вам - мало ли измотанных временем и бедами людей, тоскливо мечтающих найти исцеление, задержать старость..."

Вернувшись на табор засветло, Лукич разложил жаркий костер, обсушился, прокалил около огня свое тело, с особым усердием подставляя к нему ступни ног и поясницу. Старик по своему опыту знал, что именно прокаливание ступней и поясницы - самая надежная профилактика разных хворей.

Когда на душе стало покойнее и даже радостно, Лукич напился своего таежного, настоянного на лимоннике чая. Проверил содержимое котомки, прикинул запас харчей. Тревоги "ревизия" не вызывала, но все же не мешало бы приналечь на рыбу. Грибов в тайге было много, но старик их не признавал - толку от них мало, а чревоугодничеством он никогда не страдал. Продукт он ценил как источник силы, а грибы - не рыба и тем более не мясо.

Накопав червей и побродив вдоль ключа, Лукич наловил десятка два хариусов и ленков, часть рыбы присолил и развесил около костра, а из остальной сварил густую уху и наелся досыта. Сытость и усталость разморили его, и Лукич забрался под полог, рассчитывая утром подняться чуть свет, но сон бежал от него.

Тихо и незаметно растворилось в темени мутное молоко дня. Полог освещался отсветами костра, в который Лукич после ужина наложил толстых смолистых кедровых корней. Костер вселял в душу таежника уверенность, его потрескивание было лучше любой музыки. Лукич слушал это потрескивание, призывал сон, до рези в глазах и слез удерживая моргание век,- это всегда вызывало засыпание,- но сон не приходил. Возбужденный мозг горел красными зонтиками, которых было так много, что быль казалась сном и становилось страшно. Плотно смыкая веки, Лукич убеждал себя, что он спит, что калейдоскоп и чехарда его видений и есть сон.

Поддерживая огонь в костре, Лукич выбирался из-под полога и раз, и два, и три. А дождь упрямо моросил и моросил все в том же темпе - нудном, изматывающем душу. Как-будто пришло светопреставление, но не потопом или всепожирающим огнем, а именно бесконечностью мороси, которая стремилась медленно, но верно умертвить все живое в таежной округе.

Под утро полог затрепетал от легкого движения воздуха, потом несколько раз хлопнуло ситцевым заслоном, и Лукич приободрился. "Если народится ветерок, тучи разгонит",- с надеждой подумал он и стал было собираться. Но небо стыло все в том же хмуром и безрадостном оцепенении. Заломило кости - напоминали о войне старые раны.

Чтобы занять себя, Лукич долго точил и без того острый нож, зачем-то шлифовал и так уже отполированную костяную палочку, заострил пикой свою крепкую еловую палку, потом долго штопал штаны, и все думал, вспоминал, мечтал, пока вдруг неожиданно не уснул.

Разбудили его резкое хлопанье полога, дробь капель над головой и какой-то приглушенный шум в кронах деревьев. Вроде бы они что-то шептали Лукичу, будили, звали, ободряли. Выглянув наружу, Лукич вместо небесной серости увидел тучи и занадеялся, что скоро средь них появятся голубые "окна", а затем и солнце. Радостно засуетился, развел огонь, поел и бодро зашагал на утес брать свое и людское счастье, как быка за рога.

Плантация выглядела просто, как лоскут обычного леса, на котором в лунки когда-то густо насадили женьшеня. Долго ей удавалось избегать человеческого глаза. Было тут много старых растений с высокими, даже чуть поседелыми стрелками (если почесть за седину красноватый налет). На этих красовались целые "кулаки" ягод. Почти половина растений с шестью-семью листовыми мутовками. Лукич сначала обошел плантацию, потом каждую грядку. Уже отгремели волнения и сомнения, вместо них пришли спокойствие и радость. Ласкали душу долгожданные просветы в небе и нежные напевы обдуваемых ветерком деревьев. Будто бы они тоже, как Юла когда-то, решили, что сын он им теперь, и шептали ему что-то хорошее, даже задушевное.

Сдерживая желание быстрее копать корни, Лукич развел костер, поискал и нашел метрах в ста говорливый ручеек, набрал котелок воды, присмотрел место для табора, посидел перед важной работой. Осматривая лес, еще раз решил, что лучшего места для плантации Юле искать не надо было, хотя он, Лукич, видел подобные и даже лучшие много раз. "Сказал бы в свое время Юла: ищи, мол, Андрюха, на горе у большого утеса, что в пятнадцати километрах по правому берегу ключа, и все тут, не пришлось бы потерять пять лет",- подумал Лукич. Но это мимолетное сожаление лишь мелькнуло и исчезло, как дым, а чувство благодарности, признательности хорошему человеку, напротив, все крепло и крепло в душе Лукича, и он не уставал поминать Юлу добрым словом.

Начал старик с самого крупного корня. Собрав ягоды, срезал ножом стебель, оборвал траву вокруг, разгрёб старую хвою и черный жирный' перегной. Очистив длинную шейку корня, испещренного сплошными кольцами, долго любовался ею: колец было не менее сотни, значит, столько же лет и этому патриарху. А чем старше он, тем больше в нем силы и веса.

Выбирая землю руками и разрыхляя ее палочкой, Лукич медленно, сантиметр за сантиметром, затаив дыхание, любуясь, оголял его. Осторожно очищая тонкие и длинные ответвления корешков, стараясь не оборвать их ненароком, старик углублял и расширял яму, перерезая древесные корни и выбрасывая камни, любовно открывал в женьшене все новые и новые подробности. Он был велик и красив, хотя оригинальной формой своего "тела" и мало был похож на человека. "Ну и что же? Важен-то вес, а не форма, - бормотал Лукич. - Главное - не оборвать корешки".

А корешков этих было, как волос в бороде. Они проникали своими нитями в глубь земли, обволакивали камни и корни деревьев, и приходилось все время быть начеку. А когда последний корешок наконец был очищен и увесистый корень свободно повис на ладони, Лукич на радостях даже не почувствовал, что спина его затекла, а ноги от сырой земли и неподвижности онемели.

Отдохнув у костра самую малость, чуть отогревшись и хлебнув чаю, принялся за другое растение. И этот корень тоже был крупный. И третий, и четвертый. Два последних очень походили на человеческое тело - по паре рук и ног, голова, даже пропорции соблюдены. Лукич долго рассматривал их. Подумал: все-таки старые люди не зря ценили в женьшене, кроме веса, еще и форму. Решил эти два для себя настоять. "Любого старика омолодят. Помогут, где и врачи бессильны", - радовался Лукич.

И еще он думал, что не зря зовут женьшень корнем мудрости. Не из книг, а из жизни, из опыта знал Лукич: медленно и очень долго растет женьшень, каждый раз после любой зимы выбрасывая к свету скромный стебель. Правда, иногда год-два "спит", набираясь сил, излечиваясь от ран. И не гниет же в земле! Даже не верится, что иные по сотне лет выдерживают, не гибнут. И еще одно казалось Лукичу странным: в глубоком возрасте должен был бы одряхлеть женьшень, а кто находил его дряхлым, ни на что не годным? Наоборот, чем старше, крупнее корень, тем больше в нем таинственной силы скапливается. Особой, мудрой силы...

Увлекшись работой, таежник не замечал никаких перемен вокруг. Между тем надвинулся ветер, после полудня заголубело все небо, легко заскользили по нему белопарусные корабли облаков, а к концу дня их снова оттеснили неуклюжие темные пароходы дождевых туч. Не видел старик, какие дивные красоты Сихотэ-Алиня в покрове уссурийской тайги открывались с высоты утеса. Да если бы и увидел, то не стал бы в ту минуту любоваться ими. Он любовался корнями, о них думал, да о том еще, что приведет его находка к счастью, спокойной старости, чудодейственным исцелениям.

За день Лукич выкопал только пять корней. Их толстые тела он уложил, вперемешку с влажным мхом, в большой конверт из кедровой коры и спрятал его в дупло. Обходя напоследок плантацию, старик обдумывал, какие корни нужно копать, а какие оставить на будущий год. Семян так много, что ими можно засеять площадку побольше этой. Если из десяти ядрышек взойдет одно - и то лет через пяток здесь будет в два раза краснее. Настоящее женьшеневое поле! Приходи, снимай дорогой урожай, да не забывай надежно высевать семена, чтобы никто из таежных лакомок не сожрал их.

"Дожить бы до того времени, когда можно будет привести сюда Сережу да передать ему наследство. А не то - расскажу на словах, найдет. Утес-то очень приметен. А ямы засыпать надо, - подумал спохватясь. - Чтобы не выдавали чужому глазу. И кору зря здесь содрал - вона как теперь белеет раздетое дерево. Затесы тоже не надо было делать. Все задним умом приходит", - ругнул себя беззлобно Лукич.

Любуясь уже прибранной к рукам плантацией, Лукич вдруг подумал: "И почему бы государству не завести таких плантаций в уссурийской тайге, да побольше? Ведь вот для пятнистых оленей дорогие загородки ставят, подкармливают их, штат большой содержат. А разве панты дороже женьшеня? Ничуть. А что для "разведения" корня надо? Климат, почву, соседство с определенными растениями и... что еще там? Хлеба не просит, Все в тайге есть, все даровое. Сколь угодно! На одном гектаре тысячи две корней свободно уместятся и мешать друг другу не будут. При сорокалетнем обороте в год с гектара пятьдесят корней копать можно, и доход от них не меньше пяти тысяч рублей. Куда там пантовым олене-совхозам тягаться! А сколько таких плантаций в нашей тайге можно разместить? Да великое множество! Сотни!"

Уважительно поглядывая на кедры, "сторожившие" плантацию, Лукич продолжал рассуждать: "Или вот рубки. Кедр рубить - уссурийскую тайгу изничтожить. Ну хорошо: взяли с гектара двести кубов древесины, а потом здесь полсотни лет скука и пустыня. Да чтоб взять эти кубы, сколько дорог надо тянуть по горам, сколько техники, людей! Складов всяких понастроить, поселков! А потом все это бросать приходится. В копейку тот куб обходится... А ведь на тех женьшеневых гектарах, если не рубить тайгу, и кедровые орехи, и дорогая пушнина, и зверье всякое. Здоровье и наслажденье людям".

Уже обозлившись, Лукич поворчал сердито: "Эх, высечь бы хорошенько всех, кто на тайгу с пилой идет!.. Хотя нет - не поможет. Будь моя воля, я бы так сделал: заставил бы человека с годик хотя бы женьшень поискать. Да пошишковать год. Побелковать, пособолятничать. Просто пожить в тайге, чтоб сродниться с ней, полюбить ее, понять. А уж потом дал бы ему пилу. Пошел бы он на кедрину с "Дружбой"? Наверняка нет. Не смог бы..."

Вернувшись на табор, Лукич на всякий случай притащил горку сухих дров, наломал под выворотнем смолистых корней. Вроде бы и ни к чему: ведь завтра надо было переходить на утес, но старый таежник знал, что всякое случается. Буря, ливень, незваная хворь или что другое. "Береженого бог бережет", - любил когда-то приговаривать Юла.

Поздним вечером начался дождь. Не морось, а дождь. Он сначала нагнал на Лукича тревогу: каждый день на счету, харчей в обрез. Но вера в свою удачу пересилила: "Не выкопаю сейчас - приду в сентябре. Все одно со счастьем вернусь домой. А семена сниму теперь и рассажу, а то пропадет много. Нам не страшен сильный дождь, долгий дождь, мокрый дождь", - торжествуя над всякими невзгодами, замурлыкал счастливый Лукич, и скоро под монотонный шум дождя - усталость тоже сказалась - умиротворенно заснул.

Разбудили его странные звуки: тяжелые шлепки шагов, звяканье котелка с недоеденной рыбой, голодное чавканье. Раздвинув вход в полог, Лукич в бликах полупотушенного костра увидел совсем рядом черный силуэт огромного медведя и обмер. Замельтешили испуганные мысли. "Оружия нет, один нож, хорошо, что при мне. Раз зверь не убоялся человеческого духа, знать не в порядке он - очень голоден или болен, может наброситься. И поди же, в такое время..."

Зачуяв на себе взгляд, медведь вытянул голову, засопел, раз шагнул, два. Стала видна большая голова и худое плоское туловище очень старого зверя. В лицо Лукичу ударил тяжелый запах старости, хвори и мокрой грязной шерсти. И это было последним, что четко врезалось в память старика.

Очнувшись уже засветло, под завалившимся мокрым пологом, Лукич смутно вспомнил, как он дико закричал и изо всей силы ударил ножом вплотную надвинувшегося медведя раз, два и еще, кажется; как отпрянул, взревел зверь, а он прыгнул к костру и, продолжая кричать что есть мочи, стал швырять в него головешками, фыркающими искрами. И вроде бы колол зверя своей накануне остро заструганной палкой. Кажется, медведь был какой-то весь вялый, вроде бы вусмерть пьяный или контуженный. Сильно саднила правая рука и жгло в груди, голова кружилась, тошнило, дергались жилки у глаз и в уголках рта. Знобило. На таборе будто гранату взорвали - все разбросано, переломано, перевернуто. Серое неприветливое небо по-прежнему сочилось моросью.

Мелькнула было мысль: "Это конец", но Лукич прогнал ее прочь, потому что какая же могла быть речь о смерти именно сейчас. Он должен, он будет жить! Взять все с плантации, обновить ее и оставить Сережке. Людям...

Ползком по грязной земле Лукич добрался до костра, разгреб золу, раздул угли, собрал на них недогоревшие дрова, еще дымящиеся смолевые корни. "Первым делом надо обсушиться и обогреться - решил, мелко и часто дыша, Лукич. - Потом к речке. Умыться, набрать воды, вскипятить. Где-то был пузырек с марганцовкой, промыть раны. Надо жевать женьшень. Чаю напиться. Силы нужны, силы. Только не сейчас умирать и не здесь".

Отдышавшись, Лукич перетащил к огню кору из-под полога и прилег. Хотелось плотно сомкнуть веки, но надо было крепиться. Обсыхая, он завернул рукав рубахи - на посинелой вспухшей руке резко выделялись четыре неровные багровые полосы - по две сверху и снизу. "Беззубый медведь-то, старый. Иначе был бы конец". Были еще ссадины, синяки, царапины, но не они беспокоили. Худо было, что грудь горела. Старик подумал, что сердце в испуге и от перенапряжения надорвалось. "Это хуже - сердце-то. Полежать надо. Как же все это некстати", - разговаривал сам с собою Лукич.

Почувствовав себя немного лучше, он привстал, кряхтя и постанывая, и с кругами и туманом в глазах, опираясь о палку, заковылял с котелком к ключу. Потом, хваля себя за предусмотрительность, подбросил в костер дров из наготовленного запаса, повесил над бодрящим огнем котелок. А когда слабость снова навалилась, Лукич принес пакет с корнями, прилег на кору, развернул его, отряхнул один, откусил и стал жевать. "Вроде бы как морковка вкусом, но жестче, - подумал. - Морковкин век три-четыре месяца, а этот корень, хоть и невелик, лет пятнадцать-двадцать прожил. Сила - в нем, а надо, чтобы в меня она перешла". И откусил еще немного. Кипяток Лукич густо настоял на лимоннике, а когда чай немного остыл, опустил в котелок разломленные на части два корня, которые были покрупнее. Он хорошо знал их могучую силу и теперь верил, что выживет, станет на ноги, окрепнет. И будет у него пять радостей: Марина, Наташа, Алена, Сережа и Плантация, которую он теперь воспринимал в живой одухотворенной плоти, такой же родной и близкой, как дочери и внуки.

Высушив у костра полог, Лукич заново натянул его, разложил на коре все сухое, что было в котомке, до пота напился целебного настоя и погрузился не то в глубокий сон, не то в беспамятство. И мелькали в его голове, как кадры в кино, разные воспоминания и картины прожитого.

Снова на него навалился все тот же старый медведь и стал душить, а Лукич, скованный сном, не мог ни пошевелиться, ни закричать. Потом он видел себя, еще молодого солдата, в окопчике, на который в грохоте и дыме перли танки с крестами на броне. Один танк надвинулся на окопчик рычащей железной громадиной и стал крутиться на нем на одной гусенице, заживо засыпая его, солдата, землей и глиной. А вот явился Юла. Наклонился над ним - здесь, под этим пологом, - и спрашивает, хитро улыбаясь: "Нашел, Андрюха, плантацию? Молодец, твоя она! А я все время боялся, что другой кто наткнется, дурному человеку достанется. Теперя я спокоен". Заулыбавшись еще хитрее, старик зашептал на ухо: "А ить у меня ишо одна есть, только не покажу ее тебе я: дочкина она. Пойду проверю ее. Здесь. Близко. Даже ближе той. А ты не ищи ее, не то разозлюсь..."

Плавало в Лукичовой голове и радостное. Будто бы он в собственном новеньком легковике за рулем. Рядом привстал Сережка, на заднем сиденье дочки и внучка. А с тротуаров народ кричит: "Лукич едет! Вон он, за рулем! Герой! Нашел большую плантацию женьшеня! Полтораста корней сдал!"

Сережка спрашивает: "Деда, а где же эта твоя плантация?" - "Не моя, а твоя, она, внучек. Подрастешь - покажу и передам по наследству", - отвечает ему Лукич.

А с заднего сиденья спрашивают: "Папа, как же ты нашел ее?" - "Кто ищет, тот всегда найдет!" - улыбается Лукич. И снова в том новеньком автомобиле все радостно смеются, влюбленно глядя на водителя.

Потом явилась Лукичу его покойная жена Анна, как всегда до робости тихая, скромная и по-умному рассудительная. Присев у входа, она смиренно вытянула руки вдоль колен и с такой жалостью смотрела на своего старика, что ему совсем худо стало.

- Что, плох я, Анна?

- Да нет, не о том я...

- О чем же?

- Не так мы с тобою, Андрей, жили. Все суетились по мелочам, время тратили попусту. Вот оно и ушло. И жизнь с ним. А что сделали? Двух дочерей родили, да ведь для этого много ума не надо. И зверюшки, птички потомство оставляют и выращивают. Что-то другое еще надо было оставить людям, след о себе, память. Юла твой плантацию оставил - и то большое дело сделал.

- А что я мог сделать? И ты, Анна?

- Жизнь надо было поворачивать на другой лад. Учиться надо было. Специальность толковую подбирать по себе. Дело большое затевать. Мы сами на школе остановились, да и дочерей своих около этого заморозили. Ты много тысяч километров по тайге прошел, а только и знал, что зверя высматривал в ней да женьшень. А не подумал, что по тайге можно было ходить с профессией - геологом, охотоведом, лесоводом ли. Ты ведь в ней как дома, и любишь ее...

- Не всем ромбики носить...

- Не всем, вестимо. Но есть и другое важное. Вот, например, добейся, чтобы запретили истреблять женьшень. Ходи, куда надо, стучи, доказывай. Ты же видишь, что его скоро не будет. Докажи, что можно и нужно много плантаций делать. И сколько же от этого пользы для тайги, и для людей!

- Я уже думал об этом...

- Мало думать, - время терять нельзя. Я тоже не знаю, с чего лучше начать, но вот к примеру так нельзя разве: приди к людям, которые передачами по телевизору заведуют; так, мол, и так, хочу выступить, рассказать народу о нашей тайге, о женьшене, предложение доброе есть у меня... Или другой какой ход найди. Сторонников тебе разыскать надо, объединиться с ними и вместе действовать. В общем, обмозгуй, Андрюша, что я тебе сказала. Не здесь ты умрешь и не сейчас, а потому крепко подумай.

И растворилась Анна в темноте.

Через два дня почти непрерывного лежания Лукич почувствовал себя лучше и встал-таки. Была слабость, но очень хотелось есть, и он понял, что страшное осталось позади.

Вернувшееся на третий день из мокрого плена и радостно поднимающееся из-за леса солнце быстро и заботливо обсушило большие деревья, сквозь их густые кроны лучи с трудом пробирались к Лукичову табору и играли яркими бликами. Чистый влажный воздух был полон ароматов подсыхающих ягод, листьев и трав, густых запахов хвои и жирной, влажной земли. Запоздалые цветы разворачивали свои нежные венчики, прижатые дождями травы выпрямлялись, а грибные шляпки шевелили старую листву и хвою, пробиваясь на волю, будто зная, что нужное им тепло - вот оно, рядом, И муравьи догадались, что теперь разведрилось надолго, засуетились на своей "Вавилонской башне", не решаясь еще ринуться в дальние путешествия. Гудели пчелы, "разогревая" свои крылья, птицы порхали, белки суетились на толстых ветках кедров.

К полудню совсем распогодилось, запекло долгожданное солнце. В его горячей ласке нежились уставшие от дождей деревья и травы, и Лукич грелся, развесив для просушки все свое таборное имущество и одежду.

Он не торопился на свою плантацию, решив идти туда в силе, а потому удил рыбу и поправлялся. Сухари, сахар и масло были на исходе, и надо было готовиться к выходу из тайги. Старик вялил хариусов и ленков, а чтобы это меню не приелось, начал баловать себя жареными грибами.

Ему хотелось подстрелить одного-двух рябчиков - благо выводки подросли, - чтобы разговеться на дичи, да вот ружья не было. Раньше он корневал с тулкой и все время был с мясом, но тяжело стало таскать дробовик. А теперь, когда поиски уступали место просто сбору урожая, Лукич твердо решил прийти с ружьем и все время держать его здесь, в том дупле, где хранил свой скарб Юла. Не только из-за рябчиков - с ружьем все же спокойнее в тайге, привычнее. Хоть и редко, но случаются здесь встречи, подобные недавней.

Как бы подтверждая его мысли, из-за поворота вынырнул белогрудый медведь. Он брел прямо на Лукича, не видя его, не спеша переворачивал камни и валежнины, обнюхивал деревья и поминутно причмокивал. На его глянцево-черной шерсти резко выделялся белоснежный "галстук", и были видны уже глаза и влажный сопящий нос. И хотя Лукич не боялся миролюбивого "белогрудку", он еще раз решил, что все-таки с ружьем надежнее.

Когда медведь приблизился к Лукичу на десяток шагов, Лукич весело крикнул: "Ну куда ты прешь, косолапый!" Зверь от неожиданности испуганно рявкнул и тут же вскочил на толстый ильм. Оглядываясь уже сверху, он всем своим видом говорил: "Как же я оплошал!". Лукич добродушно буркнул еще что-то и тихо пошел прочь, не тая зла на зверя.

Корень жизниВ тот тихий и радостный день Лукич видел и барсуков, и харз, и изюбра даже. Следы тигра, кабанов, бурых медведей. И множество картин охотничьего прошлого всплывало в памяти. Да не только этих картин: он думал о всей своей жизни, удивляясь и сожалея, что так быстро и незаметно истекли шесть с половиной десятков лет. О, если бы можно было прожить их сначала! Разве не права Анна?

Густо наживив крючок, Лукич забросил его подальше от берега, придавил удилище камнями и улегся на горячей гальке. Смотрел на бурливый поток, на склонившийся к воде подмытый старый тополь, которому жить осталось совсем немного, на тихо проплывающие в небе и исчезающие за лесом облака и думал о сокровенном.

Вроде бы все было - радости и горе, работа и отдых, семья, город, тайга. А так ли прожита жизнь? Нет, не так. Ведь с детства до старости тянуло в тайгу, а столько лет проработал в городе. Токарем. Работал подолгу, потому что надо было работать. А почему было ив самом деле не выучиться на охотоведа или геолога? Мать-то и отец как ругали, когда оставил восьмой класс и пошел в ФЗУ. Лукичу и сейчас слышались материнские слова: "Ой и пожалеешь ты, Андрюша, да поздно будет! Помяни мое слово!" Это слово вспоминалось часто, но особенно остро оно зазвучало сейчас.

"В промхозе охотоведу едва двадцать пять, - думал Лукич,- а его все уже Владимиром Павловичем зовут. Но главное в другом - парень работает в тайге. Звери, птицы, орехи, ягоды, тот же женьшень... Охота и охотники. С браконьерами воюет, избушки строит в самой глухомани. А знает не меньше стариков - вон на слетах охотников как ловко шпарит, складно и с умом. Настоящий хозяин тайги, большую пользу ей и людям приносит. А с чем я пришел к старости? Будь я на месте и в годах того Володи, как бы взялся, засучив рукава, за посадку женьшеневых плантаций! Ведь все просто и не так уж и трудно".

Закивало, зашлепало гибким концом по воде удилище, вытянувшаяся струной леска зачертила по воде туда-сюда, а Лукич даже не пошевелился. Занятый своими мыслями, он ничего не замечал.

"Конечно, не всем быть охотоведами. Но и штатным охотником работать можно было бы с пользой. Получил бы участок тайги, отвадил бы браконьеров, понастроил зимовий, кулемок с полтысячи, путиков на пять-шесть обходов. По весенним выходным следам в пяту медвежьи берлоги бы разузнал, чтоб наверняка к ним приходить с осени. Пасеку, опять-таки, поставил бы. И весь год в работе... А главное - заложил бы женьшеневые плантации".

Когда удилище совсем притопилось и зашевелились камни, придавливавшие его к берегу, Лукич встрепенулся и вытащил здоровенного красавца ленка.

Старик медленно заходил по лесу и как бы другими глазами внимательно и задумчиво рассматривал деревья, кустарники, травы, зверьков, птиц, насекомых, блестящую синь неба в проемах среди зелени. От мысли, что скоро он уже не сможет ходить в тайгу и не увидит всей этой красоты, защемило, заныло в груди, увлажнились глаза. И неожиданно больно полоснула мысль - не новая, она приходила и раньше, но только сейчас явилась во всей беспощадной обнаженности и остроте: "Все приходит, и все уходит. И старость, которая всех пугает, не только приходит, но и уходит тоже. К сожалению, уходит..."

Утро следующего дня Лукич встречал на утесе. День был ослепительно ярок, и даже не верилось, что недавно все, от ручья до неба, было мокрым и серым. Старик долго всматривался в таежные дали и любовался ими ненасытно, видя все это в новом свете и в новом качестве. Он воспринимал тайгу во всей ее целостности; с горами, пронизанными ручьями и речками как кровеносной системой, с опрокинутым над ними небом, с солнцем, облаками и невидимыми днем звездами; с бесчисленными живыми существами - от жалкого дождевого червя до гордого и сильного красавца тигра, от невзрачно-хилой ряски до бесценного женьшеня. Ему хотелось сейчас раствориться во всем этом. Частицей тайги стать... Или вместить все это в душу и унести с собой.

Домой Лукич возвращался одному ему известной тропой, тяжело нагруженным и внутренне переродившимся. Редкое, особенное чувство наполняло его. Бывает иногда у человека странная тихая боль - вроде и ноет, но не выворачивает душу, не гнетет, не саднит; есть в этой боли даже что-то приятное, успокоительно-ласковое, как в грустной красивой мелодии. Так и в душе Лукича мирно сплетались и нежурчливо текли струи тихой радости и тихой печали. Что-то в нем выздоравливало, а что-то умирало, исчезало. И нечто новое нарождалось, возникало из небытия. Это - откровение... Еще не понимая, что это за чувство, Лукич нес его в себе бережно, нерасплесканно. Как драгоценность. Да, не только женьшень драгоценен в мире...

Он часто останавливался и любовался то тугим осанистым боровиком, то могучим кедром, то безобидной белкой с ее раскосыми, широко расставленными глазками. Смирным рябчиком, мудрой вороной, злобным и наглым колонком. И так жгуче хотелось старику сберечь остатки своего здоровья, подкрепить их, чтобы еще хотя бы пяток лет походить в тайгу да научить Сережку смотреть на нее правильно. И все время Андрей Лукич представлял, растроганно улыбаясь, как однажды они с внуком пойдут в тайгу вдвоем... Вместе...

С. Кучеренко

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1982 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100