Калининградский охотничий клуб


Подмосковные луга


Соломенный август пришел с грозами, омыл теплыми дождями, обласкал солнечной улыбкой землю, развесил по небосклону себе и людям на утеху ленту-радугу, да забыл ее снять. Налетел игривый ветерок, засинели холодной глубиной тихие озера. Принес щедрый август полное лукошко земной благодати: в полях созрели тучные хлеба, в садах ветки гнутся под тяжестью ядреных плодов, в лесах грибов хоть косой коси, и без счета в болотистых пойменных лугах дикой птицы всех пород.

Подмосковные лугаЛуга, что раскинулись по левому берегу Москвы-реки близ старинного села Марчуги, издревле славятся обилием дичи. Здесь, в своей вотчине, ладил когда-то соколиные охоты князь Пожарский; взмывали ввысь ловчие соколы, и падали, кувыркаясь, в высокую траву ярко-цветные селезни. Здесь раскатисто громыхали шомполки наших дедов, и возами привозили мужики битую птицу. Здесь по осени и теперь гремит дружная пальба, и с богатой добычей возвращаются из лугов охотничьи ватаги. А всполошенные утиные стаи, как и прежде, кружат темными тучками, стелятся сизым дымком над широким раздольем.

На исходе третьей недели открылась охота. Накануне понаехали в луга из города охотники, много добра привезли они на машинах: палатки, ружья, припасы и расположились шумным табором у леса. На опушке дотемна, до самой глубокой ночи ярко пылали костры, слышался веселый говор. Никто не спал в эту ночь.

Лишь чуть засветлело на востоке, ударили залпы, а когда зарумянилась молодая заря, тут уж пошла потеха. Все утро гудели луга дробным барабанным боем, и только к полудню стихла канонада.

Вот в это время и зашел ко мне Вениамин, мой давний приятель и добрый малый, с которым мы вдоль и поперек исходили всю округу.

- Здоров, охотник, - приветливо окликнул меня Вениамин, входя в калитку. - Пошли в луга. К вечеру городские разъедутся, они свое уже отстреляли, и нам помехи не будет.

- Думаешь после такого переполоха утку взять? - спросил я, сомневаясь в успехе его затеи.

- Десяток-то утей возьмем, к бабке гадать не ходи. Кряковья в лугах тьма, - заверил Вениамин.

- На перелете хочешь постоять?

- Нет, с подхода стрелять будем. Нынче не жди перелета: утка напугана, сидит бедняга где-нибудь в осоке под кочкой, на хвост наступишь - не взлетит, и без собаки ее сейчас не взять. А та, что разлетелась, вернется потемну.

Вениамин ласково потрепал мою длинноухую Ладу, которая уже смекнула что к чему и радостно прыгала вокруг нас.

- Ну как, пойдешь? Да? Тогда вот что, как спадет жара, приходи к старой конюшне, - предложил Вениамин.- Мы туда сено свозим, скоро управимся. На том и порешили.

Часа через два голосистая стая разномастных деревенских собак проводила нас до околицы. У крайней избы нас окликнула бойкая пригожая молодуха, копавшая на огороде картофель.

- Эй, соколики, - опершись на изгородь, насмешливо крикнула она. - Пугачи-то свои взяли, а дроби в патроны небось не поклали. Чем попусту ноги бить, помогли бы чуток. А я бы вам петушка зарубила и по стаканчику налила, - зазывала нас молодуха.

- Не надо, Клань, нам твоего облезлого петуха, сама приходи, как затемнеет, утей теребить,- добродушно отозвался Вениамин.

- Куда вам! Утей-то все утро гоняли. Перышко хоть принесите! - насмешничала молодуха.

- Наши уточки привязаны. Сидят, нас дожидаются! - откликнулся Вениамин.

Молодуха что-то еще кричала, но мы, охваченные мучительным нетерпением, спешили в луга и потому уже не слушали ее.

Деревенька, откуда мы вышли, носила веселое название Хлопки. Это небольшое селение, десяток крестьянских дворов с заросшими жгучей крапивой старыми садами и нескончаемыми огородами, с большими, в два обхвата липами вдоль ухабистой, поросшей пышными лопухами улицы, с добротной избой-пятистенкой охотничьей базы, притулившейся на высокой гряде неподалеку от Москвы-реки.

С окраины деревни, во всю неохватную ширь, видна зеленая долина, далеко протянувшаяся вдоль реки. Это - луга. По всей долине, насколько видит глаз, простираются плодородные луговины, уставленные грузными, похожими на огромные валуны, стогами. На луговинах сверкают большие и малые зеркальца-озерки, вокруг них клубятся кусты тальника. В низинах прячутся кочковатые, топкие болотца, надежно укрытые зарослями жесткой, острой, как сабля, осоки. Потаенные утиные гнездовья. Долину там и сям пересекают поросшие лозой и ольшаником неглубокие ложбины, на дне их всегда стоит вода теплая, богатая мелкой живностью и всяким другим кормом. Тут найдешь и быстрокрылого бекаса, и степенного дупеля, и крикливую утку. Среди высоких трав и кудрявых кустов извивается старое русло речки Нерской: цепочкой тянутся тихие присадистые омутки и неширокие заросшие протоки. Глубоко вдали блестят разливы Москвы-реки, окаймленные гривами тростника. За рекой синеют леса. А по краю долины толпятся деревеньки и села с каменными старинными церквями и соборами, некогда златоглавыми и величественными, а теперь поблекшими и обветшалыми.

Дорога вывела нас к речке, как раз в том месте, где с берега на берег был переброшен подвесной мосток. Мосток непривычно пружинил и раскачивался под ногами, а сквозь решето настила было видно, как бежала и крутила внизу вода, мелькали стайки голавликов, извивались длинные змеи-водоросли.

На берегу мы увидели знакомого егеря. Обычно приветливый и разговорчивый, он сейчас был строг, сухо поздоровался и стал дотошно проверять наши охотничьи билеты, но, убедившись, что все в порядке, улыбнулся.

- Вот что, мужики, - сказал егерь, прикурив от старенькой зажигалки, - вы поначалу по речке пройдите. Охотников там сейчас нету, а утка всегда по заводинкам и озеркам держится.

Наметанным глазом он сразу оценил достоинства Лады, угадав в ней породистую собаку.

- Слышь-ка, пусти собачку, - попросил он. - Пусть поищет вон у того куста. - Егерь указал рукой на густой ивовый куст, росший шагах в тридцати от берега. - Один из городских парней только что широконоску сбил да не взял: травища-то глянь какая! Коня упрячешь!

Мы подошли к указанному месту. "Вперед, ищи!" - скомандовал я, сняв с Лады ошейник. Лада сразу же потонула в зеленой чаще травостоя, но потом пошла "челноком", высоко выпрыгивая из травы и часто оглядываясь на нас. Она сделала две петли и неожиданно исчезла.

"Нашла", - мелькнула радостная мысль. Через минуту утка-широконоска была уже в наших руках.

- Славная помощница, - похвалил егерь. - Ишь, как ловко! Ушами хлоп, хлоп и на тебе. Готово! С такой собачкой охота - мечта! Ну, ни пуха вам, мужики, - пожелал нам егерь удачи.- Так вот бережком и ступайте. Только в заказник не ходите, - предупредил он, зорко оглядывая долину и щурясь от бьющего в глаза яркого солнца.

- Знамо дело, не впервой, - успокоил его Вениамин.

Не первый год охотились мы в лугах и знали, что в середине, ближе к Москве-реке, есть заповедные угодья. Зорко охраняют их егеря: берегут дичь. Вот поэтому-то не оскудели эти места, и, как много веков назад, валом валит сюда по весне всякая птица: табунки куликов, стаи уток, косяки гусей; поэтому-то всегда по осени богата в лугах охота, и каждый год справляет здесь охотный люд свой веселый праздник.

Мы пошли по высокому берегу, с которого в воду смотрелись узколистные трепетные ивы, в реке отразились бездонное голубое небо, румяное солнце в кокошнике из белых облаков и берега с высокорослыми травами. Ветерок едва-едва теребил косы трав, нехотя играл сережками-листьями на кустах. Из лугов тянуло ароматом полевых цветов, от реки - свежестью близкой воды. Кругом была жизнь - все спешило и пело многоголосьем знакомых и нежных звуков. Вот ошалело пронеслись низко над кустами две кряквы и, развернувшись, упали куда-то в зеленую глубину лугов. Стайка чирков просвистела стороной и опустилась где-то в старом русле. Осторожный серпоклювый кроншнеп с жалобными плачем налетел из-за реки и медленно проплыл высоко над нами, лениво махая длинными крыльями. Несколько быстрых ласточек смело нападали на разбойника-чеглока, уносившего в когтях их подружку; соколок увертывался, нырял, снова набирал высоту, но не выпускал добычу. Стая иссиня-черных с белыми рябинками неугомонных скворцов облепила невысокий тальник на краю мелководной, но довольно большой лужи. Они беспрерывно перепархивали с ветки на ветку, дрались между собой, кувыркались вниз, опять взлетали и усаживались на гибкие ветки, бесцеремонно расталкивали собратьев и начинали новую потасовку. И при этом, радуясь теплу и солнцу, без умолку визжали, скрипели, свистели...

Вениамин повернул в сторону кустов, я проследовал за ним. Скворцы на ветках - верный знак того, что никто не потревожил и не распугал дичь, которая обычно здесь, на мелкой воде, кормится.

И верно: не успели мы сделать и двадцати шагов, как Лада, шедшая по луговине скорым галопом, резко замедлила ход, перешла на потяжку, немного повела, осторожно переступая и припадая к земле, задержалась на мгновение припавши и прыгнула на травянистую кочку.

Испуганно вскрикнув, сорвались два бекаса, точно стрелы, пущенные из тугого лука, и мелькнули над тихой водой; ружье само собой взлетело к плечу, но стрелять я не стал: на водоеме могли затаиться осторожные утки.

Собака остановилась, посмотрела на меня, как показалось, с немым укором, но, видя, что я опустил ружье, запрыгала вдоль кромки воды. Около широкой куртины, где буйно разрослись высокие листья аира, она оживилась, и, почуяв запах свежих набродов дичи, юлой закрутилась меж высоких кочек, но вот, прихватив след, резко остановилась и повела. Мягко и тихо кралась Лада к причуянной дичи, и только куцый хвостик да изредка, как искра, пробегавшая по телу собаки нервная дрожь выдавали скрытую собачью страсть. "По выводку ведет", - подумал я и поспешил за собакой. А она, распластавшись, застыла, глядя горящими глазами куда-то перед собой, и, уже не имея сил сдержать свой бушующий пыл, метнулась в гущу трав.

Фыррр! Фыррр! Фыррр! - брызнули во все стороны чирковые уточки. Суматоха: взметнулись испуганные крылья, рванулся истошный утиный крик, побежали по камышам живые волны. Растерянные, словно повисшие в воздухе, птицы и застывшая в стремительном движении собака. Все как бы замерло на миг, слившись в яркую живую картину. Незабываемые мгновенья!

Привычный толчок в плечо - два чирка, теряя перья, шлепнулись на середину болотники и остались неподвижно лежать, раскинув крылья.

Загрохотало, заухало впереди... Темной тучей сорвались скворцы, а над кустами поднялся выводок кряковых - шесть взматеревших тяжелых птиц.

- Эх, далеко, - с досадой Произнес Вениамин, опуская бескурковку и провожая птиц глазами.

Утки тем временем развернулись и, как часто бывает на охоте, неожиданно повернули в нашу сторону. Мы проворно нырнули в высокую траву. Лада, только что вылезшая из воды с птицей в зубах, не видя нас, озабоченно металась по берегу, а следом за нею плясали в пьяном хороводе метелки высокой травы. Я тихо позвал собаку, но она не сразу отыскала меня в травяной чащобе. Выводок пролетел и поравнялся с Вениамином.

Зазвенело в ушах от близкого дуплета. Одна крякуша в воздухе свернулась в комок и с высоты грохнулась в чистину, вверх взметнулся крученый водяной смерч. Другая, кувыркаясь, точно чистокровный турман, упала на самой середине плеса, где виднелось несколько травяных островков.

Повторять команду мне не пришлось: Лада стремглав сорвалась с места, прыгнула далеко в воду и стала быстро приближаться к раненой утке. Та сразу заметила собаку, поддала, поплыла быстрее и почти скрылась среди камышей, но собака не отставала и постепенно нагоняла подранка. Когда утка оказалась совсем близко, Лада начала взвизгивать, а затем залилась азартным лаем, У берега было неглубоко, и утке не удалось обмануть собаку, Лада сделала огромный прыжок и, окунувшись с головой, поймала подранка.

Мы еще долго бродили по лугам. Лада часто поднимала дичь и, пока она не устала скакать среди кочек и высоких трав, нами безраздельно владели задор, жажда движения, неуемное желание видеть и познавать этот неповторимый благодатный мир поречных лугов.

Под самый закат, когда потемневшее усталое солнце уже скрывалось за верхушками леса, мы входили в деревню, которая встретила нас мычанием колхозного стада и заливистым лаем дворняжек. Наш восторженный пыл угас, и усталость - тяжесть пройденных болотных верст - повисла на ногах. Все, что радовало нас и чего раньше не замечали, стало тяжкой обузой: ружье, словно дубовое бревно, придавило уставшее плечо, связка дичи обернулась тяжелой ношей, злые комары осатанели, от их укусов горели лицо и шея, а непослушные сапоги то и дело цеплялись за невесть откуда взявшиеся комья и рытвины, пылили по песчаной дороге, оставляя за собой длинный размытый след. Ох, тяжелы охотничьи стежки-дорожки!

У колодца сошлись две женщины. Одна, босоногая, в легком цветастом платье, поставив пустое ведро на край колодезного сруба, что-то быстро и горячо говорила, а другая, в пестрой кофточке, в короткой юбке и белой косынке, слушала с видимым интересом, изредка одобрительно кивая головой. Рядом на земле стояли полные ведра. Большая рыжая собака, лежавшая в тени у колодца, встала и принялась лакать воду прямо из ведра, но разговорившиеся подружки не замечали этого, Когда мы приблизились, собака залаяла, и женщины оглянулись. Увидев нас, Клавдия, стоящая у колодца, удивленно ойкнула.

- Ой, батюшки, посмотрите! - притворным горестным тоном запричитала она. - Охотнички - то взаправду всех наших утей постреляли! Молодуха словно продолжала начатый днем спор.

- Не беспокойся, норма, - степенно ответил Вениамин. - На вот, держи! Вениамин протянул ей тяжелого крякаша. Клавдия сначала отнекивалась, но потом взяла селезня и смутилась, вспомнила, видимо, свои насмешки, Она стала вращать ворот; постукивая по стенкам сруба, ведро побежало вниз. Зачерпнув воды, Клавдия поставила ведро на край колодца и, улыбнувшись нам, спросила: "Умаялись, наверно. Пить хотите?" Мы долго, до ломоты в зубах, пили холодную, необычайно вкусную воду; таяла усталость, и скромная красота ясного летнего вечера снова начала радовать нас.

А. Шитов

"Охота и охотничье хозяйство № 8 - 1982 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100