Калининградский охотничий клуб


Расплата


Я пробирался берегом озера Ханка. Хмурое небо низко нависло над полями, сеял мелкий осенний дождь. Над болотом кувыркался одинокий чибис; вдали, описав круг, на овес опустился табунок гусей. По кромке просторной, защищенной высокими тростниками лагуны густо копошились непуганые утки. Плавали, ныряли, плескались во взбаламученной воде, взмахивая крыльями. Хрипло шипели нарядные селезни, крякали утки. В свисте и гомоне тонули шорохи камыша, шум озерного прибоя.

осторожностьНе успел перешагнуть порог тамбура белого домика птичьей фермы, как столкнулся с хозяином. Он отбросил ногой под лавку деревянные чучела уток и пригласил в комнату. Помог снять котомку.

- Раздевайтесь, по такой погоде идтить некуда. Вечерком сходите на перелет с сыном, - он кивнул на белокурого юношу, возившегося с ружьем на полу большой комнаты.

У стола, изнывая от безделья, хозяйка и ее мать-старушка лузгали семечки. Вдоль стены на подостланной куртке, закинув руки за голову, лежал плотно сбитый черноусый мужчина. Судя по подвернутым болотным сапогам и поношенной робе - рыбак или охотник. Мы познакомились. Парфеныч - так звали гостя - оказался внуком первых русских поселенцев в этих краях. Коренные жители Уссурийского края всегда вызывают во мне повышенный интерес, от них можно услышать много интересного о прошлом необыкновенного края.

Однако хозяин начал рассказывать о себе. Они третий год как переселились из Белоруссии, все здесь ново, ко всему надо привыкать. Молодым легче. Вон Никола уже как будто тут и родился, видать, из него выйдет настоящий охотник... Он не без гордости посмотрел на сына. Тот оглянулся:

- Разбуди, тятя, завтра пораньше. Гуси беспременно на овсище пастись прилетят, мы их и застукаем! - Закончив чистку двустволки, он прицелился в ковылявшую по комнате большую курицу, молодецки клацкнул обоими курками и, ожидая похвалы, оглядел присутствующих. Но случилось обратное: резко приподнялся и сел на полу Парфеныч.

- Николай, не имей глупой привычки целиться во что-то живое. Это закон для охотника.

- Та че ж, нешто оно заряжено? - огрызнулся подросток.

- Не заряжено... Бывает молодежь по-дурному таращит стволом, а потом всю жизнь несет в душе непоправимое горе. Запомни: ружье за свой век один раз само стреляет!

Парфеныч, было, успокоился, но парень так криво, недоверчиво усмехнулся, что снова вспылил:

- Не веришь? Ну тогда, брат, послушай - что случилось со мной в такие же глупые годы. Авось пригодится...

Гость подвернул ноги калачиком, поправил черные, почти без признаков седины усы и умолк, перенесся в далекое прошлое. Вздохнул, уставился в мутное от дождя окно и начал:

- Случилось все это без малого сорок лет назад. В ту пору жили мы во-он там, у ерика, - он показал рукой на восток,- теперь и признаков той заимки, кроме меня, никто не сыщет. Дичь тогда над озерами и болотами носилась тучами, разве теперь то? Отец в двенадцать лет доверил мне ружье, так мы с ровесником Митрохой, как урвем от домашних работ время, столько, бывало, набьем, что едва волокем до дому. Все свободное время проводили на охоте.

И был в нашей компании третий друг, корейский мальчик Алеша Цой, добродушный, черноглазый. Мы все вместе за пять верст в деревенскую школу бегали. Словом, все детство прошло рядом, но охотником Алеша не стал. И мы с Митрохой знали почему: очень он ружья боялся.

Так, вот, пришли как-то с дружком с охоты, поставили дробовик в угол и болтаем. Глядь в окошко, а по дорожке к дому Алеша шагает. Митроха мне и шепчет: "Бери ружье, пугани Алешку!"

Затея понравилась. Я вытянул из угла двустволку и уверенный, что она разряжена, взвел курок. И только смеющийся Цой появился в дверях и открыл рот, готовый рассказать что-то интересное, я прицелился ему в лоб и скомандовал: "Руки вверх, стрелять буду!"

Он слегка побледнел, но стоял спокойно, только улыбался какой-то растерянной и жалкой улыбкой. А я - потянул за спуск... Оглушительный выстрел потряс низкую комнату, из ствола рванулось пламя... и сноп кровавых брызг усеял недавно побеленную стену. Алеша повалился на пол, заряд снес полчерепа!

Ружье выпало у меня из рук, мы переглянулись, перепрыгнули через труп и, как зайцы, ринулись в бурьяны. На выстрел сбежались домашние, а вскоре появились и родители Алеши, они жили в своей фанзе в ста шагах от нас. Старик рвал седые волосы, черное, окаменевшее лицо матери застыло на груди сына; зверьком затаившись неподалеку в кустарнике, я отчетливо видел эту сцену. Поднявшись с колен, седой старик дико кричал, угрожая кому-то кулаками, а я все ниже прижимался к земле.

Над Приханкайской долиной опускалась глухая августовская ночь. Мать бродила вокруг дома и звала меня, я едва слышал ее голос в комарином вое, но удалялся все дальше, пока не закопался в стог сена. Заснуть не мог. Чудились горящие глаза корейца, почему-то его желтые загнутые ногти, вновь и вновь рисовалось ужасное видение размозженной головы друга, брызги крови на белой стене...

Мучимый голодом, изъеденный мошкой, к исходу второго дня прополз через кукурузное поле в наш двор. Передо мной стоял отец. Он так потемнел лицом, что я едва узнал его.

- Что ты наделал? - произнес он. Больше не вымолвил ни слова, взял за руку и потащил в дом.

Вся семья ждала приговора. Пока хоронили Алешу, меня заперли в сарай и запретили появляться на хуторе. Отец много раз выражал родителям погибшего сочувствие, предлагал компенсацию: лошадь, пашню, но все было отвергнуто. То были смутные времена, власть была неустойчивой, исход трагедии всецело зависел от решения пострадавшей стороны. Над нашим домом нависла угроза: ползли слухи, что родители Алеши пригласили какого-то шамана и тот дал страшный совет: если материальное возмещение не утоляет боль сердца, нужно умертвить убийцу, вырвать его сердце и съесть... А дом сжечь. Возле нашего дома заметили незнакомого человека с ножом; загорелся сарай...

Об этом рассказал младший братишка, приносивший еду. Известие так потрясло меня, что я не мог заснуть. Чудилось будто через крышу и щели высовываются острые ножи, что меня режут и вырывают сердце! И явилась мысль - бежать! Но куда? Я долго думал и решил: более глухого места, чем отдаленная сопка Рябоконь, нет. Однажды побывав возле нее на рыбалке с отцом, хорошо помнил, что она возвышается на востоке озера, среди бескрайних болот.

Решившись, я пробрался в дом и наскоро уложил в мешок все, что оказалось под рукой: хлеб, соль, удочку, коробок спичек. А на заре ускользнул через огородные заросли на берег озера, отвязал лодку, схватил весла и отплыл. В этот предрассветный час над гладью озера лежал густой туман, вскоре исчезла из глаз стена прибрежного камыша, направление я мог держать только по памяти.

Лодка бесшумно двигалась по необъятному простору озера-моря, но в тумане мне казалось, что она стоит на месте. Руки совсем онемели, когда в образовавшиеся в тумане окна стало проглядывать солнце, и я обратил внимание, что не слышно ни переклички цапель, ни кряканья уток. Значит, заплыл далеко, потерял берег - мелькнуло в сознании; как только туман рассеялся, огляделся, но увы - линия воды и неба повсюду сливалась на горизонте!

Я круто повернул обратно, но еще не увидел берега, как с юго-востока потянул свежий ветер. Сперва он только слегка взъерошил водную поверхность, но вскоре перешел в порывистый шквал и резко погнал мою лодку в леденящую душу неизвестность. Озеро разъярилось, волны окатывали меня, грозили накрыть. Вспомнив уроки отца, я старался выводить лодку из-под ударов, поддерживал нужное для этого направление, плыл по воле ветра. Но куда? Вдруг на маньчжурскую сторону? Мелькнула мысль: это божья кара за убийство невинного друга! При каждом накате волны я клялся небу искупить свою вину, просил прощенья, шептал молитвы, а ветер крепчал, швырял мою лодку, как щепку, угоняя все дальше от родного берега. Так я боролся весь день и, не смыкая глаз, всю ночь напролет.

Лишь на рассвете второго дня погода стала униматься. Мокрый до нитки, измученный борьбой, я едва вычерпал воду и свалился на дно, укрывшись обрывком паруса. Кружилась голова, тошнило. Постепенно согревшись собственным дыханием, уснул.

Сколько проспал - не знаю, но первым впечатлением были знакомые звуки: "пей-и, пей-и" - это кружились в воздухе чайки и "га-гак", "га-гак" - переговаривались на косе гуси. Я змеей выполз из-под паруса и был ослеплен яркими лучами утреннего солнца. Протер глаза и пришел в восторг: в голубом небе, над водой и на мертвой зыби перелетали, сновали и покачивались потревоженные моим появлением тысячи птиц! Значит, подумал я, берег совсем безлюдный.

Лодка ткнулась в кромку просторного песчаного пляжа, я ступил на него, едва удерживая равновесие: казалось, земля ходуном ходила под ногами. Но устоял, осмотрелся и увидел, что на волнистом песке нет живого места от следов уток, гусей, цапель, отпечатков лап лисы и енота. Повсюду пух, перья и помет и ни одного следа, оставленного человеком. Успокоившись, я вернулся к лодке и принялся за осмотр своего нехитрого имущества.

Голоден был страшно, но прежде всего меня интересовал коробочек спичек. Развернув пожитки, я в ужасе увидел раскисший от воды коробок и спички с облезлыми головками... А горсть соли расплылась по мокрым тряпкам, в которые я ее второпях завернул. Только сейчас с горечью вспомнил и оценил предусмотрительность отца, всегда хранившего соль в жестяных баночках.

Подумал: хорошо сегодня солнечный день, а как дальше? Есть сырую крупу и рыбу, без огня и дыма отбиваться ночами от москитов? Но я был слишком слаб, а потому, пожевав немного раскисших сухарей и пригревшись на теплом песке, незаметно уснул. Когда открыл глаза - вздрогнул: прямо перед носом глядела на меня поросячьей мордой огромная черепаха! Испугавшись внезапно открывшихся глаз, она втянула голову под панцирь и стремглав скатилась в воду.

Ночевал я в лодке на якоре, подальше от камышей, спасаясь от комаров. А наутро двинулся на веслах вдоль незнакомого берега и к полудню обнаружил глухую, защищенную от главного озера косой лагуну. Окаймленные лозняком берега ее уходили в глубину камышей извилистым заливом. Здесь, путаясь в водных зарослях кувшинок, резво копошились, шлепали крыльями и ныряли многочисленные выводки кряковых и лысух.

На плесе этого залива я провел несколько дней. Собирал и ел соцветия кувшинок, грыз водяные орехи, жевал их с остатками хлеба. Но лучше всего утоляли голод плоды лотоса, у которого еще не побурела, не затвердела кора. Удивительное растение! На Ханке оно начинает расцветать огромными бело-розовыми цветами с конца июня и цветет до сентября, может кормить все лето. А какие листья! Я не раз спасался от дождя под одним листом, который прекрасно заменял накидку...

Тем временем наш хутор не покидала тревога. Опасаясь, что соучастнику преступления Митрохе тоже грозит месть, родители заперли его в подвал, он много дней не видел света. Заметив исчезновение лодки и поняв, что я бежал на ней, верховые обшарили берега на многие версты, но, конечно, ничего не обнаружили. Мать совсем пала духом, отец, полагаясь на мои навыки рыбака и охотника, утешал ее как мог, хотя его сильно тревожил пронесшийся после моего побега шторм.

Но верно, что время лечит. Безысходное горе родителей Алеши как-то притупилось, заметно постаревший Цой начал заходить к нам в дом, делить обоюдное несчастье, выражать беспокойство за мою судьбу. Митроха вышел из заточения, узнал подробности побега и, вспомнив нашу общую мечту побывать на сопке Рябоконь, решил, что если я жив, то непременно скрываюсь там. И задумал разыскать меня самостоятельно…

В это время я уже выстроил из камыша на берегу приютившей меня лагуны уютный балаган и спал в нем спокойно, но продовольственные запасы кончились. Жил на плодах лотоса и орехах, но силы слабели. Ждал попутного ветра, но он равнодушно дул с юга, поддерживая ясную теплую погоду и преграждая обратный путь. Я пробовал глотать сырые куски карасей, пить черепашьи яйца, но при виде выпарившегося в скорлупе черепашонка меня стошнило, и я снова голодал.

Нужно было добыть огонь. В детстве я видел, как дед прикуривал трубку, высекая из кремня искру, от которой загорался трут. И вспомнил, что видел на сухих лугах траву, листья которой с нижней стороны как бы сотканы из ваты: если их высушить и растереть, решил я, - эта вата должна загореться от искры...

Кусочек серого камня, служившего грузилом, я отыскал в лодке, но траву не нашел. Усталый возвращался я к своей лагуне, когда на глаза попалась висящая на поникшей камышинке сухая желто-зеленая корка тины, оставшаяся после отступления высокой воды. Я собрал ее и принес в балаган. Уселся, прижал тину к камню и несколько раз чиркнул обушком ножа. И вдруг, к неслыханной радости, зажатый между пальцами трут слегка задымился! Я подложил стружку, подул - и мой балаган осветился первобытно добытым огоньком!

Вскоре шалаш оживился постоянно тлеющим костром. В старом кованом ковше, которым отливали из лодки воду, я готовил обед из вареных черепашьих яиц, жарил и варил рыбу, пойманных на удочки утят. Только мучило отсутствие соли, и я, как теленок, с наслаждением лизал грязную мешковину, в которой когда-то сохранялась соль.

Но прошло несколько дней, вблизи моего стана черепашьих гнезд не осталось. Погода стояла отличная, по гладкому твердому песку я все шел да шел. На мелководье паслись стаи цапель, над рябью озера вились чайки, перелетали утки. Слева вдоль берега стеной тянулись заросли лозы и тростника. Увлеченный поисками пищи, я не заметил, как из зарослей на берег в куртке и брюках из синей дабы, с топором на длинной ручке на плече вышел пожилой маньчжур.

На мгновение я остолбенел. Потом в ужасе бросился назад, но тут же увидел, что из кустов, волоча за собой связку кольев, вывернулся второй. Я оказался между ними и остановился.

- Ты куда? Чиго тибе? - он улыбался, показывая прокуренные зубы.

Стараясь скрыть страх, я как мог объяснил, что заброшен с нашего берега бурей, что голодаю, ищу людей. Оба ломано, но неплохо объяснялись по-русски. Старший спросил:

- Куда лодка положил?

Но я решил, что лодку отдавать не следует. Объяснил, что ее унесло ветром: проспал. Они рассмеялись, осмотрели меня с головы до ног, покачали головами. Пожилой махнул куда-то рукой.

- Пойдем туда, наша заимка совсем недалеко. Ты совсем худой, тебе нужно пампушка хорошо кушай, мало-мало отдыхай...

Что было делать? Я нерешительно тронулся вслед за ними. Невдалеке за кустами стояла запряженная в сплетенную из лозняка волокушу маленькая лошадка, отчаянно отбивавшаяся от слепней. Молодой взял ее под уздцы, мы пошли. Миновав широкую марь, вышли на сухое и добрались до небольшой фанзы. Ее окружало широкое поле, колыхавшееся разноцветными головками мака.

Пока меня расспрашивали и усаживали за маленький столик, на нем появилась пшенная каша с приправами из зелени. Я с жадностью накинулся на еду, но усатый с редкой бородой маньчжур подсел рядом и мягко предупредил:

- Сразу много кушай не надо. Мало-мало отдыхай, потом еще можно. Сейчас много кушай, брюхо боли, можно помирай. - Узловатыми пальцами он ощупал мышцы моей руки. - А-я, шибко худой, - похлопал легонько по спине и добавил: - Ничего, немножко живи наша земля, отдыхай, боиться не надо!

Остаток дня я понемногу, но с наслаждением ел кашу и нежные пшеничные пампушки, лежал на теплых нарах и, незаметно наблюдая за трудолюбивыми крестьянами, обдумывал свое положение. Стало ясно, что эта земля и фанза принадлежат усатому, остальные - его рабочие.

Позднее хозяин снова подсел ко мне, объяснил, что скоро через его заимку будут проходить люди, направляющиеся на работу к нам, в город Спасск, они доведут меня до станции, откуда я сумею уехать домой. Пока я должен отдыхать, а потом по мере сил помочь им в сборе макового сока, эта работа нетрудная.

Через два дня я уже трудился вместе со всеми. Впереди вдоль ряда неторопливо шагал пожилой Ван-Шин, тот, что обнаружил меня на берегу озера. Коротким ножом он ловко делал надрез на каждой головке мака. По его указке я надел на левый указательный палец ушко узенькой баночки, а пальцем правой снимал с надреза выступавшую белую, как сметана, пахучую жидкость и отправлял ее в баночку. Старик был ласков, несколько раз повторял, что, как закончится работа, может сам проводить меня до Спасска, но я все время думал о другом: а что если приветливые на вид люди уже дали знать родителям убитого Алеши и скоро выдадут меня разъяренному Цою? Я плохо представлял себе их возможности, связи и взаимоотношения, но убеждал себя, что задерживаться нельзя. Моя лодка надежно упрятана в лопухах лотоса, и, если подует северный ветер, я сбегу, подниму парус и через два дня буду у заветной сопки. Ведь отец наверняка продолжает меня искать...

Так, в томительном ожидании прошла еще неделя. И вдруг, под вечер, я почувствовал на лице прохладное прикосновение: потянул долгожданный северный ветерок. Ближе к ночи он все крепчал.

Пасмурной ночью я тихо выбрался из теплой гостеприимной фанзы, оглянулся, как затравленный волчонок, и, стараясь шагать бесшумно, пробрался знакомой тропкой к своему камышовому балагану. Пришел с коробкой спичек, завернутой в промасленную тряпку, в которой хозяева хранили опий. Взять что-либо из, продуктов совесть не позволила.

Лодка стояла на месте, но ветер снова стих. На заре я поймал утенка, зажарил в углях и спрятал в лодке. Потом насобирал лотосовых плодов. И вдруг почувствовал, как снова несмело дохнул в затылок спасительный северняк. Он заметно свежел. Я отплыл от берега, поднял старый парус и чайкой полетел на юг.

И вот, ровно через сутки на фоне глубокой синевы горизонта стали вырисовываться очертания легендарной сопки. Я не верил глазам, несколько раз протирал их сквозь слезы, но гора не пропадала. Оставалось всего несколько километров, когда ветер вдруг ослабел... и начал заходить с юга. Я спустил парус, сел за весла и начал неистово грести.

С начала событий прошло несколько недель. На бахчах поспели арбузы, с полей свозили урожай. После безуспешных поисков пропавшего люди вернулись на хутор. "Знать сам утонул, а лодку нужно в китайщине искать", - таково было общее мнение. И только Митроха не имел покоя, он один знал - кто является едва ли не главным виновником несчастья: ведь не предложи он попугать товарища, ничего бы не случилось... Чувство ответственности, вины перед другом не давало ему спать. И он решился: под покровом ночи вывел свою лодку из камышей и до рассвета гнал на веслах в направлении сопки Рябоконь. Когда порозовел восток, обрисовался контур далекой горы, парень утер полой рубахи потное лицо, передохнул и проверил запас, сделанный на случай длительного путешествия: узелки с крупой и мукой, рыболовные снасти, спички, соль, палатка -- все самое главное оказалось на месте. Пока отдыхал, потянул попутный ветер и скоро домчал его челн к подножью возвышавшейся средь приозерной равнины горы.

Он тщательно обследовал подошву, забрался на вершину, осмотрел все озерные дали, окрестные плавни. Кричал, пока не охрип... И вдруг на необозримой глади озера-моря заметил одинокую точку. Лодка! Зоркий глаз охотника-подростка разглядел в ней вяло взмахивающего веслами человечка...

Я напрягал последний остаток сил, но не мог преодолеть встречный ветер и хорошо понимал, что, если сегодня не достигну берега, завтра бороться с ветром буду уже не в состоянии. Еще усилие, еще - и безвольно опустил весла. Черт с ним, пусть несет куда угодно!

Я был готов закрыть глаза и повалиться на дно лодки, когда вдруг сквозь свист ветра в ушах - словно наваждение - расслышал далекий голос:

- На лодке!II...

Не веря слуху, растерянно оглянулся и разглядел знакомый челнок. На корме, управляя парусом, стоял мальчик. Другой рукой он держал весло, которым разворачивал и направлял лодку.

У меня перехватило горло. Показалось, кто-то другой совсем незнакомым голосом крикнул: - Митро-ха-а! - и осекся.

Наши лодки стукнулись бортами. Мы обхватили друг друга и, задыхаясь в слезах, долго не могли ни о чем говорить, плакали и смеялись...

Парфеныч глубоко вздохнул, поднял глаза на белокурого подростка и жестко спросил:

- Ну, теперь понял, как "незаряженным" ружьем баловаться?

Тот смотрел широко раскрытыми голубыми глазами и уже не улыбался.

Мелкий дождик по-прежнему стучал в запотевшие стекла окон.

А. Кузнецов

"Охота и охотничье хозяйство № 10 - 1982 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100