Калининградский охотничий клуб


Скотинник


Начало ноября тянулось ненастливое. Небо хмурилось и хмурилось. В иные дни дождь моросил с утра до вечера. Случалось и снежинки попорхают, а пороши нет. В затяжной осени для колхоза выгода: дольше на подножном, меньше скотине сена стравишь. Всю стерню на полях вытравили еще в октябре, всю отаву на покосах. Стали гонять скотину в выгороду - колхозный лес. У всякой валдайской деревни выгорода большая, ибо, наделяя крестьян землей при освобождении их "во время оно", землемеры учитывали, сколько тут болот да суболотей - земель никудышных. Велика была выгорода, а площадей, хоть под пастбище годных, меньше половины. Со стороны полей ее огородили жердями, а по просекам, границам с гослесфондом, оградили "осеками" - подрубали деревья некрупные, на высоте метр-полтора, валили вдоль границы, не отрубая от высокого пня. Больше десятка километров границ с гослесом, с осеками было под надзором колхоза. Ведь окажись пролом, какая-нибудь корова или лошадь уйдет искать травы побогаче, ну и пропащее дело: попробуй ищи ее в гослесфонде, а его много, верст на двадцать пять ушел он до Валдайского озера. А проломы бывали: то ветер дерево повалит, то зверь нарушит.

медведьВдруг обнаружилось: не хватает одной коровы, да какой - чемпионки по надоям! Пошумели колхозники на собрании. На другой день кто-то сбегал на выгороду, поискал, да и назад ни с чем. Бригадир нарядил "искать настояшше" Василия Ивановича Сенина, охотника, славного на всю округу.

На следующий день чуть свет отправился Сенин к выгороде: топор за пояс, ружье повесил на плечо, а сумку с хлебом - за плечи. Пошел вдоль осеков с гослесфондом - нет ли где пролома, нет ли следа Серухи. А в самой выгороде искать нечего: вчера ходили там, звали ее, а если бы медведь задрал, так воронье сказало бы, где лежит, - велик медведь, если корову положил, да не мог ее сразу проглотить. Но приходится выгороду проверить - хоть пролом найти. Лес тут, как и не лес: на дрова нескоро путное дерево найдешь, а строевого и вовсе не ищи. Где ольховая куртинка, где елки кривые да суковатые, где лишь пни-гниль, где редочь-соснячок, где болото, где ручьевина, где ивняк-кустовье. Шел, шел вдоль осеков, в дальний угол зашел - вот и пролом... Здесь Серуха и ушла, знак положила - лепехи. А дале куда?..

Километр шел по гослесфонду добрым, матерым ельником по зеленому мху-ковру - эх, красота! Ну в ельнике Серуху не ищи. А вот за ним пойдут и лога, и молодняки с покосными полянками - там ей пожитуха. Вышел на край - прошлогодняя делянка. Смотреть тошно - вершинки топорщатся, и сучья как попало, и поломанные лесины, а где и не вывезенные бревна и дрова валяются. Эх, а был такой же ельник-краса!

В углу лесосеки Василий знал полянку - вон она; ага, Серуха тут побывала, травы доброй поела, да и опять свою "карточку" оставила. А куда еще ее леший понес? Придется пересечь сухую боровчину; сосны да белый мох - опять не для скотины. Спустился с бугра, пошел молоды яками после давней вырубки - все осинники да березняки - голенькие, всех осень раздела.

Вот по этим местам - лесочкам да ложкам - долго кружил Сенин, да не видать нигде, не попадалось ему следа, где бы корова кормилась. А день уж стал к концу клониться... "Пойду, - решил Сенин, - к Кобыльской дороге. По крайности, хотя домой по дороге возвращаться буду". А до дороги-то лесом километра три, да пусть бы уж верно лесом, а то полпути болотом...

Шел, шел, пробирался, пробирался. Вдруг - что это воронье кричит?.. Уж не на Серухе ли?.. Стал по болоту на крик шагать. Вылез на сушу, на еловый край, а его насквозь видно - там ведь делянка позапрошлогодняя. Пересек полосу ельника - так и есть! Вон воронье взлетывает, сороки стрекочут. Уж не зря, надо быть, собрались. А как сам хозяин тут? Осторожно, не спеша, стал Сенин подходить к пиру... Взглядывался, рассматривал, наконец, нашел глазами: что-то белесое лежит между пнями и куртинами иван-чая - видно, как трава примята. Два ворона заметили человека, снялись с мяса. Мог бы и лось, зверем заломанный, лежать - так цвет не тот. Серуха здесь, и ясно: медведь завалил. Нажрался и отошел в "сторону (не отошел бы, так птицы на деревьях сидели бы, ждали).

Василий Иванович не стал подходить вплотную, подошел настолько, чтобы знать, много ли съедено, остановился шагах в двадцати. Эх, Серуха! Бедная ты, бедная! Как тебя зверь истерзал: догнал, да сверху и насел - вишь, вся загривина изорвана да и шея тоже. Брюхо распорото, с бочины мясо содрано - ребра торчат, вымя выдрано...

Каждому мужику скотину жалко, да от жалости пользы нет: нужно зверя уничтожить. Нынче экую большую скотину заломал,- значит, хорош! Он и на будущий год тем же делом займется.

Стал охотник внимательно осматривать место, деревья, годные для лабаза. Вот они две елки большие, лапистые - хороши бы, да ведь почти над самой тушей. Зверь может учуять, да и стрелять худо - лапник помешает. А вон шагах в сорока две елки да березка уцелели - тонковаты, вот и не срублены. Худой лабаз, жидкий; вот если жердками связать - так сойдет. Только низко придется сидеть - всего метра три. Опасновато, да черт с ним, а вот как бы зверь не понял...

Домой Сенин вернулся уже в потемках, почти ночью. Переобувшись, поев, пошел к бригадиру Иванову. Сообщил:

- Нашел я Серуху, спасибо воронье помогло. Медвежье дело. Придется тебе скотинину списывать.

- Ох, - взволновался Алексей Ильич, - это значит огромный зверь возле нас завелся. Убей ты его, Вася, христа ради! Да ведь надо осмотреть, акт написать да в правленье послать на списание.

- Так что! Неужто я сам упущу? Я уж обдумал, как лабаз сделать. Поедемка завтра. И акт составишь, и лабаз мне поможешь делать. Не горазд далеко: по дороге, по Кобыльской версты четыре, да к делянке позапрошлого года верста. Возьмем пару коней да верхом.

- Ладно же. Завтра после завтрака на выгороде словим коней и махнем.

Поутру бригадир зашел к Сенину еще в сумерках:

- Поезжай, Вася, а мне на часок придется задержаться с нарядом. Ну да я быстро, может, еще и догоню.

Сенин позавтракал и - в путь. Взял на выгороде кобылу Машку, - ловится просто, смирная, поводливая. С собой ружье, топор за поясом, ну и торба - хлеба-то никогда не мешает взять в лес.

Подъехав по Кобыльской дороге в тракторной колее на делянку, слез, срубил пять сосновых сушин с руку толщиной (они легкие и сухие - смолой не вымажут), вырубил из них жердки длиной метра по два с половиной, сел с вязанкой жердок на Машку и проехал к деляне, а по ней до намеченных для лабаза елок. Пара черных воронов снялась с мяса, едва всадник показался из леса, а как стал приближаться к туше, - и остальное воронье разлетелось на недальнюю стену леса. Приблизившись к своим деревьям, Сенин, не слезая с лошади, рассовал жердки меж еловыми лапами, затем выровнял их в помост на удобных суках, привязал жердки к этим лапам, прихватывая и березку и рассчитав помост так, чтобы, сидя на нем, быть загороженным еловыми лапами. Неудобно все это делать, сидя на лошади, но охотник не слезал, чтобы не было людского следа возле мяса. Он уже кончал работу, когда с лесовозной дороги донесся рокот мотоцикла. "Кой леший? - подумал Сенин.- Кто ж это на машине приперся? Что это? Светлая кепка? Да это же Лешка, бригадир!"

Василий Иванович стал махать ему, чтобы не выезжал на вырубку. Но тот не понял и катил к Сенину по тракторной колее на лесосеке.

Сенин бросил работу и погнал Машку навстречу бригадиру: по пням, по корням, по сучьям, продолжая махать Алексею, чтобы остановился.

- Ты чего машешь? - удивился Иванов. С досадой и злостью Сенин обрушился на него.

- Куда ты прешься на мотоцикле, шума наделал?! - шипел он, боясь громко ругаться, потому что все же грохот мотора зверю не так страшен, как человеческий голос.

Иванов стал быстро отбиваться, мол, нонешний зверь и трактор слышал и видел, что ему мото... Сенин, не дав ему досказать, разразился бранью пуще прежнего: мол, дурак и тот поймет, что зверю плевать на машину, когда она не прется к добыче. А ты прямо на евонное мясо едешь! Он, мол, где-то недалеко! Он умней тебя: он строго чует, он не упустит твоего ни шагу...

А ведь, вероятно, он был прав. И медведь, и всякий другой хищный зверь, несомненно, с особенным вниманием, с чрезвычайной подозрительностью оценивает появление человека около своей добычи. Медведь действительно умен, сообразителен . Он уверен, что от человека не жди добра; он может отказаться от богатой добычи, к которой так бесцеремонно примчался человек. Конечно, медведь мог оказаться и так близко, что самая тихая работа Сенина не ускользнула бы от его слуха, но, вернее, находился все же не рядом.

Охотник не подпустил бригадира к падали ни на мотоцикле, ни пешком. "Садись, мол, на кобылу, съезди, осмотри. Я у машины подожду. Пусть человечьего следа у мяса не будет. Понял?"

Иванов так и сделал, только, когда проезжал под лабазом, задел головой за жердку, кепка упала на землю; он соскочил с лошади, ухватившись за жерди, и сдернул пару еще не до конца привязанных. Жерди ударили по лошади. Она с испуга бросилась вперед, прочь с лесосеки в подступившую чащу молодого ельника - только треск пошел!.. Иванов схватил с земли кепку, да бегом за кобылой. "Тпру! Тпру! Тпру! - орал во весь голос.- Тпру! Тпру!..."

Примчался Сенин. Еле догнал бригадира, схватил за плечо: "Замолчи, а то убью!" Иванов, конечно, умолк, но Машка-то от его крика уже умчалась куда-то. Главное теперь найти лошадь: от удара по спине да безумного крика и смиренная Машка уйдет черт те куда...

- Чего теперь бежать без толку? - бранился Сенин. - Дуром ты, черт дурной, еще хуже ее угонишь. Тихо пойдем, скорей сыщем.

Лошадь есть лошадь. Выскочила она на травянистый лужок и давай кормиться... Мужики услышали звяканье удил. Но лошадь есть лошадь, а медведь есть медведь; что он подумал об этом переполохе?.. И лежит он, конечно, где-то рядом, да если и не рядом, так ведь слух у дикого зверя силен...

- Подумаешь! Не слыхал медведь, как кричат люди... - пытался Иванов успокоить Сенина. Но тот оборвал его:

- Брось болтать! Дуботолк! Увидишь, что наделал. Я убил бы зверя с лабаза. А теперь он бросит Серуху!

Трудно, невозможно было Василию Ивановичу простить бригадира. И был он, конечно, прав: шум мотора и крик прогнали зверя...

Бригадир укатил на своем мотоцикле. А Сенин все же доделал лабаз: работы оставалось пустяк, да и кто его знает медведь успокоится, походит вокруг да около и, может быть, через несколько дней придет на мясо... Надежды, правда, маловато, - ведь того и жди, выпадет снег и зверь заляжет в берлогу...

Три дня Сенин не бывал у "Медведевых харчей", а на четвертый не стерпел и съездил на той же Машке поглядеть. Осмотрел тушу и убедился, что птицы пользуются, похоже и лисица урвала малость, но было ясно: медведь не трогал свою добычу.

Запах от мяса шел еще сильней, чем прежде. Погода оставалась теплой - нетеплой, но без заморозков. Василий Иванович пропустил еще день. А когда потом поехал нарочно в середине дня, чтобы не застать зверя на корове, увидел: корова перевернута с левого (ранее объеденного) бока на правый и обе ляжки съедены. Ладно же!.. Ох, только бы снег не выпал!

На следующий вечер, задолго до сумерек Сенин с пятнадцатилетним сыном Яшкой выехал на двух лошадях. Расчет у охотника был такой: забраться на лабаз самому с лошади, а Яшке отвести лошадей на Кобыльскую дорогу и по ней к Большому логу, там привязать Карька на длинной веревке к одиночной березе, а Машку пустить, не привязывая, - она от товарища не уйдет. Яшке ждать у костра.

Уж как там дальше будет, удастся ли убить зверя или нет, все равно после выстрела, а то и двух, Яшка приедет и отправятся Сенины домой. Первая часть плана прошла полностью.

Василий Иванович, забравшись на лабаз, уселся, поставив ноги на еловые лапы. На удобную раздвоенную лапу положил ружье. И стал ждать. Пока солнце не село, было как-то не скучно...

Ночь пришла тихая и без дождя, хотя и облачная. Стало томительно, особенно из-за темноты, да еще, хоть и без ветра, а как-то натягивало, наносило тошный запах.

Скучно и трудно ждать не смея подвигаться, погреться, покурить. Ну да настоящий, бывалый охотник давно привык терпеть всякое - терпит и терпит! Сидит Сенин, глядит, как становится все темнее и темнее, слушает, как вдали ухает сова. А это что?! Да это рысь прокричала, низким голосом небыстро мяукнула, и еще раз раздалось это резкое протяжное мяуканье - куда громче, страшней и противнее крика домашних кошачьих свадеб.

Сенин надеялся, что медведь придет, если не засветло, так хоть бы в сумерках, а его нет и нет... Сова опять ухает, гукает, а в другой стороне, теперь уж далековато, еще раз прокричала рысь. "Эва, чертова скотинина! Орет! Под весну - так к свадьбе. А теперь-то, под зиму, уж чего орать?" - думает так Сенин, а сам следит за каждым малейшим шорохом. НУ да хоть аккуратно медведь ходит, а здесь кругом хламу-лому много - как ни осторожен, а хрястнет.

Стало вовсе темным-темно. Ночи-то и лунные, да поздно месяц поднимается. Теперь явись зверь - стрелять нельзя, ждать придется: когда месяц высоко будет - можно настояще целиться.

Сидит Сенин, ноги стынут, а ждать надо. Сидит, ждет... Слушает...

Ой! Недалеко треснуло... Он! Замер Сенин, слушает... Опять треснуло с правой стороны, где еловая чаща. Слушает, слушает Сенин... а тишина... тишина... тишина...

"Что же он проклятый не идет? Ан и ладно - не успеет нажраться до месяца". Слушает, слушает охотник... слушает...

"Ой, треснуло, да ведь вовсе близко! Ну, иди, иди..." - думает человек, а самому страшновато - уж больно низок лабаз! Так и пошел холод по спине... Тихо-тихо, не шуркнув рукавом по лапнику, взял ружье, держит обеими руками. Опять легонько треснуло... еще... Вот-вот выйдет он на чистину... Стрелять покуда нельзя, а такую громадину будет видно.

Вдруг - как фуркнет басом да с рявком! И еще: засопело - опять - как фукнет!.. И вот треснуло чуть дальше... и еще подальше... "Учуял сатана, - понял Сенин. - Ох, мотоцикл Лешкин!.. Ох, балда! Ох, дурак! Как ему наказано было, как ему говорено: на лошади, на лошади... Эх, наполохан зверь, осторожничает..." Еще услышал охотник треск и еще - все дальше, дальше...

Может, оно и тек, что зверь после того шума стал не в меру осторожничать, а может, и не так. Не вернее ли такое: если Сенин слышал запах порченого мяса шагов за сорок, значит было в воздухе, если не ветерок, то какое-то почти незаметное движение; оно и донесло с низкого лазаба запах Василия зверю - "Берегись! Человек здесь!" Нужно ли говорить, каким сильным обонянием обладает медведь, как безошибочно он может оценить запах!

С полчаса еще сидел Сенин на лабазе. Начало светлеть небо - месяц, значит, всплыл. Но медведь не возвращался... А Сенин оставался еще на лабазе лишь для очистки совести. С досадой слез он на землю и пошел, дорогой к Якову.

После этой неудачи Сенина много было толков в деревне. А у самого охотника с бригадиром вышел бы большой скандал, а то и драка, если бы Иванов отругивался, а не отмалчивался: признал он свою вину и только просил Василия не злиться:

- Ну что ты, Вася! Ну я же ведь никакой не охотник!

Сенин получил кое-что как бы в виде компенсации: бригадир обещал ему ни на какие работы не назначать без его желания. Это даст возможность заняться охотой: пойдет Сенин за белкой со своей лаечкой Айной, наладит к зиме капканы на норку и лисицу. Ну, конечно, подзаработает на этой пушнине. Он считал, что после двух встреч с людьми у падали медведь к ней больше не подойдет. Но был не прав. Когда через три дня зашел к своему лабазу, оказалось, что от коровьей туши почти ничего не осталось... Почесал Василий Иванович затылок, призадумался: не посидеть ли еще разок? А ночью выпал снег, который так сильно запаздывал...

На рассвете глянул Сенин в окно - белым бело! Ровная, сплошная пороша. "А будь ты проклято! - ругнулся охотник.- Вот тебе и медведь!" Вышел он на улицу поглядеть - в самый раз за лисицей с флагами идти... Вернулся в избу, залез на лежанку, пока Прасковья печку еще не потопила. Закурил. "Никуда ныне не пойду. Мало ли дел накопилось, покуда за медвежатиной гонялся".

С Айной за белкой пошел он на следующий день. А белки немало. Правда, поближе ее уже повыщелкали другие охотники да и сам, когда медведю давал успокаиваться да позабывать то одно, то другое. И отправился он подальше, туда, за вторую лесосеку, за серухину смерть. Идти хорошо -- снег неглубок и морозец добрый, порошу держит, а руки не стынут, особенно на ходу.. Правда, насчет белки не так, чтоб везло, часа два ходили, а только трех взяли...

Айна опять голос дала. Прибавил Сенин шагу - вот ложок перейти, там будет сосняк... Стой! Что это? Сенин глазам было не поверил: на снегу, на печатной пороше след медвежий! Да какой! Охотник такого еще никогда не видывал - передняя лапа, что мужичий валенок!.. Это ж он, Серухин хозяин!.. Да как же он снега заранее не угадал? Как не залег?.. Тут уж не до белки, не до стрельбы. Надо окладывать. Добежал к Айне, взял ее на веревку - водить придется...

Оклад - дело известное, иди, задавай круг за кругом... Идет Василий Иванович, а сам думает: "Если его не стронул кто-то, так недалеко уйдет. Где осень проводил, тут у него и зимовка..." И верно: всего круга три или четыре загнул Сенин и все - как пересек зверь моховину-болотину и ушел в частый ельник-жердяк, так больше следа и не показал. Значит лег! А ну как своим следом задом из оклада ушел? Побежал окладчик до болотины. Вот он, входной след... Каждый шаг зверя стал проверять охотник: ведь как ни аккуратен зверь, какой ни мастер обмануть, а где-то хоть разок оступился. С полверсты прошел Сенин в пяту звериного следа - нигде никакого подозрения... Обложен зверь!

Вечером окладчик обошел и позвал на охоту надежных охотников из своей деревни и из соседних - всего семерых. Всех уговаривал: "Надо обязательно завтра же облаву делать, а то ну как снег растает и зверь с берлоги сойдет".

Наутро, еще до свету, собрались у Сенина все. Поехали в двух санях. Одна лошадь была из Гряд - на ней поехали Евдокимов и Зайцев, а другая своя, заозерская - это бригадир Иванов своего личного Красавчика удружил. Распределились семеро на двое саней - поехали. Утро выдалось доброе: мороз невелик и тишина. Пока ехали да ставил Василий стрелков на номера, да заводил загонщиков, вовсе рассвело.

Сам Сенин стал на главном номере, на моховом болоте с редкими соснушками-старушками, на входном следу - верней всего, медведь, поднятый, своим следом в пяту пойдет. Справа от Сенина шагах в шестидесяти стал тесть его Григорий Семенович, стал тоже на мху (хоть и пожилой человек, а еще охотничает и стрелок отменный, а главное, он в Васе, в зяте своем, души не чаял, как сынка любил, - случись ошибка у Васиной пули, головы своей старик не пожалеет, бросится на помощь). Слева от Сенина стали грядские Евдокимов и Зайцев, оба надежные, не впервой на медведя вышли. Ну а в загонщики пошли Борис Мишин и Илья Шабунин - тоже не новички; к ним, чтобы крику побольше, Сенин своего сынка Яшку добавил,- этому бригадир свое ружье доверил.

Сенин объяснил загонщикам, как делать: сперва, с места не сходя, покричать, а там разойтись несколько, двинуться к стрелкам не спеша, крику прибавить, опять постоять. А если медведь не будет вставать, пальнуть в небо из ружья. Объяснил сколько подождать, чтобы ему до номера успеть. Стал Василий на свою точку. Как ни тихо было, а поднялся легкий ветерок да, как на заказ, не от стрелков на берлогу, а как раз от еловой чащи, что темнеет за болотом, от медвежьего логова на номера. Полюбовался Сенин той чащей - хороша, плотна да и красива. "Будь я сам медведь, - ухмыльнулся в усы Сенин, - здесь лежать стал бы". И верно: весной проснется зверь - за едой далеко ходить не надо - вот оно клюквенное болото, тут и кормись.

Огляделся Василий. Стоят его товарищи, замерли, не шелохнутся... Соснушки некрупные да и нечасто растут, хоть на иных и нависли лишайники, что твои бороды седые, но для стрельбы помехой не будут. Стал Сенин поудобней, чуть подмял снег под ногами, уставился на след зверя, малость потускневший, припорошенный ветерком. Зверина здоров, небось, от крика не напугается, бойко не побежит... а стрелять надо обязательно в лоб: в грудь сразу ни за что не положишь.

Закричали... Глядят стрелки: вот покажется... вот выйдет из ельника... Вот выйдет... Помолчали загонщики, тронулись в ход, опять подняли крик - Борис низким, густым голосом бухает, сам что медведь, а Илюха легким голосом: "Ух!.. Ах!.. Ух!.. Ах!.." А вот и Яшка старается: "Ого-го, ого-го, ого-го!.." Покричали, остановились, на месте крикнули… А медведя нет. Не хочет вставать.

Выстрел в загоне! Еще!.. И вон он, зверь. Ох как машет!.. Скачет медведь прямо на Василия, скачет и на каждом скачке кланяется... Ну и велик же! Приложился Сенин и ловит лоб на мушку, а лоб кланяется и кланяется. "Как птицу, в лет", - подумал Василий и понял: когда голова поднимется, надо под нее ладить - и будет на поклоне в лоб...

Грох!.. - ударил выстрел Сенина, и он увидел: медведь остановился... стоит...

У Григория Семеновича душа замерла: стал медведь против Васи шагах в двадцати... Ох! Что будет? Старику ловко зверю под левую лопатку целить... Но медведь, где стоял, там и рухнул. Послал дед Григорий пулю ему в левое ухо - не шевельнулся зверь... Стали подходить охотники. Вот уже видна дырочка между глаз. Ну и молодец же Василий! При такой скачке этакой громадины не растерялся, сумел угадать.

Говорят: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, а тут наоборот вышло: долгой сказка была, а дело сделалось мигом. На обратном пути заезжали в Гряды за вином. В магазине и свешали скотинника - 332 кило!

В. Казанский

"Охота и охотничье хозяйство № 11 - 1982 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100