Калининградский охотничий клуб


Весной на Чукотке


Старый приисковый трактор "С-80" рванул так, что сидевшие в санях люди повалились со скамеек, хватаясь за ограждения и друг за друга; кубарем покатились мешки и рюкзаки. Звякнуло металлическое водило, увлекая высокие сани в мутную воду. Обычно спокойная чукотская речка Млелювеем, которую на летней рыбалке переходили в простых резиновых сапогах, в весеннее половодье бесилась и кипела, унося к Ледовитому океану выдранные с корнем кусты рододендрона, карликовые ивы и березки, толстые серые льдины. Сейчас перебраться на другую сторону можно было только по воздуху или вот так, как задумали мы. С риском, конечно.

ЧукоткаТрактор, погружаясь все глубже, неотвратимо волок свой воз в пучину, и все понимали, что стальное водило, зашплинтованное мощным болтом, не сорвется ни при каких обстоятельствах, значит оставалось одно: сжав зубы, ждать и верить, что тягач преодолеет глубину. Но вскоре пассажиры почувствовали, как бешеное течение оторвало тяжелые сани от дна, их стало разворачивать, они всплыли; через щели хлынула ледяная вода, заливая ноги. Все вскочили. Трактор по-прежнему полз к противоположному берегу, но с каждой секундой погружался все глубже.

Люди, вцепившись в борта и скамейки, стоят по колено в воде. Все молчат, не смотрят друг на друга, но думают, вероятно, одно и то же: "Что, если он сейчас захлебнется и встанет? Есть ли надежда выбраться, выплыть?" Ясно, что при таком течении, льдинах и температуре шансов на это мало. Никто не вскрикнул, не вымолвил слова, только посерели лица и губы, а феноменальный стальной краб продолжал ползти по воде. Наконец вновь забурлили гусеницы, заскрежетали о береговую гальку. Мокрый, дрожащий трактор выполз на берег, вытянул за собой сани и остановился. Все действие заняло несколько минут, но казалось - прожито полжизни. Какое-то время все молчали.

Тракторист распахнул дверку, спрыгнул на гальку, но покачнулся и, чтоб не упасть, прислонился к борту машины. Кепки на голове не было, вода ручейками текла из карманов ватных брюк, из-за голенищ кирзовых сапог. Мы тоже медленно приходили в себя, прыгали на сухое, принимали от товарищей подмоченные котомки. Петро заглушил дизель и сказал, ни к кому не обращаясь:

- Нет, братцы, баста. Пока вода не спадет, назад не поеду. Жизнь-то одна. Прошлым летом сколько раз здесь переправлялся, а тут... Кто знал, что этот чертов Млелювеем вырыл за весну целую траншею! Собирайте плавник, ребята, разведем костер, просушимся, а то несдобровать.

Часа через два, просохшие и подогретые - кто чаем, а кто разведенным мутной водичкой спиртом, пожав руку герою-бульдозеристу и приладив поудобнее еще сыроватые мешки, группой в десяток человек ступили на тропу к водоразделу, за которым в весенней дымке лежал загадочный обетованный Ичувеем - конечная цель нашего похода.

Вышли мы на ночь глядя - экономили время. Впрочем, выше семидесятой параллели северной широты ночь весной - понятие относительное. Она скорее походит на пасмурный день, с каким-то сиреневатым оттенком маленького затмения. Здесь еще затемняют горы, а на берегу моря ночи уже нет вовсе: солнце только приспускается над горизонтом, плывет, туманно-кровавое, вдоль стыка океана с небом, и вновь начинает ползти вверх. Когда проснешься, даже глядя на часы, невозможно понять - утро или вечер.

Долог путь на Ичувеем и тяжел. Шестьдесят с лишним километров подъемов и спусков, ключей и болот с высоченными кочками. А когда весь груз на плечах, тридцать километров за переход доводят до отупения; серо-белые к этому времени зайцы и стаи белых куропаток оставляют охотника равнодушным: только бы дойти, скинуть опостылевший рюкзак, сесть, а лучше лечь, вытянув ноги...

Утреннее солнце уже позолотило вершины каменистых чукотских сопок, когда наш отряд тесным табуном заполнил низкую землянку охраны геологической партии, и все, только выпив по кружке чая, разлеглись вповалку на полу.

Проспали как убитые несколько часов, поели и снова в путь. Прибывшая с нами смена охраны осталась в землянке, дальше отправилось восемь человек: четверо охотников и четверо рабочих прииска, откомандированных за диким луком, который, по рассказам геологов и чукчей, предстояло найти. Теперь мы спускались уже одним из притоков Ичувеема, однако вокруг ничего не изменилось те же каменистые холмы с карликовыми кустиками и брусничниками, серые сланцевые осыпи да бесконечные болота, усеянные высокими, похожими на тумбы кочками, с торчащей на головках блеклой прошлогодней травой. Ничего нового, никаких сказочных перемен, о которых столько говорилось и мечталось. Солнце спряталось за высокими вершинами, снова опускалась сиреневая полуночь, а мы все шагали, вяло переговариваясь.

Но вот обогнули последний мысок, сделали шаг, другой и замолчали, замерли. Почудилось, что нежданно-негаданно распахнулась потайная дверь в мир иной, мир фантастического острова "Земли Санникова". Вдруг пахнуло весной; потянуло теплыми, талыми болотами, распускающейся зеленью, донесся говор гусей... Впереди, в широкой пойме с плывущими льдинами струилась свинцовая река в нежно зеленеющих берегах.

Если на всем северном побережье ни один кустик не поднимается выше колена, то здесь стояли позабытые в Заполярье заросли прибрежной ивы, которые скрывали с головой, казались настоящими рощами. А рядом просторные отмели мелкого темно-серого песка, словно возделанные руками трудолюбивого огородника, щетинились куртинами высокого зеленого лука.

Чем объяснить такой контраст, о котором мы слышали, но никогда до конца не верили?! Составом почвы? Цепью гор, перекрывших ледяное дыхание Ледовитого океана?.. Не веря глазам, ринулись мы к луковому полю, сорвали по пучку, сунули в рот. Настоящий, живой!..

Хотя в конце навигации в Певек прибывали армады океанских судов, груженных всем необходимым для обитателей Крайнего Севера,- о свежем луке можно было только мечтать. С приходом долгожданных караванов начиналась авральная разгрузка, когда мобилизовывали и нас - инженерно-технический персонал далеких приисков. Но, несмотря на широкий ассортимент вин, конфет и всяческих консервов, свежие продукты ограничивались строго. Детям и женатым выделялось побольше, а холостякам - в лучшем случае ящик свежего картофеля на четверых (когда выбросишь подмороженную гниль, оставалось сварить или поджарить раза на два). А яблоки распределялись по половинке на холостяка! Да еще, во избежание каких-либо махинаций, с фиолетовой приискемовской печатью на срезе. Причем за пайком нужно было вечером в пургу идти на склад, находившийся на горе, в километре от нашего домика. Я уступал свою половинку жившему со мной доброму узбеку Исламу Адиеву - уж очень он скучал по фруктам. Обрадованный Ислам бежал сквозь метель на склад, где получал целое яблоко...

Теперь, весной, население нашего "Южного", особенно женщины - два десятка молодых и чуть старше дам, пожилых там не водилось, - после долгой, темной, морозной зимы жаждало увидеть на столе живой, полный витаминов лук и свежую гусятину. На танцах в клубе они не скупились на улыбки, сулили охотникам спирт и свое особое расположение...

И вот он, лук, в наших руках, и гуси, правда, еще в небе, но тоже живые, гогочущие.

Пока мы ставили палатку, четверо молодых ребят, слегка передохнув, за час, как в теплице, нарвали огромные охапки лука, связали в пучки, доверху набили мешки и, помахав на прощание, тронулись в обратный путь. Стало еще тише и- таинственнее, простор и покой оглушали.

Мы остановились на Среднем Ичувееме. Где-то далеко на западе, на "Нижнем" ютилась пушная фактория, на "Верхнем" шла разведка ископаемых, паслись стада оленей. От любого жилья нас отделяли большие расстояния, а вокруг, кроме зверей и птиц, не было ни души. Правда, была рыба в омутах под крутым берегом рядом с палаткой, то и дело всплывали крупные черные хариузы. Гуси в одиночку, парами и стаями кружили и перекликались по всей необъятной тундре, но держались, как всегда, настороженно. Они только что прилетели и знакомились с местностью.

После чая мы разбрелись на разведку, кто куда. Я пошел вниз по реке и, увлекшись открывшимися просторами, описал большой круг, а когда вернулся, с удивлением обнаружил, что все три компаньона спят безмятежным сном. Костер у входа успел обратиться в кучку пепла, едва дымил, полог шатра легонько раскачивал ветер, изнутри доносился заливистый храп. Я решил проучить молодежь. Осторожно поднял полу, заглянул: все спят в разных позах и ружья лежат даже не в головах или под боком, а просто где попало,- бери и уходи, а хочешь - бей сонных, как куропаток! Заполз, вытянул по одной все три двустволки, сложил в кучку позади костра, опустил полу и диковатым хриплым голосом рявкнул:

- А ну выходи по одному, руки вверх!

Вот это был эффект! Первым, с бледным искаженным лицом, без шапки, ящерицей выполз старший, любивший покомандовать товарищами Коля Беляков. За ним, пыхтя, выбирались остальные. Узнав меня, молодые люди из белых стали пунцовыми. Николай глотнул и с усилием выдавил:

- Ну, брат, шуточки... Я чуть было не...

- Так вам и надо. Запомните на будущее.

Сон, конечно, как рукой сняло. Ребята подулись, потом начали смеяться, поняли, что никто не видел, а я не расскажу.

Раздули костер, сели пить чай. По часам еще стояла ночь, но было совсем светло.

На заре втроем отправились далеко вверх, туда, где Ичувеем стеснен прижимом: здесь вода бежала заметно быстрее. Я замаскировался в кустах на излучине, где, как заметил еще издали, время от времени тянули гуси-одиночки. Николай с Володей ушли выше.

Стараясь не делать лишних движений, я осторожно посматривал по сторонам и вдруг на фоне голубовато-розового неба заметил приближавшегося гуменника. Гусак летел невысоко, не торопясь, забавно выворачивая голову боком, будто что-то высматривая. Подпустив, выстрелил почти по носику, ударил нулевкой. Гусак остановился, сломался в воздухе и рухнул на открытую вытаявшую полянку, на чистый серо-зеленый мох в нескольких шагах от скрадка. Лежал, так красиво освещенный первыми лучами, что я не стал переносить его в тень на снег. А вскоре снял второго и бросил рядом. Третий гусь утянул довольно далеко. Притащив, я уложил его в тени под кустом на осевший снежный сугроб.

Солнце поднялось, стало припекать, занимался тихий, очень теплый и ясный для Чукотки день. На нашем берегу пролет прекратился, зато на противоположном, пологом, в полукилометре от реки гуси устроили настоящий базар. Несколько стай нашло что-то привлекательное: галдели, садились, взмывали, кружились и опускались вновь.

Я услышал отдаленный разговор, выглянул. Над кустами мелькали две серые шапки, сверкнули стволы ружей. Ребята подошли вплотную, и честолюбивый Николай сказал ревниво:

- Ого, целых три, сегодня только на тебя и летит.- И оглянувшись на противоположный берег: - Видал, что там делается? Вот бы перебраться! Знаешь, мы с Володей нашли недалеко на берегу брошенные геологами тракторные сани, почти целые. Что, если отодрать борт и устроить плот? Возьмем шесты, и - раз, на тот берег! А?

Крупный, немного мешковатый Володя поддержал:

- Там и ломик гнутый валяется, за час можно управиться. Ты как?

Меня ли было уговаривать? Я с юных лет не раз сам бывал инициатором подобных авантюр. Тронулись не мешкая.

Высокие, еще выше, чем те, на которых мы переезжали Млелювеем, добротные сани только слегка перекосились - лопнул полоз, крепко засели в гальке. Огромные борта-щиты были совершенно целы, желтели толстые сухие доски: чем не плот? Не учли, правда, одного, то была крепчайшая и очень тяжелая даурская лиственница, заготовленная, конечно, на Колыме. Но об этом не думали, засучили рукава и принялись отдирать от стоек боковую стенку. Не помню, чем пользовались, кроме старого ржавого ломика, однако намаялись досыта; исцарапали руки, перемазались в смоле, но в конце концов тяжеленный борт рухнул на берег. Провозились не час, а целых три, но зато, казалось, обрели надежный плот.

Радуясь, как мальчишки, чуть не надорвавшись, перетащили его к воде, опустили в заливчике на мелководье. Плот легонько, важно покачивался и выглядел очень солидно. Снесли, сложили в кучку на середине рюкзаки и гусей, захватили выбранные из плавника палки, взошли на свой паром и оттолкнулись. Под весом трех взрослых мужчин и вещей плот заметно осел, сквозь щели забила фонтанчиками вода, но мы были счастливы, как три парня из кинофильма "Верные друзья". Смеялись, шутили, упираясь шестами в дно, старались направить свой ковчег к противоположному берегу. Однако "корабль" плохо слушался, начал рыскать и кружить. Но это было полбеды: когда мы все же выбрались на фарватер, где мимо проносились ноздреватые льдины, а шесты уже едва цепляли дно, плот совсем потерял управление: он набирал скорость и шел туда, куда несло бурное течение. Все поняли, что попали в историю, лишь тогда, когда предпринять что-либо было поздно. Теперь старались только устоять на ногах, не свалиться за борт. А плот все набирал скорость, и наш плес стремительно уходил назад: сто, двести, триста метров, и никакой перспективы, кроме той, что в конце концов налетим на камни и опрокинемся...

- Что будем делать, а? - кричит как-то сразу осунувшийся Николай.- Что предлагаешь?

- Подождем, когда поднесет к островку, и - прыгать, - кричу я.

Володя угрюмо молчит и безнадежно смотрит на ускользающий назад, так глупо покинутый солнечный берег. И вдруг - поворот.

Нас несет к противоположной стороне, проносит мимо мыска. Беляков, не говоря ни слова (своя шкура прежде всего), напяливает рюкзак, хватает ружье и - как кошка - прыгает к прибрежным кустам. Но до берега не дотягивает, подняв тучу брызг, уйдя по уши, все же достает ногами дно и успевает схватиться за поникший к воде тальник, карабкается на мысок. Мы видим все это мельком, нас проносит мимо, гонит на длинный голый остров, вдоль него. Я швыряю на косу шест, рюкзак, связку гусей, кричу:

- Володя, прыгаем, затормозим плот!

На всякий случай на одном конце закреплена длинная прочная веревка. Мы на отмели хватаемся за нее, упираемся, но это больше похоже на то, что два ребенка пытаются остановить катящийся вагон. Бежим, нас дергает, тащит, веревка со свистом обжигает руки, мы падаем; вскакиваем и видим, как плот мелькает еще на солнце минуту-другую и - скрывается среди сверкающей воды и льдин... Все! Мы, как робинзоны, на необитаемом голом острове.

Оглядываемся и видим: Николай на той стороне стаскивает сапоги и ползает, собирая хворост. Вскоре там взвился дымок. А на нашем острове дров нет, да и сушиться нет смысла, нужно как-то выбираться, и побыстрее.

Стоим, смотрим. И определяем, что плот ушел по главному течению, значит по глубине, а от острова к нашему берегу рукав хотя и шире, но, чувствуется, помельче, можно пройти вброд. Ледяная вода? Но лишь бы ее одолеть, на берегу разведем большой костер.

Думать долго некогда. Беру на плечи мешок и, опираясь на палку, вступаю в реку. Бреду, слегка подпрыгивая на волне, наискосок течению, так, чтобы оно помогало, подгоняло. Вскоре вода по пояс, сводит мускулы, отзывается в костях. Слышу, как Володька, ойкая по-бабьи, бултыхается следом. На самом глубоком месте вода подошла под грудь, перехватило дыхание. Подумалось: а вдруг яма, и сейчас с головой? Встал на носки, шаг, еще шаг, уже по пояс, по колено. Выбрались, как связанные добрели до кустов, сбросили груз, кое-как, с потоками воды стянули сапоги, принялись за костер. Благо под шапками, завернутые в просаленную бумагу спички остались сухими.

Мы, голые, прыгали возле своего костра, а Колька в длинных белых подштанниках там, на своем берегу. Его положение оказалось серьезнее: и дальше, и, конечно, глубже. Сложив ладони рупором, я закричал:

- Коля, не тяни, плыви, другого выхода нет. Если будет трудно, кричи, встретим!..

ЧукоткаНиколай Беляков был решительный малый, этого у него не отнимешь. Затолкал в рюкзак отжатое белье, привязал на голову, надел за плечи ружье, вошел в воду, вскрикнул, как от ожога, и поплыл...

Даже за сто с лишним метров было видно, как лицо его меняло цвет: из розово-загорелого стало белым, потом начало синеть. Он издавал звуки, будто его били под ребра. И хотя вскоре стал на ноги, все равно, увертываясь от льдин, подвывал, подпрыгивая, используя течение. Мы следили за каждым его движением, но, когда осталось метров тридцать и я рассмотрел мертвенное выражение лица, - не выдержал, бросился в воду навстречу, снял с него ружье; он оперся о мое плечо, так и выбрались рядом. Володя шуровал и подбрасывал сушняк в костер, пламя гудело.

Все довольно быстро просохли, а согревшись начали хохотать, вспоминая подробности; бегали, прыгали, прокалялись у огня, выпили чайник крепкого чая, и ни один не простудился, не подхватил даже насморка!

Часа через два тронулись к табору. Теперь Володя шагал впереди, тащил через плечо гусей; тянул встречный ветерок, порою он набрасывал неприятный запах: пахло от гусей. Как ни странно, на далеком севере, среди полей снега и льда, только что убитые птицы, оставленные на солнцепеке, протухли за одно утро. Пришлось подарить их песцам. Уцелел только третий гусь, который лежал в тени на снегу. Для меня этот случай стал уроком.

Конечно, потеря пары гусей не стала катастрофой: в последующие два дня мы добыли их достаточно. Зато дни эти выдались по-настоящему весенними. А весна на Чукотке иногда развивается бурно, все вокруг торопится жить. Ибо лето скоротечно и непостоянно, сегодня тепло, завтра бело; шагаешь по тундре, а следы разноцветные: первый белый, второй фиолетовый, третий красный - то ступил в снегу на спелую голубицу, то раздавил бруснику...

На обратном пути снега не осталось и в помине, весна закипала на глазах, поражало обилие цветов, которые распустились, как по волшебству,- за три дня и три ночи. Казалось, бескрайние дали колеблются и плывут, как сквозь волнистое стекло, в мареве невидимых испарений, а среди них колышутся поля белых, желтых, голубых и сиреневых, нежных и недолговечных, трогательных цветов Заполярья И кто говорит, что они без запаха? Это неверно. Только их аромат так же хрупок, как сам цветок. И, видно, доступен не каждому. Впрочем, как и сам Север, по которому я иногда грущу и который ощущаю, будто расстался с ним вчера.

В. Янковский

"Охота и охотничье хозяйство № 3 - 1983 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100