Калининградский охотничий клуб


Умейте встретить неудачу


Много охотился я в прекрасном валдайском краю с моим деревенским другом Василием Сениным. Много разных охот было у нас с ним - и с гончими, и с подружейными (сеттерами), и с лайками, и без собак - на лисиц с флажками, на токах глухариных и тетеревиных, на медведей.

Нашему охотничьему товариществу с Сениным я обязан своим основательным знанием охоты. Много, очень много дала мне моя дружба с тезкой Василием Ивановичем. Охота охотой, а еще многолетняя близость позволила мне узнать в Сенине настоящего человека, гордого и благородного, иной раз диковатого. Дружили мы, хотя он находил у меня серьезный порок. "Хороший ты человек, - говаривал он, - эх, только вина не любишь!"

Сколько б удач ни было у нас на совместной охоте, но она дело такое, что неизбежны и неудачи, и срывы: из-за неладной погоды, из-за собственных ошибок, из-за случайных помех, да мало ли из-за чего. На то она и охота. И настоящий охотник умеет встретить неудачу, не расстраиваясь слишком, не слабея духом. Так считал Сенин, к тому и меня приучил своим мужественным примером.

тетеревХуже всего неудача, в которой повинен один из товарищей, а страдают оба. Два раза из-за меня срывалась наша общая охота, и, что забавно, оба случая были схожи, оба произошли на тетеревиных токах. И обе неудачи Сенин принял просто и человечно.

Первый случай вышел весной 1931 года, Я приехал к Василию Ивановичу в апреле. Сразу понял я, что хозяин не в духе, в мрачном, даже озлобленном настроении. Спрашивать, почему он такой, не стал. Известен мне был гордый нрав друга и его ненависть к жалобам жены на нужду, на плохое житье. Я не расспрашивал и потому, что надеялся: на охоте Сенин "отойдет". И стал зазывать его в лес.

Он сперва отговаривался кучей домашних дел, а у многодетного человека их, домашних дел, всегда уйма. Но я уговорил его пойти вместе в Рябуки на богатейший наш глухариный ток.

Он был уверен, что ток выбит начисто Крестовскими - охотниками из деревни Крестовой.

- Ну что ты выдумал? - спорил я. - Так уж в Крестовой мужикам и делать нечего, кроме тока. Весна! Пахота на носу! Они плуги, бороны готовят, семена проверяют - до глухарей ли мужикам?

Все же уговорил я Сенина. Пошли.

На весенней охоте всюду-то сапоги - великая вещь, а в валдайских, сильно болотистых местах тем более. Сенин недавно разжился резиновыми сапогами (в 1931 году - редкость). Он, значит, кум королю!

А я тогда купил по знакомству кожаные заколенники, будто бы сшитые на заказ каким-то отличным мастером - специалистом по болотным сапогам.

Прежде в Рябуки была дорога - на телеге ездили, а теперь оставалась только тропка. Это бы еще и ладно, кабы не "переходы" - неширокие, но топкие болотины, пересекавшие тропу. Была дорога - были и гати, а не стало ее - и гати "изнитились", то есть сгнили, стали хуже самой топи. Теперь гатями никто не ходил: перебирались стороной.

На этих-то "переходах" и раскрылась "суть" моих новых сапог - потекла вода во все швы, а особенно между подошвами и кожей передов. А ведь местами еще лежал снег, лед был на болотах - ох, до чего холодная водица заструилась в мои заколенники (что толку, что колена будут сухи?). Шли мы...

На подслух мы не опоздали. Красивая была заря - чистая, тихая, да еще в Рябуках, на самом красивом току. Внушительным покоем дышала эта суболоть и ее старые сосны, высотой метров 10-12, с оранжевыми стволами, свободными от сучьев метров на восемь от земли, с тупыми, закругленными кронами-шапками. Лет им по 120-140... Когда гляжу на такие сосенки, приземистые и кряжистые, но по-своему стройные, кажется мне, что живут они на земле с большим достоинством. А сколько глухарей на них пело, сколько медведей они перевидали!..

Заря была - лучше не бывает - тихая-тихая, но ни одного глухариного подлета не слышали ни я, ни Сенин.

На Седом бугре развели мы костер. За чаем обсудили, как быть. Чувствуя свою вину (зря заманил человека), я согласился с решением Василия Ивановича: глухарей не искать - они выбиты, а посидеть на тетеревином току за Темным островом; там Сенин сделал два шалашика из болотных соснушек.

Ночью у костра носки и портянки я высушил, но сапоги остались мокрыми. К рассвету стало подмораживать, да и крепко. Ох, плохо!.. Пока шли до шалашей, устроенных на кочках посреди мохового болота, воды натекло в сапоги сколько влезло. И в шалаше, ожидая тетеревов, я не знал, как вытерпеть - ноги замерзали! А когда тетерева прилетели и сели близко, но позади меня, мне было уже не до них. Я как раз занялся переобуванием, надеясь повернуть портянки сухими концами на ноги. Тетерева заметили шевеление и улетели. А сухого места в портянках не оказалось, и я принял далеко не мудрое решение: сидеть босым до выстрелов Сенина, чтобы хоть он-то остался с охотой. Но привело "босо-сидение" к тому, что от замерзающих ног стало меня всего трясти, И я заорал Сенину: "Пойдем! Нет терпения!"

Крика тетерева не боятся, только вытягивают шеи. Помолчат и опять запоют. Сперва на мой крик Сенин отзывался: "Подожди!", потом стал отмалчиваться. Наконец вылез. Тетеревов, которые приближались к нему и были бы в пределах выстрела, сразу всех как ветром сдуло. Он подошел злей черта:

- Чего разорался? Охотник называется! Вылазь!

- Мне-ннн-еее ннн-ее ввв-ссс-ттт-ать..." Он заглянул в шалаш. "О! - вырвалось у него. - Босой!" Вдвоем натянули мокрые сапоги на мои ноги... Пошли...

Когда я кроме "бу-бу-бу-бу" смог сказать слово, то стал извиняться.

- Не болтай пустое, - отрезал Сенин. - Да я на своем Колязине убью тетерева хоть завтра. Думай лучше, как дальше на охоту ходить? Давай по очереди в моих сапогах. А на Спорный ток к мошникам и в своих дойдешь. Там сухо не сухо, а все ж и не мокро...

Шли годы, и прошло их порядочно. Многое изменилось. Не та стала и жизнь моего друга Василия Сенина. Разбогатеть он не разбогател, а из нужды вылез. Стал бригадиром колхоза. Слишком людно было теперь в доме Сенина и пришлось мне для наездов в Заозерье найти другую квартиру - у одинокой бабки Нюры. Да и семья у Сенина умножилась: детей стало шестеро. К своей формуле "кому соски, кому грифельные доски" он прибавил "кому папироски". Реже теперь мы охотились вместе. Как ни трудно было ему урывать время, но охоту он не бросал.

Лишь приехал я весной, Сенин пришел ко мне сказать, что объявился новый тетеревиный ток - на Мартыновском болоте. И конечно, пояснил:

- Ток прибыльной. Десятка полтора, а то и два вылетают. Будки недосуг было делать, а в двух местечках я сосенок по полдесятка тронул. Туда надо скорей, пока нутряной лед в болоте цел, а то мох гораз жидкой, расслабнет - утопнешь. Летом там и вовсе не пройти.

В следующую же ночь мы пошли на Мартыновское. Рано отправились - с полночи; оно и близко - километра два, да ведь ночь, а главное - шалаши делать, соснушки у края рубить, на гладь носить. Сенин взял топор, а я немецкий штык, привезенный еще с первой мировой войны. С одной стороны он заточен, с другой - зазубрен пилой. Пилить этой штукой нельзя, а раны от нее страшные. Штык был годен для рубки сосенок и удобен в ножнах на поясе.

Пришли мы на болото в полной темноте, ладно, что захватил я электрический фонарик. Мы нарубили по ноше сосенок, отнесли к шалашам - дело нелегкое - воды у берега болота было почти по колено. Вернулись за добавкой, обставив свои кочки сосенками и настелив еловых лап, - было б на что сесть. Там и ружья оставили.

Уже заканчивая заготовку сосенок, я попал в беду. Мой "немец" вырвался из руки, когда я замахнулся на очередную соснушку, и, пробив резиновое голенище, воткнулся в низ правой голени. Так и остался в ней торчать. Удар в кость был очень болезненным. Я позвал: "Василий Иванович, погляди-ка, что у меня случилось..." Я посветил фонарем. Сенин выдернул штык. "Надо поглядеть, - сказал он, - небось кровищи натекло. Разувайся".

Я сел на кучу заготовленных сосенок. Он стащил с моей ноги сапог - я еле вытерпел боль. Крови было совсем мало - так, чуть запачкала ногу. Оно и понятно: спереди голени крупных кровеносных сосудов нет. Боль началась такая, что я не мог встать, даже двинуть ногой.

- Посиди, - сказал Сенин, - оно отойдет, утихнет...

Хоть и мало крови, все же я перевязал ногу носовым платком, обернул портянкой. Подождав несколько, с великим трудом и страшной болью натянул на ногу сапог... Долго сидел, ждал, чтобы затихла боль. А Сенин стал подгонять, торопил:

- Очень-то не рассиживайся. Вон уж куропат горгочет. Тетерева не станут дожидаться, покуда ты соберешься в будку, - вылетят!

Встал я, проклиная "немца". Пошли. Сенин нес и свои, и мои сосенки. Я сразу отстал: если по суше еще терпимо было идти, то во мху, увязая по щиколотку, я еле заставлял себя переставлять правую ногу. Бросив сосенки у моего места, Сенин чуть не бегом подался к своему. Он уже обстроился и забрался в шалаш, когда я доковылял до своей кочки.

Совсем близко раздалось: ак-ха-ха-ха-хахаха... "Бессовестная птица, - подумал я про этого куропата, - надо мной смеется!"

Стал я торопливо втыкать сосенки вокруг кочки и еще не успел закончить, как где-то на берегу зашипели, зачуфыкали косачи. Это заставило меня превозмочь боль, быстро доделать шалаш и нырнуть в него. Кое-как, наспех оправил я кучку елового лапника на кочке. Сел. И словно они только этого и ждали, примчались тетерева и с удалым "чишшу, шшш, чуфшшш, шшущчущ" стали рассаживаться вблизи моего шалаша на кочки, а один сел на шалаш, на сосенку над моей головой... Я замер, позабыв о боли. Только недолго длилось это забвение: боль вскоре принялась за свое - ох, и принялась же! Но тетерев над головой! Да еще как чуфыкнет - на удивление мощно, хотя и сипловато: "Чоф-фыышшсс!" будто даже с присвистом. Ну и хорош молодец! Я осторожно поднял голову. Вот он сидит, переминается, устраиваясь на сосенке поудобнее. До него от моей головы и метра не будет. Рукой нетрудно дотянуться. И я, отбросив к черту боль, начал медленно-медленно подымать руку, мечтая схватить косача за ноги. Конечно, здраво рассуждая, схватить невозможно - ведь с ногами вместе придется забрать в горсть и охвоенные сучки, на которых он сидит. Тут нужна не моя ладонь, а пасть крокодила или хоть медведя. Но азарт, а может быть, и какая-то муть в сознании из-за отчаянной боли в ноге, не дававшая соображать, заставляли протягивать руку к тетереву. А он, грозно чуфыкнув раза три, с сипеньем и присвистом, развернулся, протянул шею горизонтально и забормотал, наполняя мой слух рокочущим гулом, сквозь который пробивались еле слышные всхлипы. Моя рука была уже у самых сучков, на которых сидел косач, как вдруг он, прервав песню, спорхнул наземь и сел шагах в двадцати - весь на виду, еще не расцвеченный переливами синевы, черный с сияющим белым подхвостьем - было еще темновато, хотя восток и загорался ярко-розовой зарей. Теперь я обратил внимание и на других тетеревов, тоже неподалеку - шагах в 30-50, лихо подскакивавших с чуфыканьем или захлебывавшихся ярым бормотанием. Похоже было, что и на виду еще где-то позади токовало не меньше десятка птиц; очевидно, я оказался в центре тока. Ну что ж! Надо стрелять... а ружье, оставленное с первой ношей сосенок и в спешке сунутое куда попало, оказалось теперь у меня за спиной! Я стал пробовать повернуться за ним, но только двинул раненой ногой, как поднялась боль такой силы, что я бросил мысль о ружье и замер... должна же и боль замереть!

Тетерева, по-видимому, не заметили моей попытки, только один, певший где-то позади, издал тревожное: "ко…ко" и вспорхнул. Остальные, слегка насторожась из-за этого взлета, прекратили было игру, но через минуту-две пошло чуфыканье, а за ним и пенье...

Картина тетеревиного тока так красива, так буйны и ярки в ней сила и прелесть земной жизни, что я глядел бы на нее - не нагляделся! И если в молодые годы старался поскорей и верней выстрелить, то с возрастом все меньше спешил, все больше любовался, В тот раз на Мартыновском току я оказался в плену у этой красоты и, чувствуя, как острота боли как бы остановилась на какой-то своей высоте, я, пересиливая ее, наслаждался.

И все же, стараясь не шевельнуть раненой ногой, я потянулся левой рукой за спину. Нащупав там ружейные стволы, потащил за них ружье. Но ременный погон попал между еловыми лапами, на которых я сидел, и мне никак не удавалось взять ружье в руки. Я потянул посильней, и еловая лапа, попавшая между сосенками шалаша, стала валить их. Я дернулся, чтоб ухватить, удержать их... не успел, но от резкого движения так резанула ногу боль, что дух захватило. Упавшие сосенки, конечно, разом согнали всех тетеревов.

Еще только светало, и косачи, несомненно, вернутся на ток, но уж безусловно не ко мне. Да мне об этом думать и не приходилось - такая поднялась боль, что, казалось, вытерпеть немыслимо. Я скрипел зубами, но не крикнул: может быть, налетят к Сенину. Не шевелясь, замерев, я ждал, что боль затихнет. Ждал... ждал... Но боль не успокаивалась, не слабела.

Рассвет набирал силу, шалаш Василия Ивановича стал хорошо виден. И вот замелькали около него быстрые птицы - чш-ш-ш, ш-ш-шу...шшшш... К нему налетели тетерева! Ну теперь, сейчас-сейчас придет развязка: один-два выстрела и - домой! Как я только дотащусь до края!

Ждал, ждал я - и, может быть, четверть часа или двадцать минут всего прошло, но показались мне они вечностью; боль становилась все невыносимей, а выстрела Сенина не было и не было. Встать и пойти к берегу? Тетеревов сгонишь - обидится Василий Иванович. Припомнилось мне, как получилось в 1931 году, как я тогда не стерпел... И, вконец измученный болью, я закричал, как тогда: "Пойдем!" И, как тогда, Сенин откликнулся на мой первый вопль: "Подожди". Я сжался в комок - так, казалось мне, я дольше вытерплю. А Сенин все не стрелял. Даже сам не знаю, как получилось, но я опять закричал: "Пойдем! Терпенья нет!" Боль в ноге становилась такой, что я уже и не знал, смогу ли встать, шагнуть. "Сил нет терпеть! - кричал я, понимая, что дело может дойти до того, что придется меня нести.- Василий Иванович! Надо уходить скорей! Все хуже мне!" А тетерева - черные пеньки - вытягивали шеи, им было не до игры. Наконец Сенин пришел ко мне, не дождавшись приближения тетеревов.

- Вставай, пойдем! - мрачно буркнул он. Я стал вставать, стараясь подняться хоть на одну левую ногу, и тут же упал на кочку. Сенин разрядил ружье, закинул его на спину, нагнулся ко мне и, подставив шею, приказал:

- Берись правой рукой, да ружье прежде разряди...

Я повис на товарище, и мы с ним пошли, вернее, стали подвигаться на трех ногах вдвоем. Я шагал левой ногой, затем он заносил меня на метр вперед, и я бросался левой ногой дальше. Двести метров до берега мы одолевали целый час. На твердой земле я попробовал ступить на правую ногу, но боль поднялась такая, что я упал бы, если бы Сенин не подхватил меня и не посадил на оказавшийся рядом пень. Вырубил он ольшину с раздвоенным стволом и устроил костыль мне под мышку. Часа два шли мы до деревни - два километра! В избу бабки Нюры меня внесли на руках Василий Иванович с соседом дядей Сашей.

Положили на кровать.

- Баба Нюра, - сказал хозяйке Сенин, - твой гость поранился. Ты его побереги посытей, а я побегу к бригаде, а то меня они и так, небось, заесть готовы. К фершалице забегу - пусть зайдет, глянет.

У хозяйки было чем "беречь" меня - напечены пироги с капустой, щи с бараниной сварены. Ну и наелся же я с горя! Да и лежать лучше, чем сидеть на кочке в болоте.

Часу не прошло, как явилась фельдшерица. Обмыла ранку, смазала йодом, забинтовала чистым бинтом и решила: надо ехать к хирургу.

- Думаю, в кости трещина. Поезжайте в Москву - там поумней меня...

Сенин отвез меня на поезд по ледку не-дотаявшей дороги, а где и по грязи на санях. На телеге было бы слишком тряско. В Москве рентген подтвердил: трещина в голени. Лежать пришлось долго.

Два сходных, вроде бы малозначащих случая неудачной охоты - и все? Нет, это еще и случаи проявления выдержки, человеческого достоинства. Сенин, человек горячий, способный с налета на резкости, оба раза, подходя ко мне в великой досаде и гневе, сумел не сорваться. А ведь в первый раз он шел на охоту нехотя и в нервном расстройстве, во второй - я сорвал ему охоту, на которую он, теперь колхозный бригадир, еще урвал время. Большую неприятность доставил я ему, но ни намека на раздражение не увидел.

Вспоминая Василия Ивановича (его давно уж нет на свете), я думаю о простом и естественном, но бесценном качестве - человеческом достоинстве.

В. Казанский

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1983 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100