Калининградский охотничий клуб


Зов


Его давно нет в живых, и все рассказала мне его вдова. Но я знал его, как мог бы знать старого друга, и поэтому все это сейчас перед моими глазами движется, живет, будто стоял тогда за его плечом или держал за руку. Окно выходило на юг, и апрельское солнце начало стучаться в него, даже ломиться, целыми золотыми снопами. Но он не мог видеть этого, а останавливался и стоял подолгу у окна, потому что лучи грели лицо. Он слышал сквозь городской гул, как падают на жестяной подоконник капли с сосулек, как влажный ветерок шуршит в голых ветках, как порхают и тенькают синицы. Ослеп он перед самым выходом на пенсию, прошлой осенью, для себя и для всех неожиданно, как-то сразу. Уже потом врач говорил, что это у него давнее, из-за ранения, и обижаться ему на судьбу при таком-то шраме на затылке не следует. Но что ему было до того, давнее оно или нет: стало вдруг нестерпимо темно на знакомой ему земле. А мужик он был крепкий, шестидесяти нет, вся сила еще при нем и рвется наружу, да никак ее теперь не выпустить, и поэтому начала она ломать у него что-то внутри. И совсем было непонятно, что же ему теперь делать с этими руками, ногами, со всем собой, даже в этой комнате. Радио слушать днями? Но для этого уши. А с собой-то что?

человек и птицаОн пробовал выходить на улицу, учился простукивать путь полосатой палочкой, но такие прогулки оказались не по душе, да и незачем, все равно жене не помочь по хозяйству. А тут еще заморозки начались, гололед. И однажды он поскользнулся, с размаху ударился о лед спиной, да так, что в голове у него хрякнуло. Сам встать, конечно, не мог, к нему бросились, повели под руки к дому, он послушно пошел...

С тех пор не выходил. И почти даже не вставал, все лежал. О чем он думал всю эту долгую зиму, и жена бы не смогла рассказать. Только потух он как-то весь, съежился, посерел, почти как умер. Для себя-то, в глубине, наверно, и правда, умер, только что дышал да ел. И разговорить его уже никто не мог - ни жена, ни старые приятели, нет-нет да забегавшие проведать. Гаснул он.

Но вот эти лучи вдруг в комнату начали пробиваться, воздух стал пахнуть по-другому, даже муха проснулась в какой-то щелке и жужжала, и рвалась куда-то сквозь стекло. С утра на ветках галдели воробьи, а ночью он не спал: все слушал вопли котов во дворе. В зажавшей его со всех сторон черноте что-то происходило, изменялось и ни с того ни с сего вдруг разрывалось, и он видел, именно видел что-нибудь давно прошедшее, какую-нибудь опушку леса, по которой когда-то шел, или озеро, очистившееся только-только ото льда, а на середине его - утки. Или лесную дорогу, глинистую, с ручьями и ледяным черепком, а по сторонам - голые березы да осины. В ушах стоял звон птиц и ощущались запахи проснувшегося леса. Было так, будто он спит и видит длинный непрерывный сон. Но оказывалось - нет, не спит. Когда слушал радио, музыку или в разговоре с женой какое-нибудь одно слово или звук, - и перед ним лес, тот, каким он его знал, каждый раз чуть иной, как и в жизни.

Когда жена была на работе, он подолгу стоял у окна и глядел широко раскрытыми глазами на солнце. Хорошо так было, и в груди сжималось, не хватало воздуха, все хотелось глубоко-глубоко вдохнуть. Однажды он нащупал задвижку, рванул за ручку тугую заклеенную раму и с трудом удержался на ногах от воздуха, хлынувшего вдруг на него. Так и простоял до прихода жены.

Та заохала, бросилась закрывать, запихивать в щели вывалившуюся вату, гладить его, как малого.

- Вася, Вася, родной, что ты?..

Он опять лег. Потом, уже вечером спросил:

- Как там, Аня, снег?

- Стаял весь, и асфальт сухой. Вышел бы, а, Вась?

И он вышел на следующее утро. Постучал палочкой по асфальту, посидел на лавке, а когда вернулся домой, кружилась голова, и он не знал, чем заняться. Включил радио, опять встал у окна. Ноги и руки снова мешали ему, как и все тело, и деть их в этой комнате было некуда. Он лег на кровать, но вскоре вскочил, присел у шкафчика, распахнул дверцы - оттуда пахнуло кожей, ружейным маслом, родными охотничьими запахами.

А пальцы теребили, ласкали дорогие вещицы: манки, бинокль, патронташ, гильзы... Нащупали они компас, простенький, ученический, из чёрной пластмассы. Лежал он в ладони такой знакомый. Сколько прошагали они вместе! Всегда зовущая стрелка сейчас только приветливо и чуть слышно звенела на острие, и старый охотник прижал компас к уху, прислушался к голосу стрелки.

Жена пришла поздно. Он выждал, когда она займется своими обычными делами, обнял ее, скрывая волнение в голосе, сказал:

- Ань, ты раньше на охоту со мной все просилась...

Она поглядела, выискивая в сером лице новую боль.

- Так вот, могу на этот раз взять.

- В уме ли, Вася?..

- Ты постой, не хочешь - и так управлюсь.

- Что ты говоришь-то!

- Аня, мне в лес надо. Только бы их послушать.

Поздно вечером в субботу они сошли на маленьком полустанке. Они были одни на платформе - пожилой мужчина в темных очках и женщина, с хозяйственной сумкой, в болотных сапогах чужого, мужского размера.

- Аня, погляди, там должна быть прогалина, - будто боясь разбудить кого-то, шептал слепой.

- Темно тут. Левее, да?

Увязая в раскисшей глине, они выбрались на лесную дорогу. Шли долго. Сначала этой дорогой, потом сухой тропой по высокому бору, через моховые болота, через бурлящие ручейки, рука в руке, осторожно, на ощупь. Но с каждым шагом слепой ступал увереннее, как будто его ноги узнавали эту сырую лесную землю.

Он останавливался, расспрашивал, что она видит. Охотничье чутье говорило, что они уже близко. И вот как что-то толкнуло - был ли это вздох или стон спящих птиц? Он замер. Нет, еще рано. Нашли сушину и присели.

Он слушал тишину, дышал настоем прелых листьев, а внутри все дрожало. Точно так же он сидел со своим отцом полвека назад, томился перед необыкновенным, загадочным, даже страшным. И сейчас то же самое, как будто опять входил в жизнь.

Когда донеслись звуки песни, он вздрогнул и напрягся.

- Слышишь, Ань? Началось, там... - он показал рукой.

Они прошагали по болоту еще метров пятьдесят.

- И я слышу. Это глухарь?

- Да. Какой здесь лес? - он указал вперед.

- Сосенки в болоте, редкие.

Под песню глухаря он успевал сделать только шаг. После щелчков, на последней дроби токовой песни он тащил увязшую в болоте ногу, а во время скрежетания оглохшего петуха искал для нее место на метр ближе. Зацепившись за поваленную елку, он споткнулся, припал на колено, и ледяная струя змеей заползла в сапог.

А песня звучала громче, ближе. Охотник слышал стальной шелест хвоста громадной птицы, ее нервные шаги по суку. "Где же ты, петушок?" - слепой охотник уже подошел на "выстрел", ближе с ружьем подходить и не приходилось. Теперь песня неслась со всех сторон. Он стоял, запрокинув голову, будто всматриваясь в корявые сучья болотных сосен.

Когда ладонь уперлась в ствол старого дерева, глухарь вдруг поперхнулся и смолк. Они замерли - человек и птица. "Что же ты, петушок? Не бойся старика". Быть может, птица поняла просьбу: глухарь щелкнул, заходил по суку, и снова древние, таинственные звуки понеслись над лесом. Слепой охотник теперь стоял, охватив руками дерево с птицей, прижавшись щекой к коре. А солнечные лучи золотили сосну, дробились во влажных открытых глазах. Над лесом всходило красное солнце.

Д. Таганов

"Охота и охотничье хозяйство № 6 - 1983 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100