Калининградский охотничий клуб


Сто встреч с медведями


Пятьдесят лет увлекался я охотой на медведей. Более ста раз довелось встретиться с ними. Многие встречи позабылись, но некоторые сохранились в памяти отчетливо, со всеми деталями и переживаниями. По сравнению с камчатским охотником С. Ушаковым, добывшим семьсот медведей, мои трофеи значительно скромнее.

Начал я охотиться на медведей, будучи студентом Всесоюзного зоотехнического института пушно-сырьевого хозяйства. В 1936 году я проходил практику в Архангельской области в деревушке Турчасово, что стоит на Онеге. В ту пору железной дороги с Обозерской на Онегу на было. Жил я на квартире одинокой старушки, все богатство которой состояло из одной коровы, ходившей на пастбище в общем деревенском стаде. Однажды Зорька не вернулась в свой хлев, а через два дня стало известно, что коровенку задрал медведь. Горько плакала хозяйка. Захотелось мне наказать убийцу. Разыскал я охотника, обнаружившего место гибели Зорьки, упросил отвести меня туда. Большой луг, местами поросший березнячком, подходил к старому замшелому ельнику. По берегам маленькой лесной речушки росла густая сочная трава. Она-то и привлекла Зорьку. Отбившись от стада, зашла коровенка в ельник, где и насел на нее медведь. Из-под еловых ветвей, которыми медведь накрыл свою добычу, едва виднелся коровий бок. Узнав, что я решил караулить медведя, охотник ушел, оставив меня одного.

охота на медведяБлизился вечер. Предстояло выбрать место засады. Хотелось залезть на дерево, но деревьев с толстыми низкими сучьями поблизости не было. Внимательно осматривая местность, я заметил поваленную ветром высокую ель, которая при падении вывернула огромный пласт земли и зацепилась ветвями за другие деревья. Сама природа смастерила мне засаду. Взобравшись на полуповаленную ель, я прошел по ней, как по мосту, к густой вершине и присел на ствол. От меня до земли было добрых три метра. С такой высоты я видел укрытую тушу, но хорошо просматривать землю вокруг мешали деревья. Медленно сгущались сумерки. Притихший днем, лес стал наполняться шорохами, криками усаживающихся на ночлег птиц. Иногда мне чудилось, что по лесу бредет медведь, и я замирал в ожидании его появления. Все непрогляднее становился ночной мрак. Тихо. Казалось, что сам лес погрузился в сон. Воздух напитывался влагой, явственнее чувствовался запах еловой смолы, сладковатой прелости.

Если бы в эти ночные часы и пришел медведь, то я, конечно, не рассмотрел бы его, и он скрылся бы невредимым. Но медведь не приходил. Одолевали сомнения: может, напрасно жду. Готов был уйти, мешала кромешная тьма. Длинной показалась мне та короткая летняя ночь! Но вот снова защелкал дрозд, кто-то зашуршал жухлой листвой. Из темноты стали проступать стволы деревьев. Опять все стихло. И в этот момент большое бесформенное темное пятно проплыло между посветлевшими стволами деревьев, не издав ни единого звука. "Медведь!" - пронеслось в голове. Сильно забившееся сердце с шумом отдавало в барабанных перепонках. Казалось, что медведь услышит этот шум и убежит. Я был убежденным атеистом, но в этот момент пламенно умолял бога заставить медведя повернуться ко мне боком для верного выстрела. Медведь долго стоял без движений поодаль от своей жертвы, принюхиваясь и прислушиваясь. Так долго, что у меня онемели пальцы, а стволы елей, между которых я всматривался в неясные очертания зверя, задвоились. Вдруг медведь рявкнул и, круто развернувшись, бросился в ту сторону, откуда пришел. Мгновенно вскинув двустволку, я выстрелил.

Облако порохового дыма надолго окутало просыпающийся лес. После грохота выстрелов наступила звенящая тишина. Слезать с ели я не решался. "Неужели ушел? А может, ранен?" - раздумывал я, перезаряжая двустволку и с нетерпением ожидая полного рассвета. Первые лучи солнца скользнули по вершинам ели. Осторожно слезаю на землю, подхожу к месту, где стоял медведь. Вот взъерошенный его лапами мох, на стволах деревьев кровавые брызги. Идти дальше опасно. Поворачиваю назад и бегу в деревню.

Солнце поднялось в зенит, когда мы с охотником, прихватив двух лаек, прикатили к лесной опушке на телеге. Привязав лошадь и пустив вперед собак, пошли по следу. Вскоре послышался лай. Это собаки извещали нас об удачной охоте на моего первого медведя.

Мясо молодого медведя, заедавшегося на желудях и орехах лещины, обладает гастрономическими достоинствами - это деликатес. Сало у таких медведей бело-розовое, плотное, нежное и очень вкусное. Медведи, жировавшие на кедровых орешках, менее вкусны, сало у них с желтизной, жидковатое, быстро начинает горчить. А вот у дальневосточных медведей, посещающих нерестилища, мясо отдает ворванью и пахнет, как у тюленя, рыбой.

Однажды я убил медведя, мясо и сало которого оказались настолько горькими, что их нельзя было есть. Этот медведь долгое время поедал ягоды черемухи Маака. Состав пищи определяет вкус медвежьего мяса, но и возраст, пол и состояние здоровья зверя также влияют на вкусовые его качества. Старых, исхудалых шатунов охотники считают несъедобными.

Окончив институт, я прибыл на Дальний Восток и работал на трассе БАМа Ургал-Комсомольск. Трасса проходила по долине живописнейшей реки Амгунь. Светлоструйная, шумящая на перекатах Амгунь каждую осень наполнялась морским лососем - кетой, приходившей сюда на нерест. В тридцатых годах этой рыбы было очень много, и хватало ее и людям, и зверям. Строители БАМа засаливали рыбу в земляных ямах, выстланных брезентом. Как-то рыбаки рассказали мне, что на Гербинской протоке они ловят кету вместе с медведями: они - днем, те - ночью. "А что, если поохотиться на мохнатого рыболова?" - подумал я. На такой охоте я никогда не бывал, но слышал, что медведь на нерестилищах очень пуглив, и если человек потоптался на берегу, уже не придет на это место, а если и придет, то сразу убежит и рыбачить не станет.

Выбрав лунную тихую ночь, вооружившись карабином, плыву на долбленой лодке (бате) Гербинской протокой. Впереди перекат - каменистое мелководье, над которым с рокотом рябится вода. В высокую воду паводок стащил толстый старый тополь, он зацепился корнями за дно, развернулся вдоль течения, а когда вода спала, обсох и по цвету походил на мой бат. Подплываю к тополю и привязываю лодку к его суку. "Вот тут и будем караулить, а пока попробуем соснуть" - с этими мыслями я растянулся на дне лодки, устланной корой чозении, накрылся меховым одеялом и положил рядом с собой заряженный карабин.

День, проведенный в напряженной работе, требовал отдыха. Убаюканный монотонным журчанием водных струй, я вскоре блаженно уснул и проспал бы до следующего дня, если бы не громкие шлепки, словно кто-то бил плашмя доской по воде. Приподнявшись, я насторожился. Полная луна помогала утреннему рассвету, и берега реки с подступающим к ним лесом хорошо просматривались. Вглядываюсь в перекат. Время от времени на нем появляются темные спины больших рыбин. Подойдя к перекату, они отстаиваются, как бы набирая сил, а потом с разгона устремляются на мелководье. Змееподобно изгибаясь, отчаянно работая хвостами, рыбы быстро переползают перекат, и снова их спины погружаются в глубину реки. Но вот я замечаю, как от противоположного берега отделяется темный предмет. Это к реке бредет медведь. Подойдя к ивовому кусту, подмытому водой, он останавливается. Как опытный рыбак, он знает, что нельзя торчать на виду: рыба хорошо видит и не пойдет на перекат.

Над рекой легкой прозрачной дымкой проносятся клочки тумана. Река словно парит на охлажденном осенью воздухе. Медведь видит ползущих через перекат кетин, но не решается сразу напасть на них: он должен убедиться, что ему никто не помешает рыбачить - к перекату иногда приходят люди. С каким восхищением рассматриваю я медведя! В предрассветной дымке зверь кажется мне черным. Движения его не лишены легкости. Он несет свое тело на могучих широких лапах плавно и бесшумно. Вот, выждав удобный случай, когда четыре кетины достигли середины переката, медведь бросается им наперерез. В три прыжка он настигает извивающихся рыб и сильными ударами передней лапы оглушает одну из них. Затем, схватив зубами за голову, несет в лес. Я так засмотрелся на медведя, что забыл про карабин. Больше зверь не выходил на перекат.

Охотился я как-то в истоках реки Лефу в том месте, где В. К. Арсеньев встретился с Дерсу. Стояли тихие солнечные ноябрьские дни. Неглубокий снежок к полудню на солнцепеке подтаивал, но по ночам основательно подмораживало, горные речушки затягивало льдом. Еще до революции в этих лесах лесорубы выбрали толстомерный кедр и ушли, оставив много дорог. Они заросли ольхой, черемухой и служили хорошими охотничьими тропами. Была со мной верховая лошадь. Ни сена, ни овса в лесу она не видела, питалась исключительно зимующим хвощем и хорошо на нём поправилась, стала округлой, с лоснящейся шерстью. На лошади я проводил далекие рекогносцировки, определял запасы копытных зверей, Кабанов и изюбрей Звездочка не боялась, но по свежим медвежьим следам ходила неохотно. Бывало, я еще и следов не вижу, а она храпит, пятится: значит, где-то близко медведь прошел. В тот день я отъехал от охотничьей избушки на десяток километров. Места пошли открытые, поросшие редким дубняком, сюда часто наведывались табуны кабанов. Вдруг моя лошадь остановилась как вкопанная. Подняла уши, похрапывает, не иначе, как зверя почуивает. Я попробовал успокоить ее и, ласково похлопав по шее, стал посылать вперед, но она не шла. Пришлось спешиться. Звездочка была охотничьей лошадью, могла спокойно ожидать хозяина в том месте, где ее привязали, и если случалось ей отвязываться, паслась на хвощах поблизости и к избушке не убегала. Для охотника такая лошадь - ценный помощник.

Привязываю лошадь, а сам иду в том направлении, куда так встревоженно смотрела Звездочка. Не прошел и сотни шагов - маховой след крупного медведя. "Вот досада - напугал медведя. Что же он тут делал?" Размышляя, иду в пяту зверя. Прошел так около полукилометра, а медведь все идет на махах. Выходит, не я его напугал. Вспомнилось, что в районе Каменушки, откуда тянулся след, охотилась бригада Позднякова. Видать, это они выжили из берлоги зверя, а взять не смогли. Поворачиваю обратно, иду по следу ушедшего медведя. Хочется удостовериться, не ранен ли он. Маховые следы становятся все короче и короче. Медведь переходит на шаг. Округлые вмятины в снегу без отпечатков когтей - верный признак хорошо упитанного зверя. У охотника мало шансов догнать напуганного медведя, да еще если по нему стреляли, но я не бросаю следа. Сперва медведь, словно по компасу, шел прямо на восток. Выйдя на старую кабарожью тропу, свернул на нее. Идти по траве - легко и бесшумно, я прибавляю шагу. Толстые стволы стоящих у тропы кедров вымазаны грязью, кора на них местами повреждена кабаньими клыками. Это секачи терлись боками о деревья, значит, поблизости есть "купалища". Вскоре моя догадка подтвердилась: впереди - небольшая лужа, промерзшая до земли, но почему-то лед на ней взломан и перевернут.

Иду дальше, кедрач становится гуще. Резкий треск ломаемого льда останавливает меня. Прислушиваюсь. Скрежет льдин и сопение зверя. Медведь! Но что он тут делает? Осторожно, на цыпочках, перебегаю от кедра к кедру, сняв с предохранителя карабин. "Лишь бы не отдушить", - мелькает в голове мысль. Вот уже где-то близко. Выглядываю из-за ствола кедра. На прогалызине, в глубоком кабаньем купалище, расчищенном ото льда, лежит медведь. Видать, сильно распалил его многокилометровый бег, что он так долго, с наслаждением принимает холодную ванну.

Прицеливаюсь. Но где убойное место? Медведь ворочается. Стрелять просто по туше нельзя. Первый выстрел должен быть максимально точным. Я всегда придерживался этого правила на серьезных охотах. Прильнув щекой к прикладу, пытаюсь свистнуть. Из замерзших губ вылетает не свист, а слабое шипение, но медведь мгновенно выскакивает из купалища и застывает в напряженной позе. Хорошо видно, как вода тонкими струйками стекает с него на снег. Еще мгновение - и, ухнув, медведь скроется с глаз. Но мне нужно еще меньше времени, чтобы нажать спусковой крючок, подведя мушку под лопатку стоящего боком медведя. Как приятен грохот выстрела, когда ты стреляешь уверенно! Как сладостен запах бездымного пороха охотнику!

Грозно рявкнув, медведь разворачивается, пытается бежать мне навстречу, но падает. Гремит второй выстрел. Охота окончена. Спустя час, заложив лапником добычу, возвращаюсь к Звездочке. Черная ворона уже кружится надо мной. Поразительное чутье у этих птиц: они первыми узнают об успехе охотника и торопятся разыскать себе поживу. Звездочка встречает меня громким похрапыванием, внимательно оглядывает, словно к ней подходит зверь, и только обнюхав и успокоившись, позволяет вскочить в седло.

Встретившись с Поздняковым в конце зимы, я узнал, что незнакомые охотники пригнали на их участок медведя. Поздняков, взяв утром след, шел за ним до обеда. Вечером он слышал два моих выстрела и решил, что медведь вышел на третьего охотника и, возможно, убит.

Большинство людей полагают, что медведь устраивает свою берлогу в глухих лесных чащобах, в которых человек не появляется. Мне известно много исключений из этого правила. Однажды медведь залег в окрестностях Хабаровска, у самой дороги. Ложатся у нас на зиму медведи и на реках широкой амурской поймы. Здесь много сухой травы, а ивовые заросли столь густы, что человеку не пройти. К зиме обмелевший Амур не знает весеннего половодья, но зато летом так широко разливается, что затапливает все сенокосные луга, принося большие бедствия человеку.

В тот год разлив Амура держался долго, и мы с приятелем, выехав на моторной лодке к открытию охоты на уток, долго не могли найти удобного места для табора. Как опытные охотники, мы знали, что в большую воду, равно как и в малую, охота на водоплавающую дичь не бывает удачной. Но, засидевшись в городе, мы рады были вырваться на амурские просторы, сварить где-нибудь на косе похлебку из утки, а не убьем утку, так поймаем знатного амурского карася, который и в большую воду хорошо ловится между травянистых кочек в тупиках узких заливов. Захватил я с собой и фотоаппарат, но снимать пока было нечего.

Плывем по разливу около подтопленных стогов, каждый о своем думает. Жужжание мотора мешает разговаривать. Смотрю на приближающийся стог с сидящей на вершине вороной. "Почему же она не улетает и так близко подпускает нас?" Но когда лодка поравнялась со стогом, мы оба замерли: ворона неожиданно превратилась в медведя. Закопавшись в сено, медведь выставил наружу одну голову, ее-то и приняли мы за ворону. Приятель выключил мотор, но лодку по инерции отнесло от стога. Первая мысль, мелькнувшая в голове каждого из нас: хорошо бы застрелить медведя. Вот был бы неожиданный трофей. Но как? У нас не было пуль. Ведь мы поехали за утками, все наши патроны заряжены дробью. "Можно дробь завернуть в тряпочку, и тогда она летит пулей", - предложил приятель, но я не решился последовать его совету. Летит такая дробь пулей на близкое расстояние, следовательно, надо стрелять в упор. На лодке это делать опасно.

Пока мы совещались, медведь зашевелился. Понимая, что мы его обнаружили, он хотел покинуть стог, но, видно, колебался: ведь вокруг простиралась водная гладь. И тогда я вспомнил о фотоаппарате. Хороший снимок всегда дороже убитого медведя. Достаю аппарат и прошу приятеля подойти на веслах к стогу хотя бы метров на десять. Положив на всякий случай рядом с собой заряженное ружье, он развернул лодку и стал тихо подгребать к стогу. Чем ближе мы приближались к нему, тем нервознее вел себя медведь. Выбравшись на вершину стога, он топтался на месте, не сводя с нас глаз. Навожу на него объектив и щелкаю затвором. То ли медведь был стреляный, то ли щелчок фотоаппарата принял за щелчок курка, но этого звука было достаточно, чтобы он пришел в паническое состояние: резко попятился, не удержался на вершине стога и бухнул в воду. Послышался сильный всплеск, и спустя некоторое время мы увидели уплывающего медведя. Плавает медведь отлично, хотя глубоко погружается в воду, выставляя наружу только свою огромную голову и часть шеи. Когда мы начали настигать его, он заурчал и несколько раз поворачивал голову в нашу сторону. Начинаю снова фотографировать. Приятель заглушил мотор и на веслах идет за медведем, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Так мы преследовали медведя до тех пор, пока его лапы ни коснулись затопленной земли. Огромными прыжками, поднимая каскады брызг, понесся медведь в тальники, а я все щелкал и щелкал фотоаппаратом. И хотя мы в тот день не убили ни одной утки и не поймали ни одного карася, радости нашей не было предела.

Многие мои знакомые, в том числе и дрессировщики, просили привезти им медвежат. Для воспитания и приручения более всего подходят медвежата, пойманные ранним летом, но для этого нужно сильно напугать или даже убить медведицу, иначе брать их опасно. Охотиться на медведей летом мне приходилось редко, и то лишь в научных целях или же на стервятников - медведей, особо опасных и вредных для человека.

Я очень люблю диких животных и в то же время долго охотился на них. А ведь во время охоты приходится умерщвлять их. Домашних животных, выращенных мною, я не могу убивать, не ем их мяса. И это не ханжество. Просто я привыкаю к домашнему животному, привязываюсь к нему, если хотите, очеловечиваю его. Оно становится для меня словно членом семьи. Дикое животное мне незнакомо. Живым я вижу его издали и, не успев познакомиться, стреляю. А когда подхожу, передо мной уже не одушевленный предмет, а охотничий трофей. И я даже способен любоваться им.

Как-то привез я в Хабаровск двух хорошеньких игривых медвежат, которым было не более полугода. Моя соседка, по профессии биолог-охотовед, упросила подарить их ей. Отговаривал я ее долго, но она настояла на своем. Пришлось уступить. Поселились медвежата в городской квартире и первое время, пока знакомились с ней, вели себя сносно, потешая свою хозяйку. Однажды, уйдя на работу и оставив малышей в деревянной клетке, она вернулась домой поздно, а войдя в квартиру, пришла в ужас. Выбравшись из клетки, медвежата сорвали с окон занавески, стянули со стола скатерть, перебили посуду, испортили подушки и ковер. Сдернув с вешалки дорогое пальто, изодрали его в клочья. Пришлось срочно отдавать медвежат на зообазу.

С зоологической базы медвежата с доверчивым и мягким характером обычно попадают к дрессировщикам, а со злобным, агрессивным - в зверинцы и зоопарки. Мои "малыши" попали к известному дрессировщику Василию Калинину. Через десять лет он приехал на гастроли в Хабаровск. Я с большим любопытством отправился на представление. На манеж выходит огромный бурый медведь. Рядом Василий. Как он не похож на укротителя! Это добрый хозяин и друг могучего зверя. Его учитель. Все их взаимоотношения построены не на страхе и боли, а на ласке и угощении лакомством. Медведю нравится кувыркаться, делать стойки, только в борьбе, даже в шутку, он не хочет поддаваться человеку. И Василий не требует этого от него. На арене Потап (так зовут медведя) всегда побеждает. Это и естественно: он во много раз сильнее человека!

После представления Василий с гордостью показывает своего Потапа. Я спрашиваю, опасно ли работать с таким великаном.

- Он у меня добродушный, - отвечает Василий, - к тому же хорошо закормлен, сердиться ему нет нужды. До одиннадцати лет все медведи работают хорошо, а затем начинают хандрить. Хоть и жалко, да приходится с ними расставаться, передавать в зоопарк. Все полагают, что медведицы более робки и податливы, а мне легче заниматься с самцами. В пору, когда самку влечет к самцу, она становится очень раздражительной и трудно управляемой. Вообще, путь к сердцу каждого зверя лежит через желудок! Вот и я: подкармливаю Потапа хлебом с молоком, сахаром, фруктами. Медведь по натуре гурман, сыр любит, нужно во время представления ему давать сыр. Словом, принцип в моей дрессуре не новый: хорошо работаешь - хорошо кормят, плохо работаешь - мало кормят. Зверь это понимает не хуже человека.

Пока мы беседуем, Потап мерно вышагивает вдоль железной решетки своей клетки и, словно соглашаясь с хозяином, качает сверху вниз головой. Он такой мирный и спокойный, что мне хочется погладить его, и я чуть было не просунул руку между прутьями клетки. Меня резко остановил Василий; "Не делай этого! Это очень опасно. Я забыл сказать, что медведь - зверь коварный. Бывали случаи, когда в зоопарке он хватал руку человека, протягивающего лакомство, и отрывал ее. Ведь Потап вас не знает".

Профессор С. С. Туров, бывший тогда директором Зоологического музея МГУ, обратился ко мне с просьбой прислать шкуру гималайского медведя с черепом для изготовления чучела. Дождавшись ноября, отправился я на реку Меца, что течет среди западных склонов Сихотэ-Алиня. Растут здесь густые высокоствольные кедрачи - излюбленные пристанища белогрудых медведей в годы изобильного урожая орехов. В крохотной бревенчатой избушке, покрытой дерном, поджидал меня давнишний спутник по медвежьим охотам - зверобой Калашников. Охотились мы с ним порознь, но если обнаруживали крепкие малодоступные берлоги, отправлялись на них вместе. Радостно ходить в лесу, в котором два года подряд задался урожай орехов. На каждом шагу следы каких-нибудь зверей. Калашников предпочитает охотиться за кабаном, мне же нужен медведь, и не какой-нибудь, а белогрудый.

Я люблю ходить по склонам сопок, поросших старыми кедрами: подлесок развит слабо, склоны сопок хорошо просматриваются. Следы, а то и самого зверя можно увидеть издали. Но зверь, как бы чувствуя это, не задерживается на открытых местах, уходит в чащобу. Поднимаюсь я как-то на сопку, гляжу - свежие кабаньи следы: небольшой табунчик переходит в соседний ключ. Захотелось догнать. Кабаны шли гуськом, оставляя после себя торную тропку, по ней идти легче. Поторапливаюсь. Надеюсь, что табун остановится на кормежку и, как говорят охотники, начнет делать порытки. Долго я преследовал кабанов, след завел меня в заросли орешника с редко стоящими старыми липами. С трудом продираюсь сквозь кустарник. Ноги скользят на крутом спуске в распадок. Впереди толстая накренившаяся липа с низким обширным дуплом. Не берлога ли? Кабаньи следы ведут к самой липе. "Должны же были они учуять медведя, если бы он лежал в дупле", - размышляю я и смело иду вперед. Но только поравнялся с липой, как широкая когтистая черная лапа, мгновенно показавшаяся из дупла, описала полукруг, едва не задев мою голову, и скрылась. Только когти по дереву скребанули. Отпрянув со страхом в сторону, вскидываю карабин. Но в берлоге все замерло, словно и не было медведя.

Не спуская мушки карабина с дупла, пячусь за липы, обламывая мешающие мне ветки. Далеко отходить нельзя: кругом заросли, пуля может дать рикошет. Передвинув на поясе нож, беру в левую руку запасную обойму патронов и принимаю решение стрелять в дупло. Гром выстрела разрывает лесную тишину, пуля, ударившись в заднюю стенку дупла, поднимает облако пыли, и в то же мгновение раздается грозное рычание. Едва я снова приложился к карабину, как рассерженный медведь, до половины высунувшись из дупла, приготовился выскочить из берлоги. Посылаю в него одну за другой две пули, и зверь исчезает в черном отверстии дупла. Постояв несколько минут наготове, досылаю в магазин карабина три новых патрона и, срезав ножом длинный ореховый прут, подхожу к липе. Осторожно сбоку просовываю прут в отверстие и, нащупав что-то мягкое, толкаю. Никто не шевелится: значит, убит.

Теперь предстоит вытащить медведя. Если его не выпотрошить - за одну ночь скиснет. Вырубаю толстый кол, расщепляю его на конце и, намотав на него длинную медвежью шерсть, подтягиваю зверя к краю дупла. Затем, ухватившись за медвежий затылок, с трудом выволакиваю на край дупла голову, выправляю передние лапы, а затем, перебирая за шкуру спины, вытаскиваю его до половины. Медведь настолько жирен, что кажется, будто в шкуре содержится один жидкий жир, так легко, словно переливаясь через край дупла, вываливается туша наружу.

Удачная охота прибавляет сил, и я за час пробегаю расстояние, на преодоление которого затратил в начале дня втрое больше. Товарища моего в избушке нет. Подвесив к потолку для просушки медвежью желчь, растапливаю железную печку, поджариваю медвежье сало, варю гречневую кашу. Калашников пришел поздно. Не расспрашивая меня о подробностях удачной охоты, лаконично сообщил, что добыл чушку и на обратном пути нашел хорошую земляную берлогу бурого медведя, но подходить близко не стал, чтобы не отдушить зверя.

Стоит ли описывать все встречи с медведями? О многих из них рассказано в моих книгах. Остановлюсь на последней, происшедшей в матайских лесах сравнительно недавно. Эти пышные леса, похожие на непальские джунгли, можно было бы назвать медвежьим царством, если бы право на них не оспаривали тигры. Они еще не перевелись здесь и доныне. Да и как не жить тут зверю: кедр, дуб, маньчжурский орех, лещина дают прекрасный корм. А сколько ягоды! Виноград и лимонник, актинидия и жимолость. Поляны, заросшие зимующим хвощом и кипреем. Есть и природные солонцы, и отстой для изюбра. Утолить голод и укрыться можно.

охота на медведяЯ подготавливал к зиме свой сад, когда двадцать первого октября повалил снег. Обычно выпадающий в эту пору снег на среднем Сихотэ-Алине растаивает. Этот же покрыл землю тридцатисантиметровым слоем и должен был пролежать всю зиму. Ранние снега застают врасплох не только людей. Быстро собравшись, лечу вертолетом на Далми. Начальник лесоучастка Дмитрий Егорович Берлев встречает радостно. Он в отпуске и готов сопровождать меня на охоте. По каменистой лесной дороге мы заехали в охотничью избушку, приютившуюся в истоках Далминки, и с первого же дня принялись разыскивать медведей.

Тяжелая снежная кухта пригибала ветви елей и пихт к самой земле, укрывала столообразные вершины кедров. При малейшем дуновении ветра она срывалась с деревьев, наполняя лес серебристым облаком сверкающих снежинок. Медвежьих следов было так много и направления их были так различны, что мы никак не могли решиться, за каким медведем идти. Остановившись на перекрестке трех различных следов, стали совещаться.

- За этим идти бесполезно, - заметил Берлев, показывая на крупный след бурого медведя. - Он уведет нас далеко. А вот этот явно закармливается, видишь, снег разгребает, желудь ищет; ему еще рано ложиться. Пойдем за третьим, он, хотя и меньше других, да, сдается, ищет берлогу. Прошел рядом с кедровой шишкой и не поднял: выходит, заелся.

Я согласился с доводами спутника, и мы отправились по третьему следу. Скучно ходить по лесу, когда следов мало, но когда их чересчур много и вся земля испещрена ими, как около скотного двора, глаза разбегаются. Тут и след, по которому идешь, часто затаптывается другими зверями, и ты теряешь его, и сосредоточиваться только на одном следе нельзя: в любой момент где-либо в стороне можешь увидеть стоящего зверя. Поэтому идешь по следу, а сам во все стороны головой вертишь, зорко вглядываешься во все подозрительные предметы, темные пятна. Долго шли по избранному следу. Медведя привлекали старые толстые деревья, гнилые пни. Он заглядывал под нависшие над крутяками корни кедров и лип. Видно было по всему, что зверь пришел в район, в котором есть места для зимних лежек. Подходим к небольшой речке, которую медведь переплыл, нам же предстояло сделать мост. Для этого Берлев выбрал высокую ольху, росшую на самом краю берега, и срубил ее. По сваленному поперек реки стволу мы и перешли. Время было обеденное, решили подкрепиться чайком и бутербродами. Маленький костерок из дымящих еловых сухих веточек быстро нагрел котелок с водой. Мы с наслаждением пьем чай, заваренный веточкой лианы лимонника. Я рассматриваю легонькую одноствольную ижевку Берлева. Спрашиваю:

- Твое ружьишко не для медвежьей охоты, пулей-то хоть заряжено?

- Хватит нам и твоего карабина, я же не на медведя собрался, на кабана. Спущу Бельчика, он мне кабанчика враз поставит, подходи хоть под самый хвост. Тут и ружья не надо: можно ножом зарезать.

Бельчик, привязанный к елке, одобрительно помахивает хвостом, словно понимает, что речь идет о его достоинствах.

- Нам бы хотя одного медведика убить, а там и за кабаном походим, - соглашаюсь я.

Много лет я проохотился в лесах Сихотэ-Алиня. За это время в них поубавилось косули и кабарожки, харзы и тигра, кабана и белки. Только численность медведей не изменилась и как будто увеличилась. Но впечатление это обманчиво. Редкими стали следы особо крупных экземпляров: не дают охотники заживаться зверю, достигать предельного возраста. В какой-то степени это хорошо. Старые медведи и тигры опасны для человека. В воспроизводстве поголовья они не участвуют. А то, что много пока следов молодых особей, это еще не доказательство увеличения численности данного вида. Порой животные просто мечутся в поисках корма и тихих мест, где бы их не тревожил человек. Вот и создается иллюзия благополучия в животном мире.

Передохнув, возобновляем преследование медведя. След заводит нас в густой пихтач. Кроны деревьев сомкнулись, но под пологом нет кустарников и подлеска, и поэтому лес хорошо просматривается. Иду первым, и чем больше проходит времени, тем меньше остается уверенности в успешной охоте. Собираюсь повернуть обратно, как вдруг впереди, словно выросший из-под земли,- большой темно-бурый медведь. Он стоит на месте без малейшего движения. Расстояние до него не превышает пятидесяти шагов. Как же могло случиться, что, подойдя так близко, не заметили его раньше. Обычно так бывает, когда зверь лежит на земле и, встревоженный звуком шагов приближающихся охотников, вскакивает на ноги, становится хорошо видимым.

Недолго длилось разглядывание друг друга. Сорвав зубами перчатку с руки, прикладываюсь к карабину и посылаю пулю в медвежью голову. Медведь приседает, будто кто-то колом ударил его по холке, и медленно разворачивается на месте. Посылаю вторую пулю. Медведь падает, лежит без движений. Все же подходить к нему опасно, поэтому стреляю третий раз. Медведь вскакивает и убегает. Беспорядочных два выстрела вдогонку - и все стихает. Пущенный по следу Бельчик спокойным лаем на одном месте извещает нас о конце охоты.

В. Сысоев

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1985 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100