Калининградский охотничий клуб


Встречи с волками


Встречи с волкамиСейчас трудно вспомнить, как и когда сложилось первое представление о волках. Вероятно - из народных сказок. В них волк всегда выглядел голодным и простоватым, и его, охваченного нетерпеливой жадностью, дурачили лиса и заяц, и даже "кот-воевода из сибирских лесов", вцепившийся ему в морду, когда тот ворохнулся, как мышь, в кусту.

В доме деда на полу лежала посаженная на зеленое сукно волчья шкура с набитой оскаленной головой, неподвижно вперившей куда-то свирепый взгляд прозрачных янтарных глаз, в шкафу валялись потраченные молью волчья полость и волчий тулуп - все это было привычно и не страшно.

В семье, жившей в срединной России, разговор о волках возникал часто, - все мужчины у нас были охотниками,* - и рассказы о них, дополнявшие многочисленные иллюстрации старинных охотничьих журналов, особенного страха тоже не вызывали, - скорее, любопытство, и сам волк казался таким же естественным для окружавшего, как лес и поле, недальняя Волга...

Но первая же встреча с волками на воле изменила к ним отношение. Было мне тогда года четыре. Мы жили в пятидесяти верстах от города, довольно часто ездили навестить деда, за покупками и не всегда управлялись добраться за день, особенно по зимней дороге.

Укутанный тулупом, я подремывал, стараясь подавить тошноту от запаха отсыревшей овчины и неровного хода саней, нырявших на ухабах.

- Волки, волки!

Тревожный голос кучера сразу согнал дремоту. Сани остановились. В метельной сумеречной степи смутно темнели, клубились тени. Лошади похрапывали, топтались и дергали сани.

- Хоу, хоу, милые, - бормотал кучер. - Не бойтесь, не бойтесь...

Придавив коленом вожжи, он чиркал тут же гаснувшие спички, потом свернул из соломы жгут и, загородившись от ветра, поджег. Пламя высветило его мокрое от снега, встревоженное лицо.

И тут лошади понесли. Ветер вырвал полусгоревший факел, разметал его длинным хвостом искр.

- Держись! - крикнул матери кучер. - Мальца не оброни!

Мать придавила меня своим телом, вцепилась в кошеву*.

- Только бы не опрокинуться... Бешеные рывки утлой кошевки, храп лошадей, крик кучера, его страшное, освещенное факелом лицо, плавающие в поземке тени волков, волнение матери - все это породило во мне леденящий ужас. Зажатый в углу, я оцепенел, боясь оказаться за бортом саней.

Наконец рывки поутихли. Санки пошли медленнее.

- Слава тебе, господи, пронесло, - сказал кучер. - Отстали... Все руки оборвал - разве их удержишь? Это, скажи спасибо, деревня недалече оказалась, а то бы...

Впереди тускло светились редкими огоньками избы, ветер доносил лай собак...

В другой раз на этом же пути волки встретились нам летом. Давно уже село Солнце, догорала багровая, в лиловой оторочке облаков зорька. Туманившиеся, налитые влажным холодком низины Гулко отзывались перестуку колес на бревенчатых мостиках. В огромном картофельном поле, терявшемся вдали в поздних сумерках, отец заметил двух волков.

- Вон они, го-луб-чи-ки! - сказал он, будто обрадовавшись встрече. - Вон, выставились!

Светлея, возвышаясь над темной отросевшей ботвой, волки шли поодаль от дороги, останавливались, провожали взглядом наш тарантас и снова трусили по полю.

У отца было ружье.

- На-ка, - сунул он вожжи в руки матери. - Да покрепче одерживай лошадь!

Прикрывшись бугром, он соскочил с мягко качнувшегося тарантаса, сгорбившись побежал впересечь.

Но волки заметили его. Нам сверху видно было, как они, замешкавшись на секунду, тут же отвернули и стали уходить. Отец выпрямился, ружье в его руках дернулось, прикатился звук выстрела. Волки ускорили бег. Нам долго видно было, как, покачиваясь в неторопливом галопце, все более сливаясь с картофельной ботвой, уходили они за сумеречный горизонт.

Алая низкая зорька, настороженная тишина темного поля, влажные поздние сумерки, одиночество в степи всегда вызывают у меня теперь ожидание волков. "Волчья зорька..."

Я рано начал охотиться, и охотился один, самостоятельно, за полночь уходя на тетеревиный ток. В южном лесостепном Зауралье, где мы жили тогда, волков было немало. Признаться, не раз у меня екало сердце, когда в глухой, заваленной непроглядными потемками ночи мне мерещились волчьи глаза. А встреча, как это чаще всего бывает, произошла неожиданно и просто. Я возвращался весенними сумерками домой и увидел волка. Метрах в ста от дороги он сидел на поляне с широко расставленными передними лапами и спокойно смотрел на меня. Я остановился и вложил в стволы отцовского зауера патроны с самой крупной дробью, какая только у меня была. Волк продолжал сидеть. Я сделал несколько Шагов по дороге. Он поднялся и пошел стороной вслед за мной. Я остановился - волк сел. Тогда я двинулся прямо на него. Он стал уходить. Набравшись озорной смелости, я кинулся за ним, чтобы сократить расстояние для выстрела, однако он сразу перешел на крупную рысь и стал отдаляться. Пожертвовав патрон (порох тогда доставался с большим трудом, а дробь я делал сам), я мстительно смотрел, как волк на карьере вошел в березы и скрылся в лесу.

Почему он так вел себя? Распознал мальчишку, не "настоящего" человека? Уверился в безопасности встреч с людьми - охотников в нашей глуши почти не было - или просто потому, что надвигалась ночь, время зверей, когда они совсем не так ведут себя, увидев человека, нежели днем?

Этой же весной у нас дома появился волчонок. Рабочие совхоза, ездившие за прутняком для изгороди, наткнулись на логово, перебили волчат, а одного привезли живьем. С разрешения родителей я выпросил его. Он прожил у нас около двух лет, превратившись из башкастого подслеповатого несмышленыша в красивого рослого зверя с пушистым "седлом" на загривке. Давний интерес к волку, близкому человеку и в то. же время очень скрытному, таинственному и недоступному зверю, теперь мог быть утолен постоянным наблюдением за растущим волчонком, его нравом и привычками., В нем многое было от собаки: он так же играл, припадая на передние лапы, носясь кругами и наскакивая, он был неравнодушен к музыке, к высоким, напевным человеческим голосам; он так же ласкался, вскидываясь на грудь лапами, был к нам привязан. Но было, конечно, и свое, волчье: получив еду, он моментально превращался в зверя и, кажется, был готов умереть, но не дать никому, даже хозяину, только что давшему пищу, покуситься на его "добычу". Разгневанный, он злобно харкал и звонко отщелкивался зубами. На собак, трусливо поджимавших хвосты, обрехивающих его издали, он мало обращал внимания, - как и на коров, которые, завидев его, сразу распознавали в нем врага, бычились, наливали кровью глаза и били рогами в слеги левад, если он пробегал мимо. Волчонок жил дома, пока не сдернул скатерть со всем, что было на столе, и не распустил пуховую подушку, - после этого он был выдворен в палисадник под окна и посажен на цепь. Забравшись на круглый столик, он зимними ночами подолгу тоскливо выл. Возможно, его бередило заунывное гудение телефонных проводов - морозы стояли жестокие, от них трескался, бухал лед на озере и покряхтывали бревенчатые дома. Вопреки предсказаниям дошлых соседок, "своих" он не накликал: на лесном берегу озера волчьи следы попадались, но желания завернуть на заимку у зверей, судя по всему, не было.

Исключая время еды, волчонок был ласков. Только однажды, когда мы ушли на прогулку в лес, в нем пробудился хищник. По дальнему краю широкой поляны верхом на муле ехал молдаванин - несколько молдаван вместе с их мулами оказались заброшенными войной в зауральский глухой совхоз, они работали фуражирами. По-видимому, что-то случилось с фурой, она осталась у зарода соломы: вся упряжь была на муле, молдаванин беспечно болтал ногами и помахивал связанными вожжами. Волк поглядел на мула, на меня - и вдруг прыжками кинулся через поляну, догнал мула и вцепился ему в хвост. Обычно молчаливый, мул завопил от ужаса и остановился. Молдаванин, не заметивший меня, с криком полез мулу на холку, подальше от зверя. Я побежал на выручку, но пришедший в себя мул уже "принял" свои "меры": ударил задом, и волк откатился. Осыпаемый градом непонятных мне ругательств, я поскорее увел моего волка с глаз долой в лес... Больше он никогда ни на кого не покушался, исключая курицы, неосторожно подошедшей во время его трапезы - быстрым, почти неуследимым движением он будто ножом располосовал ей бок, отодрал его вместе с ногой. В другое время он не обращал на кур внимания.

Многое в характере и в облике моего ручного волка располагало, я привязался к нему и был рад его привязанности ко мне. Это был мой волк, непохожий на тех, которые разбойничали, которые гнались когда-то за нами в метельной заволжской степи, и меня обижало и раздражало чувство неприязни к нему и страха кое-кого из людей. Можно ли испытывать к своему приемышу и воспитаннику, пусть хищнику, какие-либо другие чувства, кроме любви и доброты? Мой давний страх после встречи с волками в детстве со временем стушевался, и теперь я склонен был чувство симпатии к моему ручному зверю обратить на весь волчий род.

Волк еще более подкупил меня, отказавшись остаться в лесу, когда нам пришло время возвращаться в воронежские края. Это трогало меня, но очень осложняло наши дела: волка пришлось везти с собой, взять его себе никто не хотел.

Он кончил плохо. В большом селе, районном центре, быстро узнали о ручном волке. И началось паломничество: ребятишки и взрослые, охотники, пытавшиеся притравить своих борзых или выборзков, экскурсии во главе с учителями... И волк и мы потеряли покой. Будку перенесли подальше от глаз в глубину небольшого парка, примыкавшего к нашему дому, но любопытные находили его и там.

Однажды ночью какие-то подонки убили его ломом.

Трудно сказать, как сложилась бы его судьба, не будь этого. Вернее всего, она все равно была бы трагической, как у большинства других диких животных, лишенных человеком своей среды и свободы. Волк вступал в пору своей зрелости, ему недоставало воли, общества сородичей, близилось время обзаводиться семьей, и отсутствие всего этого не могло бы не сказаться на его характере и поведении.

Гибель одного волка, медведя, лисы или зайца - потеря, может быть, и небольшая для их дикого племени, но у человека, некогда взявшего малыша с благими мыслями и надеждами, она оставляет укор совести и рану в душе на всю жизнь.

Вскоре я завел собаку.

После войны в запущенных, забурьяневших полях и в бору было много русаков и лис. Но какая охота без гончей? И у меня появилась неуклюжая, флегматичная, с наморщенным лбом над желтыми бровками полуторамесячная Затейка. Она была сомнительного происхождения, из "местных", отбиравшихся без родословных, по деловым качествам родителей. Все зависело от воспитания и нагонки. С трепетом и волнением ждал я сезона: пойдет ли? За неделю до открытия черной тропы можно было начать безружейную нагонку. Начитавшись охотничьих книг, наслушавшись советов опытных гончатников, я все это делал сам. Гончатники поймут мою радость, когда моя молодая выжловка, моя первая собственная охотничья собака пошла по следу с голосом, когда я взял из-под нее первого русака! Со скрытой горделивой нежностью смотрел я во время ужина на мою собаку, когда она, отказавшись до поры от болтушки, охраняла оставленного у порога зайца, пока я не подвесил его на крюк.

Теперь я, как полноправный компаньон, имеющий собаку, был принят гончатниками, сколачивавшимися порой для охоты стаей. И в степи и в бору водились волки, на памяти у охотников долго держались случаи перехвата собак на гону, и перед охотой к ошейникам гончих, чтобы уберечь их от волчьих зубов, навешивали колокольчиками и кумачовые тряпицы.

Живописно и странно выглядели они в таком украшении! Нетерпеливые, обуянные страстью, позванивающие разноголосыми колокольцами и потряхивающие красными тряпицами, голосившие выжлецы походили на шаманов. Какие это были великолепные, раздольные, шумные и удалые охоты, будившие тишину сосен голосами собак, порсканьем и накликаньем, выстрелами и радостными криками: "Доше-о-ол!"

Я целиком отдался этой охоте, с нетерпением ждал выходного и - чего греха таить - кое-когда, при особенно манящей погоде, уходил и в будни, откупаясь хорошими отметками в школе.

Приятно ощущая тяжесть висевшего за спиной русака, я возвращался в сумерки счастливым. И рядом, с сознанием исполненного долга, позванивая колокольчиком, трусила приморившаяся Затейка, моя помощница, собака-друг...

Однажды на гон Затейки подвыл волк. Мы подняли русака в молодых сосновых посадках, раскинувшихся зеленым всхолмленным морем с широкими просеками, заросшими красноталом и бурьяном. Затерявшись в этом море, где-то далеко отдавала голос выжловка. Мне представлялось, как идет посадками, пересекает просеки заяц, как он садится и прислушивается, снова срывается в бег... "Выйдет ли на меня? И где?"

И тут я увидел волка. Он вымахнул на поросший красноталом бугор и замер. Подняв голову, он слушал. И, должно быть, по-своему соображал, как идет собака и где ее перехватить, - это видно было по его навострившимся ушам, напряженной позе, полной ожидания. Он стоял открыто, но далеко за пределами верного выстрела. Ближе подойти он не мог: гон шел за ним, в его стороне. Затейка была в "шаманском" убранстве, однако среди охотников уже ходили слухи, что это не всегда помогает, волки привыкли и к этому. Я осторожно заложил патрон с картечью, тщательно прицелился...

Волк крутнулся, взрыкнул и, болтая перебитой передней ногой, исчез в Посадке. Ушел... Но теперь, пожалуй, за участь собаки можно было не беспокоиться. Забыв о зайце, я кинулся за подранком, но следы на бесснежной тропе скоро смешались с другими. Затейка по волку не пошла, и я отступился.

Пришло время моей гончей иметь детей. Я подобрал отца будущих щенят, мечтая получить вязких красногонов. "Оставлю кобелька, и у меня настоящий смычок", - загадывал я и уже видел себя уходящим в лес с парой гончих на своре…

И вдруг Затейка исчезла. Она обычно никуда не уходила. Тем более сейчас, перед щенением... Я искал ее, расспрашивал знакомых, пока не услышал, что на казенных огородах, спускавшихся к камышистому пруду, волки растерзали какую-то собаку.

- Эт-точно! - оживился дед, из года в год стороживший никого не интересовавшие капусту и картошку. - Чуть самого-то меня не порвали, ей-бо! Утром проснулся - светает, туман... Слышу - возня, выглянул - бат-тюшки! Вот они, рвут кого-то в борозде, только хряп стоит! Во - лбы! Морды все в крови, капает. Я обратно в курень, меня аж дрожь берет: ну, думаю, сейчас там управится - ко мне заявятся! Во какие телята! Потом вроде как стихло. Выглянул - а их нет, ушли...

Метрах в десяти от шалаша ботва была примята, утоптана земля. Ничего больше не было - только передняя лапа. Я нашел ее и узнал: это была Затейкина...

Ограда нашего парка была сделана ажурной из кирпича, сквозь нее свободно пролезали не только собаки, но и мальчишки. Дальше был выгон, начиналась степь. Вероятно, Затейка вышла на рассвете за ограду, ее заметили подошедшие волки. Тяжелая, она не сумела увернуться, убежать. Волки унесли ее подальше от домов, чтобы учинить свой ужасный пир... Ох как хотелось мне отомстить убийцам бедной Затейки! Только - как это сделать?!

Как-то после очередного объезда участков отец сказал, что на отделение совхоза, где была свиноферма, зачастили волки - ему пожаловались свинари. Я решил сделать засидку. Без взрослых мать меня не пускала. Со мной вызвался поехать наш участковый милиционер, взявший у себя в отделе "для борьбы с волками" карабин.

Стемнело, и мы сели по разным углам задичавшего сада. Со степи тянул ветерок, относивший, слава богу, вонь свинарников. В бурьяне перед участковым была привада - объедки выброшенного павшего поросенка.

Летняя ночь коротка, но как томительно тянется она, когда проводишь ее без сна! Земля долго не засыпала, к Нам на канаву долетали звуки радио и голоса Людей, стук поздней телеги, побрехи собак, визг повздоривших поросят... К полночи затихло, погасли огни, и землю завалила ночь. Но и она была полна каких-то неясных шорохов и вздохов, бормотанья потревоженных кем-то птиц, перестука колес далекого поезда. Впервые, кажется, я видел, как загадочно и неторопливо вершится над землею ночь. Она была, наверное, такой же, как все другие проведенные мной в постели, и непохожая на них, потому что я сидел на краю сада в канаве, и передо мной лежала непроглядная, беспредельная в своей темноте степь...

И вот настала пора, когда все замерло, стихли все звуки и шорохи, пришел таинственный час перехода из нынешнего дня, ставшего вчерашним, в день завтрашний, становившийся нынешним. Беззвучно ломается ночь, свершает свое в себе колдовство, и все особенно крепко должно в этот час спать, не подсматривать за таинством.

У меня падали, слипались веки, я таращился в темную степь и чувствовал, как бессонница высасывает, "обрезает" мои глаза. Волчье время... Но степь, как ни вглядывался я в ее потемки, была пуста.

Свершилось таинство, время перешагнуло грань, и степь вздохнула, выдохнула предрассветный ветерок. Все такая же непроглядная тьма начала сереть. И мне показалось, что в глубине ее родилось какое-то движение. Словно бы что-то смутно шевельнулось в смутно расплывшихся бурьянах неподалеку от того места, где сидел мой напарник. Неужто волк? Но тогда вот-вот должен быть выстрел... Ах, почему не ко мне! А выстрела все нет и нет. И нет никакого движения. Почудилось, наверное...

Стало быстро светлеть, начали рождаться звуки: заголосили петухи, проснулись собаки, торопливо пересчитывая стыки, застучал поезд... Теперь уж не придут. Тихонько свистнул - никто не ответил. На своем месте участкового не оказалось. Я обнаружил его в конторе отделения. Он спал на канцелярском столе.

- Сморило, понимаешь, - забормотал он, раздирая в зевоте рот. - Натопался за день, - ну, не могу, как спать потянуло!

Может, там все же кто-то был, не поблазнилось? Мы опять побрели на канаву. Объедки падали исчезли.

Я еще сидел две ночи, но никто больше не пришел. Даже к требухе зарезанного на мясо подсвинка.

Началась охота, а собаки у меня не было. Сколько раз я вспоминал Затейку, когда уныло вытаптывал русаков, зигзагами прочесывая пашню и пустоши, когда упорно добирал подранка, никак не подпускавшего на выстрел. У меня уже росла Заливка, но она могла пойти только на будущий год. Друзья-гончатники приглашали охотиться вместе, но нельзя же всегда чувствовать себя гостем...

И я чаще уходил в степь один. Или с приятелем, тоже не имевшим собаки.

Однажды, перевалив бугор, мы вышли к пасущейся отаре овец. Поросшая жухлой травой и бурьяном залежь отлого спускалась к полупересохшему, с высоким тростником усынку степного пруда. Отара клубилась, блеяли и кучились овцы, кричал и метался, размахивал руками пастух. Еще издали с бугра мы увидели что-то широко разбросанное по склону, округло светлевшее в траве, будто валуны - "бараньи лбы". Но откуда они взялись, тут сроду не было камней?

Это были овцы. Что тут стряслось?

- Ух, ох-хотнички! - подскочил к нам пастух. Лицо его было искажено, глаза выпучены. На нас обрушилась ругань:

- Зайчиков стреляете! А тут - видите что?! Ворвался в отару и давай крошить! Подкрался, падла, снизу с усынка! Я орать, туда-сюда - а он знай рвет! Положил на меня, гад, будто нет никого! Унести не унес, а сколько перепортил!

Страшная картина была перед нами. Одна овца валялась недвижно, другая, волоча выпавшие внутренности, пытаясь встать на ноги, скребла передними копытцами землю, третья лежала с откинутой головой, уставивши в небо стекленеющий, полный ужаса и боли глаз, четвертая...

- Пять штук! - продолжал сыпать ругань пастух. - Вон еще у одной овчину задрал!..

В отаре металась, мелькая окровавленным боком, овца. Напуганная волком и видом крови отара все еще шарахалась, закручивалась спиралью и дробно топотала не мерзлой земле.

- Главно дело - ноль внимания! - продолжал вопить пастух. - Я - орать, я - свистеть, а ему хоть что!

Он был потрясен и оскорблен тем унизительным нахальством, с которым волк вершил разбой на глазах у невооруженного, неопасного человека, и теперь вымещал свою обиду на нас.

- Чтобы вам прийти на десяток минуток пораньше! - немножко сбавил пастух. - Какие десять - пять! Вот только-только перед вами в усынок ушел! Может, догоните?

Мы с двух сторон прочесали длинный усынок. Но все это было только для успокоения совести: волк исчез.

"Уж не бешеный ли? - думал я о волке. - Так дерзко ворваться средь бела дня в отару и на виду у человека торопливо, на ходу рвать овец, рвать бесполезно: поживиться все равно не удалось..."

Однако случай - трагический и неожиданный, как все случаи, - убедил меня вскоре, как расчетливо наглы бывают волки.

Витька Кожаков предложил мне поохотиться вместе. Он учился в параллельном классе, и мы в понедельник, уединившись где-нибудь в конце коридора, на переменке обсуждали с жаром итоги охотничьего воскресенья. Витька входил в раж, вскидывал воображаемое ружье:

- Я его - пок! Пок! Идет! А тут Кунак... - и он в лицах представлял, как шел по зайцу гончий, не обращая внимания на подначки окружавших нас ребят. Кожаковы жили на другом конце большого села, на охоте мы встречались редко. Они обычно охотились одни, отец и сын. Может быть, отчасти потому, что старый Кожак, работавший слесарем на железной дороге, отпугивал своей мрачной замкнутостью, его считали "себе на уме". Болтливый, с плутоватыми сметливыми глазками Витька не походил на отца, но на охоте подражал ему. Кожаковский Кунак славился как хороший гонец.

- А отец?

Витька хитровато прищурился и вместо ответа сложил кольцом пальцы: все решено.

И вот мы идем на охоту. Ссутулившись, заложив руки за спину, Кожак молча идет впереди, мы с Витькой чуть поотстав. Кунак - рослый, спокойный "костромич", трусит неторопливо, с достоинством, под стать хозяину. Его чуть портят болтающиеся прибылые пальцы, но это, по убеждению Кожаковых, признак "породы": такие "лучше гоняют". Идем в их излюбленные места: край леса с березами и дубками, среди которых часто попадаются кочкастые болотца-блюда, окруженные талами и осинками. Зимой, в мороз, тут часто ложатся русаки. Ранним утром на опушке можно перехватить припозднившуюся, мышковавшую в полях лисицу, идущую на дневку в сосновые посадки. Что-то нам попадется сегодня?

Кунак заходил у лесной дорожки, заработал гоном, засопел, отдувая брылы, обронил разок-другой хрипловатый голос. Кожак пригляделся к песчаной колее, молча показал рукой: лисий след. Выжлец покрутился, разобрался, уверился и пошел с голосом - "распечатал" охотничий день.

Не прошло, наверное, и часу, как лиса была взята. Она вышла между мной и Витькой, чуть прошла краем посадки, вдруг резко скинулась и перемахнула просеку, надолго оставив в моих глазах, как фотографию, видение своих прыжков. Затем появился Кунак, и в это время донесся выстрел. Гонец замер с закинувшимся на темя ухом, прислушался; хозяин стал накликать его, и он сорвался - напрямую, на крик.

Кожаков распутывал, готовил сыромятную подвеску, а лиса лежала у ног. И, как всегда, странно было совмещать стоявшее в глазах видение живой лисы с нею же, лежавшей теперь на боку, и тайна ее дикой жизни медленно отходила от нее по мере того, как она остывала и становилась просто добычей...

Русака мы подняли в мелочах на опушке. Кунак залился по-зрячему, заяц пошел в поле и начал быстро отрастать. В степи русак ходит широко. Он долго был виден светлым мячиком, катившимся на пашне и в озими. Далеко отстав, за ним шел Кунак. Задавленный простором полей, голос его был чуть слышен.

Кожак буркнул что-то, дернул подбородком, и мы, расходясь, потянулись по пахоте к сквозившим вдали тополям, чтобы перехватить зайца у лесной полосы.

Но в полосу он не пошел. То настробучивая, то закладывая уши, заяц резво перекатился по пашне много ниже, неподалеку от Кочковатого, большого степного болота с высокими кочками и тростником, - здесь я не раз стрелял уток и лысух. Русак, наверное, где-то западал, и гончак снова поднял его: теперь Кунак шел за ним значительно ближе.

И тут из тростников вышли два волка. Остановились в кочках, оглядели степь - и кинулись напересечь гончему.

- Кунак! Кунак! - завопил не своим голосом Кожаков.- На! На! Во, во, во!

Витька засвистел, завопил и я. Колдыбаясь, на крупной пахоте, мы с разных сторон бежали на помощь. Мы были далеко, но волки не могли нас не видеть - просто они все прикинули, все вычислили: они брали собаку раньше, чем мы могли сделать что-то опасное для них. Мы орали, свистели, стреляли на бегу - степь и боковой ветерок глушили звуки. Увлеченный гоном Кунак не слышал нас, не видел волков...

А они легко мчались на махах, и было страшно видеть уверенную неукротимость их бега, ощущать свою беспомощность.

Кунак увидел их слишком поздно. Он крутнулся, панически заметался по пашне. Волки настигали его... Одна угонка, вторая... Кобель увернулся от одного, но тут его сшиб второй волк, подскочил первый, и все они сбились в один живой ком...

Напряженно извернув шею, задрав голову, волк почти на весу поволок собаку в болото. Даже с ношей они уходили быстрее, чем бежали мы, задыхаясь. Стало ясно, что ничего сделать уже нельзя...

Пашня на месте схватки была глубоко разодрана когтями волков и собаки, забрызгана пометом в ужасе осознавшего свою гибель гончего. Ах, Кунак, Кунак...

Мы попытались с двух сторон охватить болото, лазали в камышах, увязая в затхлой, не поддающейся заморозкам жиже... Да что толку? Выбравшись, я увидел Кожакова: он сидел на кочке, еще более ссутулившись, низко опустив голову. Не оборачиваясь, махнул рукой в сторону села: идите домой... Как не поверить после этого рассказам о том, что волки выхватывают собачонок из саней?

Не раз наши охотники устраивали облавы. Чаще - в августе, когда молодые еще держались у логова. Волки давали о себе знать, наведываясь на лесные бахчи, на выбор выгрызая арбузы покраснев, их встречали объездчики, лесники. Точное место логова определял Яклич, широко известный своими охотничьими приключениями и чудачеством, как-то ухитрившийся прожить свою жизнь в воронежском селе преимущественно охотой. Он подвывал волчицей, прибылые особенно охотно отвечали ему. Его запавший, беззубый, всегда полуоткрытый темным дуплом рот, казалось, как нельзя лучше подходил для того, чтобы издавать тоскливый и гнусавый, жалобный вой матки. В дальний угол бора обычно добирались на лошади. Влезши на телегу, Яклич, разгибаясь, выл в шапку и будоражил выводок, разноголосо откликавшийся в сумеречном бору. Однажды прибылые заголосили в ответ так близко, что лошадь рванула, и подвывальщик полетел кубарем...

Слух о предстоящей облаве быстро разносился среди охотников, и почти всегда вызывался участвовать кто-нибудь из районного начальства. Гостей, вооруженных вплоть до пистолетов, ставили, конечно, на номера, охотники же, особенно кто помоложе, без жребия шли в загон. По возрасту я мог участвовать только как загонщик. Перекликаясь, постукивая по стволам, мы лезли через чащобник и тростник, натыкались на волчьи "спальни" и с нетерпением ждали выстрелов на линии. Очень часто что-нибудь портило такую "вселенскую" охоту: однажды кто-то из случайных "номеров", поразмыслив в одиночестве, решил выстрелом в белый свет предотвратить возможный выход волков, в другой раз такой "номер" забрался на стог сена и пропустил целиком вышедший на него выводок. Но не так уж редко волков и брали. И всегда жгуче интересно было видеть того, чьи потайные места мы только что пролезли.

С годами отношение к охоте меняется. Меня уже не интересует охота "самотопом", охота скрадом, на которых я "погибал" мальчишкой, все труднее становится поднять ружье на токующего мошника...

Волк - другое дело. В отличие от прочих охотничьих зверей и птиц, его ощущаешь как противника - умного и хитрого, способного выгодно для себя оценить положение, в котором он оказался, изощренного в дерзости и очень осмотрительного, по-своему благородного в своей семье, в своей жизни и коварно безжалостного по отношению к своим жертвам. Это противник достойный. Успешная охота на него требует опыта, терпения и изобретательности. Волк - всегда желанная добыча, вызывающая уважение деревенских жителей. И во мне, как во многих, должно быть, охотниках, всегда живет неутоленное желание снова испытать хорошо организованную, "зворыкинскую" облаву, постоять на верном номере в волнующем ожидании, когда из белой тишины, потревоженной негромкими голосами загонщиков, осторожно выйдет, осыпая с кустов снег себе на холку, ненавидящий человека и неизменно сопутствующий ему зверь.

* Кошева, кошевка - легкие, обычно плетеные санки с облучком для кучера и парным сиденьем сзади.

В. Чернышев

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1986 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100