Калининградский охотничий клуб


В конце сезона


Январь стоял метельный и мглистый. По степи шарахалась поземка, трясла высохшие бастылки бурьяна, переметала сенные дороги, проложенные к белым горбатым скирдам, лепила в затишке снеговые козырьки. Широкий верховой ветер гнал аспидно-сизые, полные снега тучи совсем в другую сторону, чем мело внизу, и не было им ни конца ни краю. Изредка меж грязными космами раздерганных облаков начинало светиться, дымившаяся поземкой степь веселела, но за мчавшимися облаками стояла молочная хмарь, окно затягивало, и на земле снова меркло. Где-то там, выше туч и выше этой хмари, все дольше ходило солнце и прирастал день, а на земле все еще было сумрачно и глухо от рыхлых заносов и вьюжившего снега, от тяжелого, низкого неба.

охота на лисуРедкий день Петренко не бывал в степи. Его напарник, человек молодой, но маявшийся животом, лежал в больнице, и Петренке приходилось возить фураж одному.

- Ну это-то ладно, договорились, не сажать же скотину на диету, - ответил Петренко зоотехнику, когда тот попросил "поупираться" за двоих. - Но и ты, Виталь-Николаич, уважь мою просьбу.

- Какую же?

- Дать мне отгул и лошадку, по лискам съездить.

- Когда?

- Да вить как погода. В такие сутемки толку не будет. Я тогда скажу.

- Ты что же, один?

- Не, в таком деле надо напару. С агрономовым Аликом. А может, еще с кем...

- Ты гляди, какой у тебя компаньон, - усмехнулся зоотехник. - В каком он классе-то?

- Он заядлый! - бедово крутнул головой Петренко. - Мы с ним еще по осени ходили...

- Ну, хорошо, Степаныч! - хлопнул его по плечу, развеселился вдруг зоотехник. - Что с вами поделаешь: говорят же - "пуще неволи"!

Условие зоотехника устраивало: когда она еще выпадет, подходящая погода. Может, выйдет второй фуражир, а если и нет - рее равно Петренко должен будет навозить в запас и сена, и соломы...

В ночь на Татьянин день ветер пал. В замершем над землей воздухе далеко стали слышны утренние забытые звуки: визг снега под ногами, стук ведра у колодца, побрехи собак. И встал день, опрокинувший на землю ничем не заслоненное солнце, с заигравшим в его лучах молодым пахучим снегом, расчерченным синими тенями, широко раздвинулся горизонт, и в слепящих белизною полях четко вырезались каждый колышек на меже, каждый клок оброненного по дороге сена, уходящие за грань телеграфные столбы. Долго не опадал иней с проводов, бойко пилили в мерзлом вишеннике синицы, томно постанывали на пригреве куры, и люди, почувствовавшие поворот солнца на лето, исполнились надеждой и повеселели.

...Ранним утром Петренко заехал за Аликом. Поставил в сенцах тулку, бросил на ларь овчинные, отвернутые мехом наружу рукавицы и постучал в пухлую, обитую мешковиной, дверь. За ней слышался громкий, возбужденный разговор. Стук, наверное, не слышали. Петренко брякнул щеколдой и через высокий порог заступил в кухню. В доме, видно, только что встали. Агрономша, придерживая халат, подставила к порогу табурет и ушла в горницу. "Неуж и ночью спит на этих коблах?" - подумал Петренко, провожая взглядом хозяйку с огромной, свободно обвязанной марлей, головой с топырившимися бигудями.

Выскочил, жуя на ходу, Алик - всклокоченный, долговязый, смущенно поздоровался:

- Дя Саш, я - счас! У меня все готово... Счас!

"Сам-то вроде уехал, в область вызвали, - вспомнил фуражир, - кто же там говорит - дед, что ли?"

- Пропускать уроки ради охоты - виданное ли это дело?! - громко, раздраженно доносилось из горницы. - Я сама учительница, - что я скажу?

- Я же договорился, ма, договорился, - просительно увещевал Алик. - Меня отпустили, никто ничего не скажет.

- Это тоже школа, и немалая, - басил дед, заступаясь за внука. - Сколько у них мужиков-учителей? Один, да и тот полгода бюллетенит. А тут пообщается с охотником, человек он положительный, самостоятельный...

- Ну и что он получит от такого общения?

- Ну, Люсенька, не все можно измерить... Это для души, тут трудно взвесить. Может, за всю жизнь такого дня больше не будет!

- Наездится еще, не последний раз!

- И-и, милая! Я тоже так думал, а потом вдруг оглянулся - а жизнь уже прожита...

"Говорят про Алика, вроде его и нет там, - подумал фуражир. - Неловко так-то... Учительница ведь!"

- Ну, не знаю! И отец, вероятно, по головке не погладит... Вот, будут весенние каникулы - пожалуйста!

- Какие ка-ни-ку-лы, ма-ма? Первого закрывается сезон!

- Вон, пусть к дяде Максимилиану едет, если с мужчиной общение нужно.

Там есть чему поучиться!

- Сухарь он, Люсенька, твой Макс! Су-харь! Потому он оттуда тогда и убежал. Оч-чень ему с ним интересно, кроме пробирок своих, ничего не видит, не читает!

"Вот попал, - затосковал Петренко. - Может, уехать? Да очень уж просился Алик, со всеми, говорит, уладил..."

Он надел треух и тихо вышел во двор к привязанному у обгрызенного штакетника Самолету, еще раз осмотрел упряжь, покачал оглобли, проверяя, не высоко ли сидит хомут. Даже здесь, на улице, слышны были за стеной голоса.

"Неловко получилось, - морщился Петренко. - Вроде как я его от учебы отбиваю... Сам не учился и ему не даю. Может, все-таки уехать?"

Но тут выбежал Алик, радостный и смущенный, повалился в розвальни.

- Извини, дя Саш... Я будильник поставил, а он промолчал... Мама, что ли, придавила.

Меринок, увидев в руках хозяина кнут, недовольно крутнул хвостом, прижал уши, однако взял рысцой, заёкал селезенкой.

- И-эх, Самолет! Шевелись, мил-лай! В степи вставало солнце, багровое и неяркое в утренней изморози, осевшей густым инеем на бурьяне и кустах лоха, игравшей в воздухе блестками иголочек. Меринок, подбадриваемый, фуражиром, нехотя рысил по знакомой дороге, В тишине туманившегося утра, в колком с ночи морозце, в веселом говорке овсянок, дружно теребивших полуобитые ветрами бурьянки, угадывался такой же, как вчера, синий, просторный день, полный света и ожидания весны.

Оба молчали, думая об одном. Неприятный осадок, оставшийся у Алика после разговора с матерью, мягчел, обкатывался и уходил, уступая все более заполнявшей его радости и надежде, предчувствию счастья. С улыбкой смотрел он на круглые белые шары обындевевших ветел у дальнего пруда, на седые, с торчками кукурузных бастыльев огороды, на удалявшуюся усадьбу совхоза...

- А я ведь уж хотел уезжать, - признался Петренко, нарушая молчание. - Вроде как из-за меня тебе влетело.

- Ну, что ты, дя Саш!

- А с другой стороны - когда мы еще соберемся? Послезавтра охота кончается.

- Меня и в школе отпустили, и мама не возражала. А тут вспомнила своего дядю Максимилиана, ну и началось... Уж очень ей хочется, чтобы я был похож на ее дядьку, стал ученым - кандидатом...

- Ну что ж, дело стоящее, - протянул Петренко, привычно чмокнув лошади. - А чтобы в совхозе работать - этого не хочет, значить... Агрономом, как отец, или зоотехником. Или, к примеру, фуражиром? - подтолкнул Петренко плечом Алика.

- М-м, - мотнул головой, улыбнулся Алик. При всем уважении к дяде Саше фуражиром он быть не хотел. Нет, это не то... А кем ему хотелось быть, каким представлялось ему будущее? Оно должно было быть каким-то иным и потому связывалось в его мечтах с какими-то другими, дальними и обширными пространствами, с неизведанными дорогами, с интересными людьми. Но вместе с тем не хотелось порывать и с родными, знакомыми местами, исхоженными охотой с дядей Сашей, с другими охотниками...

- Сейчас, говорят, все должно быть на научной основе, - продолжал Петренко, щурясь в степь. - Все по науке... Как будто раньше было не по науке! Всегда так было, только наука эта была вроде как незаметная. Веками люди учились и других научали, когда сеять, когда убирать. А раз на-у-ча-ли, значить, была и на-у-ка! Значить, было чему учить. А рази она плохой была? Люди-то без хлеба не сидели... Я тоже начал было сажать картохи с удобрениями, по науке, а потом зимой плевался: пахнуть этими самыми веществами! А если пахнуть - значить они вошли в картошку, и я их должен есть - а зачем они мне? Не, теперь все, - живё! С навозцем перепревшим, как старики делали, это вернее. И земля-то весной после перегною теплая да пухлая, хоть садись в нее. А у нас вишь как: навоз-то в ямы сваливаем, где раньше глину брали, а на пашню - химию... Ты новую науку изобретай, может, и будет что полезное, но и старую не забывай, ее тоже не дураки придумали... Не спишь? - повернулся в тулупе Петренко. - Ты-то - как учишься?

- Да за первое полугодие одна четверка, - процедил Алик.

- А остальные, что же, тройки, что ли? - испугался фуражир,

- Да нет, дя Саш... Пятерки. Пустили бы меня с тройками!

- Гляди, я уж подумал, не вертеться ли...

Солнце поднялось, вошло в силу и высушило воздух, подъело мельтешившие иголочки изморози. Четко обрезался горизонт, и от каждой бастылки, от застругов, от лошади и саней легли синие тени. Заленившимся, обласканным солнцем взором Алик сонно смотрел на убегавшую под сани дорогу, на мелькавшие ноги меринка...

- Заболтал я тебя? - ткнул Алика в бок клешнятой рукавицей Петренко.- А ты слухать-то слухай, да поглядывай, у тебя глаза повострее, бывает, что и тут ходють...

Он сунул вожжи Алику, громко хлопнул рукавицами, скидывая их - отчего Самолет прижал уши и покосился, - стал сворачивать плохо гнущимися пальцами толстую, как полено, бесформенную цигарку.

- Эх, закурить, что ля... Табачок-корешки, прочишшаить кишки, разгоняет дремоту, устраняет слепоту!

Он засопел, раскуривая "полено", закашлялся. В морозном воздухе приятно запахло зажженной спичкой, у Алика запершило в горле от дыма махорки.

Они въехали на плотину небольшого пруда, летнего полдневного тырла стада. В закрытом водосливе сочилась, звонко шлепала в лоток вода. Запахло тиной.

- Ты думаешь, чего они тут хороводятся? - кивнул Петренко на пару возившихся в ветлах, осыпавших иней ворон. - Гнездо тут облюбовали строить, они рано место выбирають. Никогда не видал? А ты погляди, как они сучки клювами ломають, как класть гнездо зачинають. Кажный день на глазах птица, а присмотришься - интересно... Вот мы едем, разговариваем, - они хоть бы что, а остановись - сразу сорвутся.

Он перехватил вожжи, остановил лошадь - тр-рррр! Вороны с криком слетели, пустив шлейф инея.

- Видал! - захохотал довольный Петренко. - Осторожные, ведьмы! - Он снова отвалился в передок, засопел цигаркой. -- Я их тут давно примечаю... Вот она и наука! - неожиданно сменил он тему. - Сколь себя помню - всегда был этот пруд, всегда дневная дойка. А вот сделал наш директор ниже по протоке пруд - не держится, уходит вода! Его мужики, кто знающие, упреждали об этим, - "заилится", говорит. Позвал какого-то техника, тот побурил - "глиняный горизонт", говорит, должен пруд стоять. А до горизонту - песок, может, по этому горизонту и стекает, как по столу... Вот тебе и "заилится"! "Заилился"... Они, эти спецы по колодцам, с какой-то палочкой ходють, вроде она им показывает, где рыть надо. Ну, я думаю, для отвода глаз эта палочка, просто они знают, как слои идуть, где вода ближе... А вот - как они это знают? Шиш они тебе скажуть. Иль не можуть объяснить. Был когда-то у нас старик, на Левадах жил, всегда говорил, когда сеять пора. Босой ногой пройдеть по пашне и скажет, пора или погодить. "Как же ты узнаешь, Лукьяныч?" - "Чую, говорит, как земля прогрелась. Ты разуйся, тоже скажешь". Разувались, а что толку? А он скажет - и в точку. А объяснить не мог.

- А может, тоже не хотел?

- Не, он мужик был поделистый! Что есть - всем поделится.

- Надо было градусником замерить по его словам, а потом так и сеять! При такой температуре! - догадался Алик.

- Хм, градусником... Тут, милок, и влажность, и насколько земля протаяла - все он как-то определял. Ну а потом как начали торопить, "давай-давай, отстаете по сводке" - о нем и забыли. Рано посеешь, а потом то не взойдет, то заморозок, то еще что - все недород... Тоже наука у него была, у Лукьяныча, только какая? Природу понимал...

Они миновали открытый железнодорожный переезд и ехали теперь полями. Справа виднелись далекие Солоти - осиновые колки, взявшиеся когда-то на потных по весне солончаках, а впереди, насколько хватало глаз, лежали снега, пологие скаты полей, белые горбы скирдов, слепящая, сосущая даль земли и неба...

- Должны, должны сегодня ходить, по такой-то погоде, - бормотал Петренко, стоя на коленях и оглядывая степь. - Глянь-ка вон туда, полевее столбов - не лиса?

- Сейчас в бинокль бы хорошо, - заметил Алик, осматривая даль.

- Конечно, неплохо,- согласился Петренко, - где его взять-то? С войны привезть не догадался...

Глубокий снег еще no-утреннему настыло дышал холодом, в залитой солнцем степи тек ветерок, ощутимо студил щеки. Самолет привычно встал на санный след, тянувшийся к ометам, предвкушая, должно быть, отдых во время укладки воза.

- Ходит, дя Саш! - радостно протянул, как пропел, Алик, давно приглядывавшийся к темневшей в поле точке. - Во-он, подальше бурьянков!

Темное на белом пятнышко то увеличивалось, то сокращалось в размерах и двигалось да, двигалось, это было несомненно, если зацепиться глазом за какой-нибудь предмет, расстояние до которого от пятнышка изменялось.

- Мышкуеть крутится, - пригляделся фуражир. - Поедем, след пока попутный, а там свернем.

Лиса увлеклась охотой и подпускала лошадь все ближе. Она то неспешно, строчила рысцой, неся над снегом хвост, то замирала, прислушивалась к тому, что происходило под снегом, клонила голову на один, на другой бок и, ступая осторожно и грациозно, следовала поверху за причуянной в стерне мышью. Наверное, она иногда ошибалась; остановившись вдруг, лиса смотрела в сторону, убеждалась, что мышь осталась там, сметывалась туда легко и бесшумно и снова шла как по нитке, вся обратившись в слух. Приостановившись, она взвивалась в прыжке рыжим на. солнце пламенем, пробивала передними лапами снег и стремительно буравилась в него так, что наверху оставались лишь задние ноги да хвост, судорожно дергавшийся в азарте охоты. Иногда она рывками заглублялась, делала в снегу "угонки" за ускользавшей полевкой, и так же стремительно выбрасывалась из снега, заглатывая добычу. Вероятно, кое-как неловко захваченная полевка царапала ей пасть, кусала губу - тогда лиса подкидывала добычу и на лету перехватывала ее.

- Горячо мышкуеть, - тихо сказал Петренко. - Может, подпустит? Не ворохайся в санях, попробуем подъехать.

Косясь на лисицу, он направил лошадь как бы мимо нее, кружа и незаметно приближаясь. Меринок шел по целине, глубоко проваливался, напрягался мышцами крупа. Розвальни то проседали до самых раздужин в праховом снегу, то катились по насту, переваливались на застругах, и охотники оказывались непривычно высоко над тонувшей лошадью. Маневры саней начинали беспокоить лису. Она посматривала в их сторону и нет-нет - небыстрым покачивающимся галопцем уходила в поле. Терпеливо "подъеденное" расстояние вновь оказывалось безопасным для лисы и недосягаемым для самого дальнего выстрела. И снова Петренко движением вожжей направлял лошадь на сближение с лисицей.

Новая причуянная мышь отвлекала лису, и она, поглядывая на сани, продолжала мышкование.

- Ишь, подкалывает ее, - ворчал Петренко. - Побаивается, ну и голод, он тоже не тетка...

Приближаясь к зверю, они делали один широкой круг, другой, медленно, осторожно выбирая отделявшее их отстояние.

- У тебя что в стволах? - не поворачивая головы, спросил Петренко.

- Два ноля, а в левом - мелкая картечь, двадцать восемь штук, по семь в ряд, - так же тихо ответил Алик.

- Годится, - буркнул Петренко. - Как подъедем, бей с ходу. Только делай все плавно... Как во сне.

- Во сне выстрел не получается, - вспомнил Алик. - Жмешь, жмешь...

- Ну, тут ты как раз и должен проснуться, - улыбнулся Петренко.

Лошадь, кружа, все время шла стороной. Несколько раз сорвавшись, лиса снова принималась за охоту, подпуская все ближе и ближе, привыкая... Наконец, она села, пропуская лошадь. Видны были ее светлая манишка, черные на коленях ноги. Она была на расстоянии дальнего, но убойного выстрела. Лошадь продолжала идти мимо. И Алик выстрелил. Лиса опала на снегу огненно-рыжей кучкой.

- Как тут была! - одобрительно прогудел Петренко. - Чисто ты ее!

Самолет, напрягшись в ожидании выстрела, запрядал ушами. Он знал, что бывает, когда поднимают ружье. Теперь он остановился сам. Стало можно говорить и двигаться, радоваться добыче. На лбу у лисы кровоточил след картечины.

- Чисто ты ее! - повторил Петренко. - Куда ж еще-то? Неуж одной картечиной? Ну, давай перекурим минуток пяток. Самолету надо маленько остыть, спарился. Тяжело по целику-то...

Вторую лисицу они обнаружили на клеверище. Перевалив через бугор, охотники сразу увидели ее, мышковавшую в одоньях вывезенного сена. От неожиданного появления лошади лиса пошла было наутек, но Петренко вывернул Самолета, направил стороной, и лиса успокоилась.

- Я как знал, тут должны быть, - похвастался фуражир. - Дюже мыша здесь много. Клевер посеяли пополам с викою, вот он здесь и прихарчился. Берешь сено, а с навильника сыпются, как груши. Один в рукав мне попал, чуть разрыв сердца не получил.

Действительно, поле было так и этак прострочено мережкой мышиных переходов, нарыском лис и следами их охоты. На округлых боках нетронутых ометов четко виднелись лисьи следы.

- Никогда мимо не пройдеть, обязательно нужно ей забраться, поглядеть сверху, - ткнул рукавицей Петренко в сторону недальнего скирда. - Любопытная, холера!

Мышкуя, лиса посматривала на лошадь и при малейшем намерении приблизиться сторожилась и подхватывалась уходить. Охотники широко объехали почти все поле, а лиса оставалась так же далеко.

Петренко опять попытался поджаться к ней, но лиса ближе не подпускала.

- Шиш к ней подъедешь! Шутоломная! - сплюнул в сердцах охотник, когда лисица галопчиком направилась прочь. - Давай попытаем с нагону. Ей, видно, к Солотям хочется, а мы все отрезаем. Будем за тем скирдом проезжать - скатишься там да схоронишься. А я постараюсь подтропить так, чтоб на тебя и шла. Только сиди мертво: они аккуратные!

Прикрытый ометом, Алик соскочил с саней и прополз за снежным надувом на "позицию". Он заранее укрепил на сугробе ружье, оглядел степь. Залитая светом, она блестела лысинками настов, синела тенями застругов и бурьянков. Медленно, под стать степному простору и царившему в ней покою разворачивалось перед Аликом действо. Далеко, почти на черте, разделявшей синее студеное небо и белую застывшую степь, ходила лисица. С другой стороны, словно бы ничем с нею не связанные, двигались лошадь и сани с неподвижно торчащей фигуркой человека. И лилось, нескончаемо изливалось из бездонной слепящей голубизны солнце, блаженно размаривало, обволакивало ленью и дремой. Алик умостился в плотном сугробе, втянул голову в плечи и приготовился ждать. От близкого снега исходил свежий небесный запах, мешавшийся с земными запахами вытаявшего на угреве сена. На соломинах блестели крошечные сосульки - весна, весна уж скоро... А там экзамены, каникулы, лето... Куда он поедет? Мать опять будет настаивать, чтобы съездил к дяде Максимилиану, и опять его будет сковывать мелочливо-чопорная скука их квартиры с арабской мебелью, их аккуратной, взлелеянной дачки... А в середине августа - открытие утиной охоты, вытаптывание крепко сидящих молодых уток, стрельба, долгожданный взлет тяжелой кряквы... Поглядывая вполглаза, как русак из лежки, на степь, Алик тягуче и сбивчиво думал о вещах, не имеющих отношения к тому, что происходило, вспоминал утренние сборы на охоту... Нехотя летевшая низко над землей ворона наткнулась на человека, шарахнулась, торопливо заскрипела крылом. "Вот карга, - проводил ее взглядом Алик. - Может насторожить лису, если та увидит. Сразу поймет, что у скирда что-то не так..."

Лиса поняла, что лошадь приближается, встревожилась и стала уходить.

"В одну сторону метров пятьдесят, в другую пятьдесят, - думал Алик. - Сто метров. Ну, сто двадцать. В этой полосе должна пройти мимо меня лиса. Чепуха, если сравнить с размерами поля, вряд ли у дяди Саши что-нибудь получится...

Лошадь и сани исчезли за горизонтом, а лиса осталась на поле и как будто успокоилась.

...Алик выглянул - и дух его перехватило: лиса шла к его омету! Она останавливалась, резко оборачивалась и снова срывалась а галоп, скользила над застругами таким легким, изящным нарыском, что казалась летящей, невесомой.

Самолет шел по дуге, медленно приближаясь. Видно было, как поблескивали под солнцем оглаженные оглобли саней. Но все-таки лиса шла стороной между санями и ометом, и теперь ясно было, что пройдет за выстрелом. Петренко вдруг встал, вырос над низко огрузшим в снегу Самолетом.

Что тут стало с лисой! Она крутнулась и помчалась на Алика, и он сжался в ожидании, впитывая глазами ее изумительный бег. Сейчас она поравняется, а дальше расстояние будет увеличиваться, начнет мешать скирд...

Он выстрелил. Лиса перекинулась, хватанула себя за бок и метнулась прочь от омета, закидывая вихлявшийся зад. Не таясь более, Алик вскочил, выстрелил вдогонку - и лиса завертелась на снегу. Просаживаясь, взламывая сугроб, он побежал к ней, на ходу перезаряжая двустволку. Когда он подошел, лиса лежала, оскалив узкую, с торчащими клыками пасть, и лишь подергивала хвостом.

- Хорошо ты ее подцепил, - похвалил подъехавший Петренко. - Ну, давай перекусим "на крови"! Надо и Самолету передохнуть, мокрый как мышь.

Отпустив меринку подпругу и накрыв его тулупом, они поставили его к сену, угнездились на солнышке сами. Открытый, залитый светом белый покой засасывал взгляд, наполнял умиротворением....

- Сейчас они день и ночь ходють, нагуливаются перед гоном. Свадьбы у них скоро, - сказал Петренко. - Еду я как-то за сеном, да припозднился, сумеречно стало. К тому же еще поземка поднялась. Въезжаю на сугроб к скирду, - а они вот, за скирдом в поземке клубятся, штук пять или шесть, сразу не поймешь. А один лисовин выскочил на нанос, да на меня ощерился, пасть раскрыл: кх-ххы! Пугает! Ну, думаю, нет у меня ружья, я бы тебя пуганул, хамлета! И пока на скирду стоял, сено клал, долго видел, как они крутились. Вроде как привидения, одни тени, темное пятно - мело сильно...

Касаясь плечами, они сидели, наслаждаясь лучами нежаркого солнца, щурились простору степи, слушали, как где-то в глубине ворошились, попискивали мыши. Самолет вытягивал лакомые клочки сена, пофыркивал. Шерсть на нем подсохла, стала матовой и шершавой. Он потряхивал головой, звякая выпущенными удилами, и, казалось, был вполне доволен жизнью. Этот меринок с неровно подрезанной челкой отличался странным тяготением к охотничьим вылазкам и не только не боялся выстрелов, а, заслыша их, тянулся к ним, будто любопытствуя, каков результат. Если речь заходила о лошади для поездки на охоту - старались заполучить именно Самолета. На нем ездили и по уткам, и подвывать волчьи выводки, и даже пробовали в ночной охоте на волков с поросенком. И сегодня, услышав выстрелы у скирда, он, проваливаясь в снег и задыхаясь, заторопился туда узнать, чем кончилось дело.

Звали меринка вовсе не Самолет. Настоящее его имя, заимствованное из греческой мифологии, образованное начальными буквами имен отца и матери, непростое для русского человека, было забыто вскоре после того, как полушутливо сказали о нем, собираясь на станцию к поезду: "На нем не поспеть?! Да это же не конь - самолет!" Так фуражирский вороной конек, любимец охотников, стал Самолетом...

- Ну что, Самолетик, передохнул маленько?

Лошадь, отвесив губу, подремывала у скирда. Петренко взнуздал его, сбросил в сани тулуп и подтянул подпругу.

- Дя Саш, кажется, идет еще одна, - неуверенно сказал Алик, всматриваясь в даль поля.

Загородясь от солнца ладонью, Петренко разглядел двигавшуюся на белом темную черточку.

- Идеть... Сегодня, какие есть, все ходють... Она, если ее поднажать, обратным своим ходом должна пойтить.

И опять, как уже было, Алик, скинув шапку, ждал у скирда, смотрел из-за надува, как Александр Степанович маневрирует, подтрапляет лисицу так, чтобы она прошла у замеченного омета. И так, как уже было, они взяли еще двух лисиц. Все удавалось в этот необыкновенный день! Умело направляемые старым охотником лисы шли на Алика. Стало казаться, ничего нет проще, как стрелять одну за одной лис, за каждой из которых, стараясь получить желанную добычу, в иной день приходится безуспешно бить ноги, разбираться вместе со сколовшимися, обманутыми гончими в следах хитрого зверя, чертыхаться над темным провалом норы, оборвавшей жаркий гон, в которой где-то под землей мертво сидит понорившаяся лисица, слушает топот ног, голоса людей и поскуливание собак... И когда на исходе дня, уже по дороге домой они увидели еще одну лисицу, Алику она представилась искушением судьбы. Он уже не хотел этой лисицы! Как всякое искушение, лиса вызывала в душе противление тому, чтобы стрелять ее, как остальных, лежавших сейчас там, на санях, видневшихся на сумеречном горизонте. Она была не нужна, она казалась лишней, и Алик с мальчишеским самолюбивым тщеславием думал о том, как делить ее, пятую, на двоих: он ни за что не взял бы ее себе, но и отдавать Петренке - тоже не хотелось...

А лиса шла, опять шла на него! Она была не нужна, но полагалось стрелять...

Эти сомнения в том, делает ли он то, что должно было делать, эти качания души отразились в выстреле. Алик хотел бы промахнуться, но - попал. Попал, да не убил... Лиса сунулась мордой в снег, но в следующий момент подхватилась и кинулась в степь. Ее закрыл угол скирда, и, когда Алик выбежал за скирд на сугроб, она была уже далеко. Лиса припадала, что-то болталось у нее, наверное, перебитая лапа, она изломанными прыжками, вихляясь, как тряпка, уходила и становилась недосягаемой. Алик выстрелил вдогонку, но, кажется, уже ничто не изменилось. Растерянный, без шапки, Алик долго следил за нею и ругал себя за нерешительность: надо было либо стрелять так, с тем же чувством, как стрелял он сегодня других лисиц, либо не стрелять совсем... А как же тогда дядя Саша? Алик был не один, и старый охотник постарался сегодня больше него...

- Кровенит сильно, - прошел несколько шагов по следу Петренко. - Что делать? Надо ехать за ней.

Они проехали километра два по следу раненой лисицы. Лиса несколько раз ложилась, оставляла на снегу темное пятно крови, но не подпускала и уводила все дальше.

- Н-да, - почесал под шапкой Петренко, возвращаясь к саням от очередной лежки лисы. - Сейчас надо дать ей полежать час-другой, она ослабнет. Долго ей не ходить. Темно только, следу почти не видать. Да и мерин приморился... Живё, на сегодня отохотились. Завтра постараюсь добрать ее. Только в норь не ушла бы... Как чуял, не хотелось мне кружить ее... Только, думаю, ты-то ждешь-мерзнешь, вроде как бригада у нас.

- И мне, дя Саш, не хотелось стрелять ее, - обрадованно признался Алик. - А я о тебе подумал - тащишься по целине, стараешься-нагоняешь...

Выбравшись на большак, умотавшийся в полях меринок прибодрился. Под санными подрезками завизжал плотный снег. На заходе багрово тлела, медленно угасала зорька. Постепенно темневший к востоку небосвод прокололи первые звезды. Уговорив себя поверить в то, что подранка доберет Петренко, Алик все меньше испытывал душевный укор, мучивший его после конфуза с последней лисицей. Он был счастлив ощущением полноты жизни, редкостной удачи, близостью и расположением к нему дяди Саши Петренко, старого фуражира, уважаемого охотника; в глазах у него все еще стояли залитая солнцем степь, синие тени, огненно-рыжие лисы, лошадь и сани, ползущие по грани земли и неба. Он любовался выложенными в санях лисицами, рассматривал их лапки с коготками и острые мордочки, их зеленовато отсвечивающие, как брюшко мухи-жужжалки, узкие глаза. Ему приходилось стрелять лисиц, но чтобы так, четыре сразу! Да еще пятая... Хорошо, если бы дядя Саша нашел ее, не зря был загублен зверь...

- Подвалило нам с тобой, - угадал его мысли, обернулся к нему Александр Степанович. - Кажись, только раз мы как-то взяли втроем пять лисок... Вскоре посля войны это было, тогда лисы много больше держалось: поля забурьянели, мыша была пропасть!

- А здорово ты, дя Саш, выставлял их на меня - как по струнке шли!

- Привычки да ходы ихние надо знать, - отмахнулся Петренко. - Присмотрелся я к ним...

Их обогнала машина. Кто-то, сидевший в кузове спиной к ветру под брезентом, успел разглядеть поклажу, через борт высунулись головы, что-то закричали, замахали руками.

- Ну, вот, теперь ты дома оправдаисси за прогул, - улыбнулся Петренко. - Не кажный день так...

- Дело не в этом, дя Саш! Хотя - нет, и в этом, конечно! - с горячностью отозвался, встал на колени Алик. Видно было, что не раз он возвращался в мыслях к утреннему конфликту. - Ну, вот скажи, дя Саш, может же человек иметь какое-то увлечение, помимо основного занятия?! ("Словами деда говорит", - улыбнулся про себя фуражир.) Один, например, марки собирает, другой "маг" крутит, третий еще что...

- Я-то сызмалу пристрастился, - поддержал его Петренко. - Отец у меня охотничал, сосед этим делом занимался. Вот И я с ними...

- Ты меня пойми: я ведь все, все-все сделаю: и уроки, и стенгазету, и в дружине...

- И на войне скучал об охоте, - вспоминал свое, не слушал Алика Петренко. - Может, через нее и жив остался: она ведь, война-то, не в теплых хатах - и в снег, и в дождь, и в грязе, а я-то был привычный... К ней готовишься - радуешься, на охоте в радости, да потом припомнишь - тоже радуешься... Вот и получается, что чуть не всю жизнь она, матушка, душу пригревает...

- У нас в классе парень есть - астрономией заразился, - продолжал Алик. - Вообще-то астрономию проходят в десятом классе, а этот - сам по себе, сейчас. Глобус небесный сделал, с учеными переписывается. И вот у нас в городе, в области, какую-то конференцию собрали по астрономии, и ему - представляешь? - приглашение! А в школе не пустили, контрольная. Ну и дома тоже против, говорят, нужна эта твоя астрономия! Так и не поехал. Пешком бы упёхал, если тебе интересно!

- Это у него характер такой - мягкий, - сказал Петренко. - Бывает такое... Может утонуть вся его астрономия в характере его, как в песке...

К ночи по степи шире потек слабый, Но студеный ветерок. Привалившись к дяде Саше, Алик смотрел в небо, щурился и улыбался. Розвальни на раскатах заносило, они шли боком, кренились, снова вставали в след. Алик предвкушал встречу дома: удивление деда, выражение лица матери, разговор соседей. Казалось, он плыл, и не было конца этому Приятному, убаюкивающему плаванию. Алик был счастлив...

Въехали на переезд. Алик узнал его по дохнувшему запаху железной дороги: угля и горелого масла, пропитки шпал.

И, конечно, ни он, ни дядя Саша не могли знать, что меньше чем через месяц Охотничий меринок Самолет и старый фуражир Петренко, задремавший в сумерках на возу, будут убиты на этом самом Переезде налетевшим товарняком и памятная охота останется Алику, как подарок, на всю его жизнь.

В. Чернышев

"Охота и охотничье хозяйство № 1 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100