Калининградский охотничий клуб


Старая лошадь


Старая лошадь- Стоит? - спросил сержант Данила у разведчика Ванягина, дежурившего возле стереотрубы.

- Стоит, - глухо ответил Ванягин, уступив место на чехле от стереотрубы Даниле - командиру отделения разведки.

Отделенный долго и сосредоточенно обозревал окрестности, затем остановил зоркие глаза прибора на одном месте.

- Скажи ты на милость, - заговорил он, раздраженно хлопая себя по карманам в поисках курева: - Три дня стоит! - И в голове его просквозила жалость.

Ванягин вздохнул.

- Три дня... - И дал ему прикурить.

Они курили, яростно затягиваясь горькой махоркой, и молчали. Но и так понимали друг друга оттого, что думали об одном и том же, хотя были разными людьми. Сержант Данила был в годах. Среди молодых, скорых на слово и ловких разведчиков он выглядел чужевато, смущался тем, что находится не у места, и два раза в году просился на обыкновенную службу, к обыкновенным пехотинцам.

Ванягин был из рабочих, специалистов по шлифовке паровозных бронзовых вкладышей. На сержанта Данилу он походил только волосом - оба рыжие, да еще тем, что во время работы не любил разговаривать. К этому приучило его тонкое шлифовальное дело.

Он-то первый и назвал сержанта дядей Данилой, за что получил взыскание от щеголеватого комбата и полдня спал без обмоток в глубокой щели, называемой "губой", куда принесли для него соломы дисциплинированные солдаты.

То ли понравилось Ванягину на "губе", то ли был он упорным человеком, но наказание не пошло ему впрок, и вопрос чинопочитания он решил по-своему - стал звать отделенного сержанта Данилой. Звание это разошлось по всему полку.

И тут уж ни комбат, ни кто другой не в силах были что-либо сделать.

Цигарка накалила ноготь, затрещала в пальцах, и сержант Данила кинул ее под каблук.

- Как ты думаешь? - хрипловато спросил он и прокашлялся. - Как, говорю, думаешь, долго она еще?.. - И кивнул головой в сторону нейтральной полосы.

- Кто ее знает? - пожал плечами Ванягин. - Они ведь живучие попадаются.

Сержант Данила на секунду прислонился к стереотрубе и опять полез за кисетом.

- Все стоит, все стоит...

На нейтральной полосе, среди бородавчатых, засохших кочек вот уже третий день стояла раненая лошадь. Стояла неподвижно, опустив голову. С дряблых, полураскрытых губ ее тянулась кровяная слюна. Когда на нее смотрели в стереотрубу, она почти вплотную подвигалась к окулярам, и в большом ее глазу можно было заметить тупую боль, тоску и недоумение.

Земля поддерживала ее, та земля, на которую она ступила когда-то белолобым жеребенком, приветствуя мир радостным, переливчатым голосишком. Когда ноги у жеребенка сделались резвыми и струйками потекла грива по гибкой шее, он принялся покусывать круп матери и гонять молодых кобылиц. Когда он вырос, его стали запрягать. Он взвился на дыбы и протестующе закричал, когда завели его первый раз в оглобли. Но в оглоблях да еще с удилами во рту трудно "протестовать", и он побежал, а потом побрел по дороге, убегающей вдаль к горизонту. С тех пор ему всегда казалось, что там, у края земли, конец дороги и он довезет тяжелую поклажу и увидит что-то неведомое.

Выпадали дни, даже целые недели, когда отпускали конягу, спутанную, на волю, и она култыхала себе по прохладной траве, в прохладной темноте и слушала голос дергача. Конюх водил ее на водопой к речке, и она долго, смачно тянула воду губами.

Менялись поклажи: лес, дрова, сено, кирпичи, мешки, водовозная бочка, но дороге не было конца. Она вела конягу и вот привела туда, где грохот, сутолока, крики.

Сперва коняга прядала ушами, пятилась и храпела, рвала со страха постромки. Ее то гоняли во весь дух люди с вытаращенными глазами, то заставляли шагать тихонько, с ленцой, убаюкивая длинной, как дорога, песней.

Однажды ее впрягли в повозку с двумя молодыми горячими лошадьми. Их гнали прямо по подсолнечнику, кукурузе. Было дымно и жарко. Молодые лошади скакали по бокам и на бегу хватали сочные побеги кукурузы. Они жевали кукурузу и глотали ее, захлебываясь слюной. А коняга не могла. Ноги слабели, заплетались, делались непослушными.

Та лошадь, что бежала справа, вдруг упала и взбила пыль ногами, а другая раскачивалась и сипло дышала, выворачивая мягкие ноздри, из которых ключами била кровь. И эта лошадь упала и потянула за собой старую конягу. Она шире расставила ноги, уперлась. Ее душила упряжь, но она не хотела падать.

С повозки поднялся человек, вынул нож, обрезал постромки. Дышать стало легче. Человек погладил ребра коняги, ободьями выступавшие на боках:

- Ну, милый, теперь только на тебя надежда, выручай!

И старая коняга, видно, поняла человека, напряглась и потянула повозку дальше от грохота, сумятицы, воплей. Там, где попадались борозды или воронки, лошадь ступала осторожно, однако повозка все равно накренивалась, и с нее неслись стоны и ругань. Наконец лошадь подсмотрела лесную дорогу и свернула на нее.

Возле палаток с красными крестами коняга остановилась, расслабила мускулы, задумчиво опустила голову.

Раненых унесли. Не ожидая, когда ее хлестнут, погонят, коняга отошла в сторону и принялась выстригать из мятых кустов переросший пырей крупными, наполовину съеденными зубами.

Вскоре и ее зацепило. В бок тупо шибануло. Она рванулась было, но повозки сдвинуть не смогла. Еще раз рванулась, словно бы не поверив тому, что произошло, и почувствовала слабость в ногах и горячую боль внутри.

Это случилось на высохшем болотце. Здесь еще с весны остались отпечатки следов птиц и рос небольшой пучок лабазника. Сгоряча она объела его, по давней привычке с толком используя остановку, но белый пушистый цвет лабазника лишь обнюхала.

Пошумел, пошумел на нее с повозки прихрамывающий на одну ногу солдат, потом с кряхтеньем обошел вокруг, покачал головой. Сказав: "Когда эта война только и кончится?!" - он снял с лошади хомут.

Вечером он привел другого коня, надел на него хомут. Потник на хомуте был вытерт до блеска шеей старой коняги.

- Отвоевался, трудяга! - тихо молвил повозочный и ушел, потрепав ее на прощанье за спутанную гриву.

Так она и осталась на поле одна, всеми брошенная, никому не нужная. Запах лабазника щекотал в ноздрях. Ей виделся прохладный лес и за ним волнующееся море овса, которого она давно уже не ела досыта.

До самой ночи она еще чего-то ждала, затем, судорожно дергаясь, как спутанная, двинулась неизвестно куда. Ей хотелось к людям, но кругом было темно, и глаза тоже застилала темень. Природное чутье изменило ей, и она, выбившись из сил, остановилась. Она не заржала, а только робко пошелестела губами.

Никто не отозвался, никто не пришел на ее призыв. И так вот немым укором стояла она между двумя враждебными мирами, в самом центре войны.

Она была рождена работать, и она работала всю жизнь на людей. А они выстрелили в нее из того оружия, которое придумали для себя. Она хотела одного - жить! Она будто знала, что если упадет, то больше никогда не поднимется и не увидит той дороги, что звала ее вперед и обещала что-то...

Сержант Данила еще раз кинул цигарку под каблук и еще раз глянул в стереотрубу, должно быть, на что-то надеясь.

- Даже фашисты, и те не палят в нее. Поранить поранили, а... - Он опустил голову и после продолжительного молчания признался: - Хотел сам - рука не поднимается... Крестьяне бить лошадь могут вожжами там либо кнутом, но убивать - нет, потому он, конь, - работник.

Так длинно и с неловкими намеками он еще никогда не разговаривал.

- Конечно, конечно, - будто ничего не понимая, заторопился Ванягин. - Без коня у вас никуда.- И замолк, потому что сержант Данила поднял голову и пристально взглянул на него. Он мог бы приказать Ванягину, но не приказывал.

Ванягин не выдержал взгляда сержанта и опустил глаза. Лицо его сразу сделалось виноватым, будто у напроказившего парнишки.

- Скоро смену пришлю, - буркнул отделенный и нырнул из ячейки в траншею.

Ванягин слышал, как осыпалась земля с бруствера. Траншеи для сержанта Данилы всегда были узкими. "Слава богу",- облегченно подумал Ванягин, когда шаги сержанта Данилы затихли и стало ясно, что отделенный не вернется.

Еще никогда не тянулось так мучительно время на дежурстве, как в эти три дня.

Сменщик Яшка Голоухин, побывавший в тылу врага с десантом и считающий, что ему теперь все нипочем, ввалился в ячейку с шумом:

- Артпривет наблюдателю! Дежурим? Много точек засек?

- Одну.

- Маловато.

Он, не садясь, припал к окулярам стереотрубы, повертел колесики и засмеялся:

- Вот это я понимаю - советский конь! Стоит на виду у фашистов и доказывает непоколебимость. Если, мол, умру, так стоя!..

- Ну ты, звонарь! - неожиданно замахнулся на него Ванягин.

- Ты чего? - попятился Яшка от Ванягина, разом пришедшего в свирепость.

- Ничего! - гаркнул Ванягин и, схватив карабин, вымахнул из окопчика.

Ползти было трудно - укрытий никаких. Ванягин плотно прижимался к земле, потом понял, что это бесполезно, поднялся и пошел неторопливо и даже как-то задумчиво, словно бы на прогулке.

- Срежут! Псих ненормальный! - заорал Яшка, когда наконец пришел в себя.

Но Ванягин дошел до коняги, приложился и выстрелил ей в голову.

Старая коняга качнулась, узловатые надсаженные колени ее подломились, и она рухнула на землю. Судорога пробежала от шеи до задних ног ее, и она вытянулась, протяжно, с облегчением вздохнув в последний раз.

Ванягин со злом выбросил дымящуюся гильзу и пошел обратно.

Лошадь та снится Ванягину и по сей день.

В. Астафьев

"Охота и охотничье хозяйство № 05 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100