Калининградский охотничий клуб


Трофимыч
часть 1   часть 2   часть 3   часть 4


Почерневшая от времени охотничья избушка одиноко стояла на терраске под двумя большими старыми елями. Рядом стыла и успокоению белела извилистая полоса небольшой речки с темным пятном проруби и наторенной лентой лыжни. Вокруг по горам хмурилась тайга и будто раздумывала, почему стал подниматься из проржавленной печной трубы той давно знакомой ей избушки голубоватый березовый дым не только на зорях и ночью, но и под солнцем, что раньше бывало в пургу да при густом снегопаде.

ТрофимычСтарый промысловик Николай Трофимович тяжело заболел. Возвращаясь с охоты, он провалился в подледную пустоту реки, промочил ноги выше колен и руки по локти. До избушки было два километра, уже вечерело, и он не стал разводить костер, надеясь согреться быстрым ходом. Почти бежал, согнувшись и кряхтя, хлебая мороз запарившимся ртом. Ноги и руки коченели, спина взмокла... Негнущимися пальцами он долго разжигал железную печку в остывшем жилье, потом побрел, уже еле волоча Ноги, к проруби за водой, пока еще виднелось. Минут пять не мог снять обледенелые олочи. И простыл. Слег. Занедужил.

Николай Трофимович, будучи мужиком умным, наблюдательным и вдумчивым, давно научился избегать простуды. Во-первых, он в полном достатке принимал витамин С - отвар шиповника, бруснику или другую ягоду, которую сам себе в тайге и собирал; во-вторых, в холодное время не пил ледяную воду из речек и ключей, а тем более никогда не "ел" снег, как бы сильно ни мучила его жажда; в-третьих - избегал сквозняков.

Таежному промысловику зимой то и дело приходится выскакивать из "разжаренной" избушки на мороз - мало ли за чем! Трофимыч заметил, что именно в такие моменты часто подхватывается простуда. И только потому, что горячие легкие, весьма чувствительные к температурным изменениям, требующие бережного отношения, неожиданно окунаются в ледяной воздух. Поэтому он в условиях таежного "быта", часто выходя из жаркого зимовья, набирал в нем полную грудь воздуха и затаивал его, почитай, на минуты полторы и выдыхал, лишь возвратившись в тепло, сделав "короткое" дело, прихватив охапку дров, продукты из "холодильных ящиков" на стене или с чердака и прочее. И сам удивлялся: выскакивал в распахнутой рубашке поверх потного тела, но не дышал - и ничего! А раньше подхватывал насморк или бронхит, даже напялив на себя полушубок, но хватив распаренными легкими глоток-другой морозного воздуха.

Ну а если уж выходил надолго, то на "улице" начинал дышать непременно носом, сначала крошечными и редкими вздохами, потом поглубже, почаще, и приходило время, когда его легкие будто становились мехами в зимней кузнице, когда рядом с раскаленным жаром стужа Северного Приамурья.

Он и жену Надежду этой профилактике обучил, и детей, и те почти никогда не простывали. Но теперь, после беды, торопясь изо всех сил в избу, сорвался.

К ночи после того несчастного дня старик почувствовал, что загорелись щеки, чаще и мельче стало дышаться, поизношенное сердце заспотыкалось, затукало устало и торопливо. Подкладывая в печь поленья, Трофимыч пошарил заскорузлыми, в темных трещинах и ссадинах пальцами в измочаленной картонной коробке "колхозной аптечки". Среди накопившихся, бог весть для чего включенных в ее комплект гидрокарбоната натрия, активированного угля, борной кислоты, какого-то бесалола и прочих снадобий отыскал пару блестящих целлофановых листиков с ацетилсалициловой кислотой, а попросту - аспирином. Пересчитал белые таблетки и решил, что если глотать по две штуки три раза в день, то хватит на трое суток с хвостиком на четвертые, а там все должно пройти. С простудной хворью он был давно и хорошо знаком и умел ей противостоять.

Но к утру ему стало плохо: знобило, пот пробивал, не хватало воздуха. Чувствуя неладное, он, уже задыхаясь, натаскал в избу дров, залил лампу керосином, подправил балаган, в котором спала собака Анька, положил в него побольше беличьих тушек и сухарей - пусть, мол, сучонка, пока хвораю, отдохнет и отъестся, отощала до ребер, избегалась. Потом напился горячего отвара шиповника, завесил дощатые двери мешковиной, рядом с транзистором положил спички и пару пачек "Шипки", залез в такой же старый и почерневший, как и избушка, спальный мешок, прикрылся курткой и устало, тревожно закрыл глаза, попросив на всякий случай господа бога о помощи.

В бога Николай Трофимович никогда не верил, хотя часто задумывался над существованием чего-то определенно сверхъестественного. Не укладывалась в его сознании бесконечность громадного космического мира, не понимал, почему так долго и так жарко горит ядерная энергия и не сгорает, и каким это таинственным образом его термоядерная энергия "тлеет", а не взрывается. Откуда взялись Земля со всеми ее чудесами, звезды, каждая из которых, как пишут, - солнце, которых только в нашей Галактике сто пятьдесят миллиардов, и в каждой - такие загадочные дела. Не мог он постичь тайну зарождения и развития жизни живого великана из крошечного семени, не мог уразуметь чудес физического и психического взросления ребенка, не мог надивиться невообразимой сложности мира... И все это делало его немного суеверным.

Удивляла Николая способность матери по каким-то неведомым ему приметам предсказывать погоду на целый сезон вперед. Поражало, как она догадывалась, что с дочерью в городе что-то стряслось неладное.

И все же в бога не верил. Он считал, что если бы был Всевышний, он -- "Праведный, Справедливый и Всемогущий" - не позволил бы процветать и благоденствовать жестоким, лживым деспотам, ворам, насильникам и убийцам, а, карал бы их. Но жизнь - знал Николай Трофимович - была полна двуногой мерзости, которая то и дело пробиралась в верхние этажи управления общественными делами. Особенно решительно отверг Николай всякие мысли о боге и о сверхъестественном во время войны, когда насмотрелся, как фашисты просто и безнаказанно убивали младенцев вместе с матерями, как, цинично улыбаясь, избивали коваными сапогами беременных баб, как весело фотографировали приговоренных к казни за мгновение до того, как они закачаются в петлях, а потом с плотоядным интересом наблюдали за судорожно дергавшимися телами. И не спасала от того дикого насилия и надругательства ни искренняя вера иных в бога, ни крест на груди, ни талисман, ни молитвы, ни церкви с попами.

Но все же с годами, когда в волосах пошла седина, в трудную минуту, когда смерть близко заглядывала прямо в зрачки, Николай Трофимович обращался к господу богу и отчаянно просил его помочь: если были люди вокруг - мысленно, без них - в голос.

Вспомнилось, лет десять назад шел он после первого снега на лыжах, по речке своего промыслового участка. Благодать была вокруг: снежная красота, какой ни на одной картине не увидишь, снежная свежесть, снежные запахи во сто крат приятнее всяких иных благовоний. Сезон обещал быть богатым: тайга полнилась признаками соболя, подкочевал сохатый, брусника уродила отменно. С этими мыслями и ухнул под неокрепший лед. Ружье и рюкзак он сбросил проворно, но лыжи в тот раз прикрепил к ногам зачем-то, и они волокли его парусом в пучину, не давали подтянуться. Уцепившись за лед руками, подбородком, душой и сердцем, теряя силы в безвыходности, он на всю тайгу кричал и стонал: "Боже!.. Господи!.. За что караешь?.. Господи, прости и помилуй!.."

В ту далеко не первую встречу со смертью помог Трофимычу не господь, а случай: ему все же удалось освободиться от лыж, обрезав крепления, и вылезти. И тем не менее, мчась в избушку, он на протяжении трех километров, стуча зубами и задыхаясь, десятки раз выстанывал и вымаливал: "Боже... Господи... Помоги и помилуй!" Но в то же время, в отчаянной спешке спотыкаясь о валежины, путаясь в траве, кустарнике и кочках и то и дело падая, он в сердцах слал того же господа бога так далеко, куда еще не хаживали самые выносливые и крепкие охотники.

Бывало, когда, не рассчитав силы и время, он продирался к избушке по бездорожью и темноте, тыкаясь в деревья, бурелом и прочее, ежеминутно рискуя угодить ногой меж камней и хрустнуть ею или повесить глаз на сучок, он искренне и отчаянно бормотал: "Боже... боже мой, да неужели это не кончится..." Когда на исходе сил, с грузом за спиной поднимаясь на перевал, ощущал, как у него начинали трястись ноги в коленях и глаза застилало потом, он тоже обращался к богу. Просил у него хотя бы малой удачи, просто оправдывающей затраты на охотничий сезон, когда оказывалась тайга пустой или не было фарта. Вспоминал о нем, когда выцеливал медведя, когда плыл по бешено опасной стремнине, когда горячими клещами схватывало измотавшееся сердце и останавливало...

В другое же время Трофимыч забывал о господе напрочь и даже поносил, и не только его самого, но и божью мать.

И еще Николай Трофимыч верил в приметы, особенно когда был за тридевять земель от людей, наедине с собой, между тайгой и небом. На долгие месяцы промысла он не уходил ни в понедельник, ни в пятницу, не доверял цифре тринадцать, что бы она ни определяла, трижды сплевывал, если дорогу ему перебегал черный кот или встречалась баба с пустыми ведрами...

...Угнездившись в постели и согревшись, Трофимыч стал обдумывать свои охотничьи дела и твердо решил, что теперь ему хворать нельзя. Соболь спустился с хребта и стал натаптывать тропки и сбежки, капканы же, тонко подсунутые под них, боятся даже малых снегопадов, а потому их надо проверять регулярно... Лось стабунился на стойбище недалеко, в удобном для охоты с винтовкой и вывозки добычи к избушке месте... Прошла почти половина промыслового сезона, а заданный промхозом план выполнен всего на треть. Нет, никак нельзя ему валяться в постели.

Затягиваясь сигаретным дымом и внимательно прислушиваясь к себе, Трофимыч улавливал скрип в груди и горле, и частое постукивание сердца, и будто приглохнувшие уши, торопливое поверхностное дыхание. Испарину на груди и спине, жар на лице.

"Конечно же, простыл, но простуда бывает разная... Надо не поддаваться... Коли бронхит, то и на ногах перенести можно...

Не упустить время, а то с какими глазами возвращаться в деревню! Стыдно! Жена опять запилит: "Вон другие живут все время при семьях, и заработок у них, почитай, в два раза поболее твоего... Ну ладно, помотался в тайге по молодости со своей неразумной страстью и будет. Пора угомониться. Не так уж и много осталось и тебе, и мне... Как сказано в писании, всему свое время и время всякой вещи под небом; все приходит и все проходит, время обнимать и время уклоняться от объятий. Но не все возвращается на круги своя, потому что жизнь - это не солнце на небе, не сезоны года и не ветер".

Трофимыча обволакивает усталая дремота, но он чувствует, как постреливают за стенами на ярящемся морозе заледеневшие деревья, как стискивает стужа избушку, лезет в окно и дверь, пробивается сквозь щели в полу, даже через стены и потолок. Слышит, как торопливо стучит дятел, как попискивают синицы, потрескивает печка. И в то же время он явственно видит свою постаревшую жену, то мирно и деловито обсуждающую с ним житейские заботы, то незлобиво поругивающуюся. С годами стала она ворчливей, однако попусту никогда не пилила.

Спорили они в деревенском доме часто, нередко и озлоблялись, но здесь, в тайге, он ее все время вспоминал, скучал, клял себя за упрямую несговорчивость, давал зарок перемениться к ней, больше соглашаться и уступать. На двухсоткилометровом расстоянии он часто заключал, что бабий ум трезвее мужицкого и no-доброму беспокойнее, заботливее. Знал он и то, что похожим манером переживала за него жена, тоже кляла себя за ворчливость, за малость внимания к мужу и также давала зароки...

За дверью робко напомнила о себе тонким повизгиванием Анька. Знал старик, что успела отдохнуть она, набралась сил и теперь удивляется, почему хозяин не собирается в изматывающе трудные, но страсть как интересные походы. Не возникло бы в собачьей голове это удивление, если бы снег падал густо или свистел-завывал ветер - она давным-давно до мелочей усвоила обычаи своего хозяина, умела наперед угадывать его намерения, улавливать настроение, понимать каждое обращенное к ней слово, жест, приказание.

Выросла Анька в заботливых руках Трофимыча, со щенячьего возраста во всем ей посильном перенимала привычки воспитателя и была ему добросовестно преданной. А когда он спас ее от верной гибели, вытащив чуть живую из водоворота, в другой раз месяц выхаживал, зашив разорванное рысью брюхо, и еще - все в жизни было! - выправлял вывихнутые суставы, сращивал поломанную ногу, много раз залечивал глубокие раны и даже избавлял от где-то подцепленных блох - собачка стала его любящей добровольной рабыней, ни в единой мелочи ему не возражавшей.

Трофимыч имел основания на такую же благодарность собаке, Анька дважды выручала его от смерти под медведем, самоотверженно бросаясь на разъяренного зверину; она выводила его в погибельно непроглядные вьюжные ночи к избушке, предупреждала о затаившихся в злых намерениях на его охотничьей тропе шатунах. Собака ежеминутно оберегала хозяина от всевозможных напастей, которые в тайге чуть ли не на каждом шагу, умело и старательно выслеживала днем зверя, неторопливым лаем оповещала Трофимыча о нем, стерегла его жилье и покой ночью.

Собака, не дождавшись ответа на свой голос, поскреблась в дверь и еще пару раз взбрехнула. Старика окатила теплая волна признательности, но он по привычке грубовато бросил ей: "Чего тебе надо! Лежи!" И она покорно затихла, легла, свернувшись калачиком и укрыв себя лохматым хвостом.

Анька была беспородным псом. Трофимыч, как и отец его, и дед, не признавал чистокровных "аристократов" в собачьем роде, красовавшихся медалями и "документами о происхождении". Он предпочитал всем им беспородных щенков, взятых от работящих тружеников, собственноручно их выращивал, воспитывал и натаскивал, а доводил до совершенства в паре со взрослой опытной собакой. И становились его щенки собачками, ничуть не уступающими "аристократам" в рабочих качествах, но более приятными скромностью и неприхотливостью. К тому же на беспородных не зарились расплодившиеся собачьи воры, взоры которых алчно привлекали закруженные в тугие кренделя и пижонисто заброшенные на спину, а то и под корень обрубленные хвосты.

...Сон не брал Николая Трофимовича, была этакая дремотная маета, когда спишь не спишь и дремлешь не дремлешь. В длинной, тягучей веренице мыслей он, обсудив сам с собой охотничьи дела, задумался над старой своей болячкой: почему и как он стал промысловым охотником, отчего та самая охота, которой большинство лишь забавляется да от случая к случаю балуется, стала его профессией?

Он был охотником потомственным: и отец его всю жизнь занимался промыслом, и дед, а потому вся бесхозяйственная история охотничьего дела была ему ведома. В этих же краях отец хлебал свое промысловое мытарство, здесь же и умер, в прах износившись к середине седьмого десятка лет.

В двадцать пятом начали сколачивать охоткооперативы. Дальохотсоюзу поручили это. Потом пошло "пэпэо" - простейшие производственные объединения охотников. Артели были, охотничьи товарищества. Говорили, обеспечивать будут всем необходимым, в тайгу завозить и вывозить, добытое принимать... Принимали же пушнину и мясо, когда охотники приносили их прямо в заготпункт, а разговоры про обеспечение так разговорами и остались. До тридцать третьего охотничья кооперация была, потом интегральная. Производственно-охотничьи станции появились, затем и их упразднили... Переходили охотники от одних властей к другим, как пятаки по потным рукам, из одного ведомства в другое толкали их. Хозяева менялись, бесхозяйственность оставалась. Дед Николая еще успел пользоваться лошадьми и оленями, а отец всю жизнь топал с котомкой в полцентнера по горам да марям...

"Почему-то люди считают охоту блажью - пошел, погулял, подышал тайгою и с ворохом здоровья назад, к своей бабе и детишкам, - раздумывал Трофимыч. - Для любителей это так, хоть и не совсем, но ведь промысловик, зарабатывающий охотой, столь далек от них, что и представить трудно. А еще труднее он живет. Сколько раз говорила жена: "Брось, Николай, эту охоту! Погляди, как люди жить стали, а ты как пещерный человек". Ей говори не говори, что не может без тайги... Все одно что другие без курева: знают, что плохо, а не обходятся без него, хоть я не могу без охоты по другой причине - она в крови, в наследье. Это добровольная каторга...

После войны появилась райзаготконтора - тоже принимала пушнину да капканы и порох продавала. И все. Чем занимается промысловик, как живет, какие у него беды и болячки - все так же никого не интересовало. Слава богу, в шестьдесят третьем организовали зверопромхоз, так в нем штатным охотникам хоть трудовые книжки выдавать стали - это на сорок шестом году Советской власти! Отец же, всю жизнь проохотившись, ни году трудового стажа для пенсии не набрал.

Теперь неплохо стало, заботятся о тебе. В тайгу если не на самолете забросят, так на моторке сократят дорогу на три четверти. Работой обеспечивают в межсезонье. Продуктов и охотничьих припасов купить можно, а что и бесплатно дают... Но чем лучше становится, тем больше лет оказывается позади. А здоровья все меньше.

К старости с каждым прожитым годом, - продолжал размышлять Трофимыч, - что-то теряешь, на что-то становишься неспособным. Вроде бы еще совсем недавно по следу соболя лез на любую кручу, в любой бурелом, по снегу любой глубины, а теперь подумаешь-подумаешь перед крутяком или ветровалом, да и решишь: пусть живет этот соболек, пусть размножается. Было время, когда, где бы ни попался на глаза лось, стрелял его. Нынче же прежде задумаешься: а кто к зимовью мясо таскать станет в этакую даль?.. Отмахать пару сотен километров, чтобы побывать в семье в середине зимы, тоже не было проблемой... Такое крепкое было в молодости здоровье, что не знал, в какой стороне сердце, и не думал о нем, считал, что не будет тебе износу.

Дождь, снег, холод, голод, сырость - ничто не пугало и не останавливало. Но пришло время, и замучил радикулит, прицепился артроз к поизношенным суставам ног, заявило о себе сердце, заныли фронтовые раны, притупились слух и зрение. По утрам не согреешься... Здоровье - та же зарплата: когда она только что получена и денег много, тратишь их напропалую, не задумываясь, а когда остаются рубли - считаешь и бережешь копейки... А организм - тот же магнитофон: все записывает, запоминает, как к здоровью относился, чтобы потом, к старости, прокрутить все сначала болячками и хворью... Теперь вспоминалось прочитанное: "Если встал поутру - радуйся дню".

У Трофимыча было достаточно много времени для того, чтобы свыкнуться со старостью. Что все проходит, все течет и все изменяется, сказано еще в древности. На смену молодости приходит старость. Является, чтобы оборваться смертью.

Казалось бы, мудрая старость должна быть чистой и спокойной: пожил - довольно. Но всякий ли смирится с мыслью, что тебя не станет, что вместо тебя жить, радоваться, любить, дерзать будут другие? Трофимыч смирился.

Природа старости полна противоречий. Одновременно она эгоистична и сострадательна, угрюма и неприветлива. У некоторых старость цинична и подозрительна, злонравна и язвительна, а у большинства, что и говорить, скупа, ворчлива, несправедлива. С каждым прожитым годом человек теряет надежды и силу, сохраняя желание жить полноценно... Нужно быть не просто мудрым, но еще и уметь крепко держать себя в руках, чтобы не умирать каждый день, чтобы не утратить над собою власть, сохранить чувство юмора, и к себе в первую очередь. Чтобы не брюзжать, не злиться, не портить тем, кто помоложе, настроение и кровь, а довольствоваться воспоминаниями и помощью ближнему. Именно так старился Николай Трофимович, потомственный промысловый охотник приамурского промхоза.

Потрескивали дрова в печи, пахло горячим железом, табаком, прелыми бревнами, мерзлым оконцем. На чердаке зашуршала не то синичка, не то кукша. На пол лег робкий лучик вечернего солнца и высветил оброненные спички. Пока Трофимыч размышлял, не поднять ли их, лучик сполз с коробки, стал пробираться в широкую черную щель меж шершавых обшарпанных плах. Болезненно робко радуясь этому яркому снопику света, извещавшему о солнечном дне, Трофимыч в стремлении заснуть стал монотонно считать и где-то посредине сотни потерял очередь цифр...

К старости, как заведено, Трофимыч все чаще и чаще стал вспоминать детство. Оно у каждого неповторимо и своеобразно, потому что каждый воспринимал открывавшиеся ему миры и тайны по-своему, собственными душою и сердцем до них доходил.

Через много лет, когда все острее ощущается беспощадность времени, то невообразимо давнее, что когда-то воспринималось, чувствовалось, переживалось и запоминалось, осмысливается тоже по-своему. Наводятся параллели и "перемычки" между прошлым и современностью, перебираются вечные проблемы смысле жизни, отцов и детей, любви, нравственности, взаимосвязей с природой...

Детство Николая Трофимовича было деревенским, несладким, но все равно счастливым кажущейся беззаботностью, множеством занятий и мимолетных интересов. Беспрестанно над чем-то задумывался, что-то открывал, стремился постичь тайны природы.

Отец для него был богом, которому он поклонялся беспредельно. И когда он, бородатый и усталый, приходил из тайги с добычей, и когда, как бы играючи, прямо за огородами сшибал со стремительного полета уток, и когда подбирал мотню бредня, в котором металась, взбеливая воду, рыба... Он все умел: и вытесать из бревна красивый белый брус, и выпилить из досок затейливого рисунка наличники на окна, и смастерить из булавки рыболовный крючок со всеми его атрибутами - ушко, бородка, жало с зазубринкой.

Семью отец кормил в основном охотничьим промыслом. Месяцами не было его осенью и зимой, надолго исчезал и по теплу. Домой возвращался измотанный и оборванный, но быстро приходил в норму и некоторое время жил в семье, как все в деревне.

Николай пошел по его стопам, перенял отцовский опыт и страсть к охоте. Успели пять лет попромышлять вместе, да оборвала смерть ту недолгую радость.

А вот сын Николая Трофимовича Олег охотой лишь баловался - уток ему бы пострелять, на косульку сходить на денек-другой, и все. Заканчивая школу, он посмеивался над отцом; "Живешь ты, как дикарь - тайга, ружье, котомка. Цивилизация будто не для тебя, да и семья тоже. Хотя бы на старости лет мать пожалел, да и о себе немного подумал... Сколько можно мотаться! Добродишь когда-нибудь".

Закончил он мореходное училище, плавает на траулере штурманом и тем счастлив. Все есть у сына. Дочь тоже все имеет и наслаждается жизнью...

Трофимыч полубредово копошился в памяти, выколупывая из ее задубелых закоулков давнее и близкое, людей и события, житейские и печальные мудрости, будто путешествуя по прожитому. А между сонными воспоминаниями и мыслями то и дело обращался к богу: "Поставь меня на ноги... Прости и помилуй, если нагрешил что..." Помнил он единственную молитву, словами которой бабуля укладывала его спать, и теперь ее в ход пустил, прося всевышнего о сне и здоровье. Раз, другой, еще и еще сказывал молитву, но долго не помогала та, и уснул он просто в слабости. И вроде бы не уснул, а непонятным образом вернулся в прошлое.

Проснулся Трофимыч в жару, в поту и в ознобе. Прислушался, как надрывно хлюпает сердце, посмотрел на мелкую дрожь пальцев, потрогал слипшиеся и сползшие на лоб сосульки волос, мокрую шею под бородой, будто наяву пережил приснившееся и сделал вывод: "Плохи дела мои... Не к добру сон. Нужно что-то предпринимать..."

В первую очередь надо было оживлять совсем притихшую печку. Кряхтя, слез с нар, засунул ноги в валенки, еще раз подумал сидя, себя жалеючи, что и в самом деле требовалось что-то делать, и пошаркал к печке.

В ней все подернулось седым пеплом, угли нашлись лишь в залежах золы. Когда он разгребал их и устилал сухими щепками, увидел, как трясутся не только пальцы, но и руки, ощутил дрожь в коленях, чугунную тяжесть в затылке и совсем приуныл. Он уже так остро не переживал, что капканы на путиках не будут "работать" и план по пушнине может быть невыполненным. Жалел, что и до деревни двести километров, и до соседа-охотника, чей участок ниже по речке, не просто дойти. Да и не принято у них в горячее время сезона наведываться в гости.

Усевшись на чурбачке около печки, он короткими вздохами "сосал" сигарету, пускал дым в щелку у дверцы и мрачно думал: "Помру, чего доброго, и пролежу здесь до весны, пока не кинутся искать... Дети теперь на своих крепких ногах, не пропадут... Отец им теперь как воспоминание... А каково Надежде?! Самый близкий человек - старуха. Сколько было разладов, ругачек, ссор чуть не до кулаков, реву, а поди ж ты, нет человека роднее. Зачем перечил ей по делу и без дела? Придирался по пустякам, голос повышал до грозного окрика... А она все ворчала да терпела, будто непутевому отроку прощала да тут же и забывала... Всю жизнь в заботах. Почернела от годов, пригнулась, а суетится да суетится... Все "Коля да Колюшка". Когда "Николай" - значит, сердится..."

Старик посидел у печки, пока занимались береста и щепки, наложил поверх них сухих березовых чурбаков, раскалил ее докрасна, разделся по пояс и стал греть спину, едва терпя жар. Это было его проверенное и надежное таежное средство от простуды. "Потом надо еще раз напиться отвара шиповника, проглотить пару пилюль аспирина и - в теплую постель".

Придавив жарко разгоревшиеся дрова сырыми чурками, чтоб тлели подольше, Трофимыч перебрался, волоча ноги по полу, на нары и укутался, обессилено уронив веки и задыхаясь от усталости. Спина горела, а пальцы на ногах мерзли... Не ощущал он такого раньше. Вспоминая виденного по телевизору профессора, он внушал себе, как тот учил: "Мне тепло... Кожа моя горячая... Я увижу хорошие сны... Я буду долго спать и проснусь бодрым и здоровым... Бодрым и здоровым... Здоровым..."

...Трофимычу бредово снилось, что бежит он босыми ногами по наледи узкого таежного ключа, справа и слева горит лес. Но огонь этот странным образом не жжет, а морозит. Задыхаясь в дыму" он хватается за его черные космы, и они поднимают его над ключом, над лесом, над сопками. Он сверху видит, как клубится все внутри окружья горизонта, как цепляются за такие же космы пожарища свои и чужие люди, звери, и все кричат ему что-то, протягивают к нему, как к спасителю, руки. Но какой он спаситель, когда сам вот-вот сорвется и полетит на острия елей и лиственниц, жадно швыряющих в него пылающие факелы.

А тут еще что-то далеко, до жути знакомое, загудело зловеще и сверху и снизу, и Трофимыч, совсем замерзая, по звукам определяет, что это фашистские танки и "юнкерсы". Они со всех сторон бьют по нему из пушек и пулеметов, снаряды рвутся рядом, пули с визгом чертят трассы у самого лица, затем пронзают его по всему телу, и он, как подбитый самолет, летит, распластав руки, падает с тошнотой прямо на пожарище и чувствует, что вспыхнет сейчас, как таракан на раскаленной печке, и никто никогда не узнает, как и где он погиб.

В предсмертном ужасе Трофимыч врезается в обжигающее пламя, падает в толстый пухлый слой горячего пепла, пробивает его насквозь и... с головой окунается в ледяную речку. Затаив дыхание, он, не в силах преодолеть громадную инерцию падения, уходит под воду все глубже и глубже, а сдерживать дыхание все труднее и непереносимее. Наконец он погасил инерцию падения и стал всплывать, задыхаясь, загребая руками и ногами, и с тоскою, моля бога, смотрит вверх, где светло и чисто, а прямо над ним испуганно призывает его Надежда: "Быстрее, Коляша, быстрее!" Но как же быстрее! Уже невозможно держать рот стиснутым, Трофимыч чувствует, что в следующий миг он откроет его, в легкие хлынет вся река и потухнет его сознание. А Надежда все кричит и стонет: "Коленька! Коляша мой, да как же я без тебя!"

Видит ее Трофимыч четко и подробно, даже сетку морщин на висках, их лучики у глаз и скобки у губ. На своем смертном пределе он все равно ее жалеет, ругает себя за то, что мало любил ее, ласкал и холил в молодости, не берег. А сама она никогда о себе не думала, не заботилась, с раннего рассвета до темноты суетилась, спешила, беспокоилась обо всех, только не о себе.

Так много прожито с нею вместе, и все годы, как один большой, и нет среди них запомнившегося долгим светлым счастьем и покоем, кроме первых, когда любовь сияла ослепительным солнцем.

На последнем исходе сил он все же выныривает из воды, ошалело открывает рот, намереваясь вдохнуть так глубоко, чтобы достало до пяток. Но, странное дело, воздуха нет, и дышать нечем, Трофимыч опять задыхается, и теперь уже он сипло кричит: "Надя, Наденька, не суди меня строго!.."

Он и в самом деле кричал и от этого крика проснулся. Проснулся в непонятном сплетении сотрясающего, тело жара, пота по телу и жажды. Тяжело и мутно обвел глазами снова захолодавшую избушку, увидел мутное оконце и догадался, что уже вечер, печка давно прогорела, а болезнь в нем набрала угрожающую силу. И потянулся трясущимися руками к сигаретам...

В сознании, что с хворью надо серьезно бороться, ни от единой души громадного, равнодушного и холодного мира не ожидая подмоги, он силой выгнал себя из спального мешка и направил к печке. Та почти совсем погасла, и пришлось опять с ней повозиться, и это старика окончательно вымучило. Кое-как, цепляясь за стены, он вернулся к нарам, проглотил сразу три таблетки, запив их холодным чаем из носика чайника, и повалился на нары. Загнанно дыша, он полежал поверх постели, копя силу, и лишь потом, крупно сотрясаясь, стал трудно забираться в свой старый, замусоленный спальный мешок...

"Почему не взял с собой пенициллину? Зачем на старости лет поперся в тайгу одиночкой? Надо было просить напарника, хотя бы ученика... Сына бы лучше всего, да не в меня и не в деда удался он. Плавает на своих "бэмээртэ" и в ус не дует... Хорошо бы теперь иметь походную рацию, завелись же они у некоторых... Пропади все пропадом... Теперь надо думать, как не умереть...

Живот провалился, почитай, до позвоночника, пусто в нем совсем, а желания есть никакого. Откуда же силе быть... Этак прямиком на тот свет. Был бы запас жирка, как у директора..."

Потное оконце окончательно почернело, старик зажег лампу, прикрутил фитиль, взглянул на часы - старая надежная "Победа" показывала седьмой час вечера. Подумал, что если уснет и печь погаснет совсем, то плохо ему будет - разжигать придется определенно при минусовой температуре. А избушку стискивал снаружи мороз за тридцать градусов.

За долгие годы, проведенные в таких вот хатках с жестяными печками, Трофимыч выработал в себе твердую привычку автоматически вставать ночью для поддержания огня через каждые три часа, а потом даже считал, что иначе спать и в деревне было бы скучно. Но теперь эта привычка была под угрозой, и понимал он, что если в хвори своей обессилеет хотя бы на сутки, они окажутся последними в его жизни: замерзнет. И настраивает, настраивает себя старик - крепко не спать... печка, печка... И пошел он дальше метаться мыслями по сложному сплетению прожитого, по своему одиночеству, по своим заботам и печалям, беспокойно прислушиваясь к дыханию, к сердцу, к температуре в себе и в избушке, к тишине и шорохам в ее стенах и за ними.

С. Кучеренко

рисунки Б. Игнатьева

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100