Калининградский охотничий клуб


Жадный ворон


В отпусках я традиционно белкую. Мне приписана падь с зимовьем в горной тайге подле Байкала. Удивительный это край! Если взойдешь на хребет, например, ясным днем в октябре, пробравшись сквозь тенистые заснеженные кедровники, то откроется взору чудо: голубой широченный простор и внизу, и вверху. В нем не сразу уловишь, где же там бирюза невообразимо огромных байкальских вод, а где лазурь небесная. Все слилось будто бы воедино! Постоишь, поглядишь, и сердце наполнится вдруг радостью бытия и... грустью необъяснимой.

Это светлое трепетное марево к себе повлечет, и на спуске ты возрадуешься другому сюрпризу. Попадешь будто бы снова в ранний сентябрь, в скалистых распадках услышишь тихие шелесты: то осиновый лес запоздало роняет красные листья. Но особенно ты удивишься желто-оранжевому сиянию лиственниц-жизнелюбок, видному издали. Это их купы все еще светятся, будто бы изнутри, как большие лампады.

Микроклимат на побережье особый...

Жадный воронИнтересной охота была осенью позапрошлого года. Снег упал тогда рано, но по пригревным местам быстро растаял. На хребтах же, под тенью старых кедровников, он сохранился, уплотнившись и покрывшись хрустальной корочкой льда. При ходьбе она рушилась, отчего каждый шаг вызывал звон, как от шпор. Это меня развлекало, но мешало охоте на белок. Оделись они уже в зимнюю серую шубку и стали, по обыкновению своему, очень уж тайкими. Остроухой помощницы-лайки я тогда не имел; так уж случилось, что потерялась она перед самым заездом в тайгу. Пришлось постигать "бессобачью" охоту, и смею сказать, что, несмотря на досадное "шумовое сопровождение", выдававшее меня, промысел был удачным. Помогало хорошее знание беличьих повадок: где скараулю пушистую красавицу на месте кормежки, где высмотрю в кроне кедра, а где из гайна возьму... И так по 25-30 белок приносил я в зимовье! А в основном-то успех объяснялся тем, что осенью той белки скопилось в кедровниках тьма: около сотни на квадратном километре. И большинство было пришлых зверьков, что узнавалось по сильно избитым лапкам. Даже ночами при свете луны миграция наблюдалась. Выйдешь в полночь порою из зимовья, а на крыше его белка метнется, а то и две. В кедровники их тянуло обилие корма. Два года подряд кедры родили, и при этом редкостный случай произошел. Шишки прошлогоднего урожая провисели на кронах вплоть до начала следующего июля, настолько прочно "приварила" их смолой к точкам роста жара, долго державшаяся тем летом. Так что шишки, и старые, уже потускневшие, и свежие, темно-сизые, но все набитые ядреными орешками, повсюду лежали под снегом. И в кронах полно их висело еще. Вот уж поистине рай для белок! Да и не только для них. Медведи в кедровниках жировали, суетились дятлы, дымчатые поползни-непоседы и многое другое птичье. Гомон его радовал слух, заставлял уважать кедр, думать о нем хорошо...

За десять дней я уже перевыполнил план-задание, полученный от заготовительной организации. Добыл больше двухсот великолепных полноволосых зверьков, и краснохвостых, и чернохвостых, и бурохвостых. Но глядя на них, я мечтал о еще большей добыче, как говорят, обазартился. Появилась во мне какая-то непонятная жадность. Она поднимала меня до рассвета, заставляла, наскоро попив чаю, хватать двустволку, понягу и бежать в заветные кедрачи, из которых я приходил в зимовье только вечером.

Меня так увлекало выслеживание белок, что я забывал о еде. Обходился лишь тем, что щелкал "на ходу" постоянно орехи, вышелушивая их из шишек-паданок. Зато в ужин, придя в зимовье, наедался так, что делать уже ничего не мог и не было сил бороться со сном.

Понятно, что при таком режиме охоты обработать всех белок я просто не успевал. На лабазе их скопилась целая куча. Днем все еще было тепло и я видел, что шкурки подопревают, что волос вот-вот может "потечь", но ничего уж поделать с собой не мог. И верно, пропало бы много моей пушнины, если бы случай один не помог.

...В конце октября, однажды под вечер, небо заволокло плотными серыми тучами. Тайга, будто придавленная ими, вдруг глухо зашумела, кедры нахохлились, почернели. В отдалении жалобно застонала птица-желна, перекликаясь с надломленным деревом. Послушав их, я было уже к зимовью повернул, да снова азарт помешал: решил "прочесать" еще один хребетик. Только поднялся на него, как увидел красивую белку-рыжехвостку, прильнувшую к сухому корявому сучку, словно красно-голубой цветок к стеблю кактуса. Затем услышал цоканье другой белки, которую стал тоже высматривать...

Между тем ветер усилился. С кедров, шурша по хвое и стукаясь о сучки, посыпались массой шишки. Одна из них больно ударила меня по голове, заставив наконец-то опомниться. Но было уже поздно! Полетел мокрый снег, и я сразу промок, замерз, так как одет был легко.

Быстро темнело. Достал я фонарик, а он и гореть отказался: батарейки, видимо, Отсырели. Пытался идти в темноте, да тут, опрокидывая деревья, налетел сильный шквал. Один из огромных кедров с грохотом и треском упал совсем рядом. Я понял, что в такой обстановке мне к зимовью не дойти. Ведь до него было не менее десяти километров! Теперь спасти меня мог только костер, и я быстро принялся за дело. Благо, что спички всегда держал в непромокаемой оболочке и топор постоянно носил с собой.

Непогода дурила всю ночь. В темноте взвывал ветер. Тайга шумела, трещала. Рядом упала старая ель, чуть не прикрыв вершиной костер и меня, свернувшегося возле него на хвойной подстилке. Я почти глаз не сомкнул. Какой уж тут сон! Но перед рассветом все постепенно утихло. Сквозь поредевшие тучи проглянули звезды. Порадовавшись им, я наконец-то заснул.

Утро было морозным и тихим. Деревья, земля и скалы прикрылись огромными снежными простынями, ослепительно засверкавшими белизной в лучах восходящего солнца. Кедровая хвоя, проглядывавшая сквозь кухту, казалась зеленее. Где-то высоко в небесной сини прослышался гул реактивного лайнера... Меня потянуло в тепло и уют, к горячему чаю, жаркой печке, транзистору. Я затушил костер и направился к зимовью. Холодная бессонная ночь не прошла бесследно. Появилась какая-то слабость, тело все ныло, словно побили меня. Но постепенно я разошелся, а когд4 спустя минут сорок встретил свежий соболий след, так и вовсе ожил. Крупные парные отпечатки, нарушая снежную целину, вели вверх по склону в сторону высокоствольного кедрача, называемого в Прибайкалье "дубняком". Решаю пойти следом соболя. В "дубняке" после ветра должно опасть много шишек. Белки не замедлят, конечно, воспользоваться ими, и по пороше их будет легко разыскать. "Ну а попутно интересно будет и соболий след протропить",- подумал я.

Заранее предвкушая удачу, я медленно вывершивал разнолесьем, за которым и начинался "дубняк". И тут послышался вдруг вдалеке несмолкаемый гомон скопища воронов. Он наполнял округу разнообразнейшими звуками: бульканьем, хриплым карканьем, клонканьем, похожим на то, если бы кто-то звонил в небольшие надтреснувшие колокола. Этот концерт деловитых птиц меня сильно насторожил. Без причины не станут вороны гомонить!

"Видно, павший лось или медведь в петле", -- подумал я. (Такое у нас в Прибайкалье бывает. Ставят на тропах медвежьих стальные тросики браконьеры в надежде разжиться целебным сальцем.) Я на всякий случай заменил беличьи заряды пулевыми и осторожно двинулся в сторону птичьего грая.

Вот и кедровник. Высоченные, похожие на исполинские колонны стволы поддерживали в высоте заснеженные раскидистые кроны. Здесь особенно остро пахло багульником, смолой, снегом. А тут еще это кликушество воронов, похожее на камланье шаманов, пришедших в экстаз. Такое запоминается надолго!

Однако, когда я подошел ближе, то, как ни всматривался, зверя большого не видел. Только птицы, угольно-черные, крепконосые, плотно сбитые, суетились на снежной поляне, ошелушивая кедровые шишки. Так вот оно что! Вороны слетались в "дубняк", чтобы позавтракать кедровыми орешками. С подобным явлением я не встречался еще. Стараясь в деталях рассмотреть необычное пиршество, я стал подвигаться, прячась за стволы кедров. Однако птицы быстро меня заметили и разом взлетели. Сколько их было здесь? Пожалуй, больше трехсот! Я очутился словно бы в черной туче, средь шуршанья и хлопанья крыльев. Правда, вороны быстро поразлетелись, мелькая за деревьями, как большие черные тряпки, сдутые ветром. Но не все: на утоптанном снегу лежало, распластав крылья, три черных гурмана. Чуть дальше я увидел еще одного, пытавшегося скрыться за выворотень. Я без труда догнал птицу и взял ее в руки. Ворон взглянул на меня колким темно-синим, как ягода можжевельника, глазом без испуга и, как мне показалось, тоскливо.

"Что с тобой, Яша?" - спросил я попавшую в беду птицу. Словно поняв мой вопрос, ворон широко открыл клюв, а из него... посыпались в снег кедровые орехи. Оказывается, он обожрался, правда, не в такой степени, как собратья его, уже испустившие дух.

Пытаясь как-то помочь незадачливой птице, я наклонил ее вниз и начал массировать зоб. Ворон срыгнул еще горсти четыре орехов. Ну и ну!!!

Когда зоб сделался мягче, обжора несколько оживился, закрутил головой и начал подергивать крыльями. Я опустил птицу на снег. Она попыталась взлететь, но не смогла. Видно, желудок сильно болел. Оглядываясь на меня, ворон тихонечко удалился и спрятался где-то.

"Да, брат, - сказал я вслед птице, - жадность до добра не доводит". А про себя подумал: "Не похож ли я сам на этого ворона? Ведь и меня жадность, пусть в другом проявлении, тоже чуть не сгубила. Да и белок к чему я напрасно порчу?"

Мне стало стыдно, и я направился к зимовью с твердым намерением привести в надлежащий порядок всю предшествующую добычу.

Б. Водопьянов

"Охота и охотничье хозяйство № 7 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100