Калининградский охотничий клуб


Цвик


Все знают обычную птицу наших лесов - большого пестрого дятла. Он подобно опытному врачу-терапевту выстукивает дерево и безошибочно определяет больное место. Затем, становясь смелым и точным в движениях хирургом, уничтожает источник болезни: различных короедов и других вредителей.

Дятел не может жить без леса, а лес нуждается в нем. И еще - этот дятел очень красив. На головке черный беретик, на затылке - ярко-красная полоска (у самочек она отсутствует), спинка черная, на плечах по овальному белому пятну, переходящему в продольные белые полоски на крыльях, горлышко и грудка белые с постепенным переходом к задней части брюшка в красное, нижние перья хвоста тоже красные, от основания клюва, вдоль щек, идет черная полоска, которая, изгибаясь, спускается вниз с обеих сторон грудки. Не птица, а цветок!

Любуясь дятлом в лесу, я часто задавал себе вопрос, можно ли содержать его дома? Знакомые любители птиц говорили одно: дятлов не держали. Но произошел случай, в результате которого эта удивительная птица оказалась у меня дома.

В первых числах сентября, возвращаясь с охоты со своим спаниелем Рексом, я вошел в сосновый бор, где решил отдохнуть. Нашел подходящее место: два широких пня, один послужит стулом, другой - пошире и повыше - столом. Достал бутерброды с колбасой и термос, прикрыл пень-стол бумагой и разложил завтрак.

Рекс сел рядом и внимательно наблюдал за каждым моим движением. Он зачарованно смотрел на бутерброды и "хахал". Вдруг сомкнул челюсти и уставился на куст малины, слегка поскуливая. Значит, что-то приметил. Я посмотрел на куст, заглянул под него, но ничего интересного не обнаружил. Рекс изредка взглядывал на меня, будто прося разрешения обследовать куст. Подумав, я дал команду - "Ищи!" Рекс обежал куст с противоположной стороны и легким броском кого-то прижал лапами в траве, затем захватил в пасть и принес мне... дятла!

щенок и дятелДятел, к моему удивлению, не издал ни звука и не сопротивлялся. Он только крутил головой и моргал глазами. Я осторожно взял его. Дятел не проявил признаков беспокойства, и это меня озадачило. Я стал его внимательно осматривать. Он оказался молодым, выводка этого года, но был слишком худ. Осмотрел головку, клюв, шейку, спинку, хвост, лапки - все в норме. Оттянул левое крыло - тоже в норме, растянул правое... что такое? Крыло короткое. В чем дело? Да, нет одной трети крыла. Тщательно осмотрев крыло еще раз, я убедился, что это недостаток от рождения. В природе такие явления, хотя и редко, но встречаются. Пока я осматривал дятла, Рекс внимательно следил за птицей и за каждым моим движением.

- Что будем делать? - спрашиваю собаку.

Рекс переминается с ноги на ногу.

- Выпустить его - пропадет с голоду. Жалко.

Рекс оперся передними лапами о пень, понюхал дятла и посмотрел мне в глаза, всем своим видом говоря: "Конечно, жалко".

- А может, он хоть немного будет перелетать с дерева на дерево? Ведь как-то жил он, чем-то питался, - вслух рассуждаю я и гляжу на собаку. Рекс слегка лизнул дятла, а тот, в свою очередь, склюнул какую-то соринку на его голове.

Я сидел на пне, руки лежали на коленях, ладони были разжаты. Я ожидал, что птица, почувствовав свободу, вспорхнет или, не будучи способной улететь, попытается убежать. Но дальнейшее поведение дятла привело меня в изумление. Ощутив свободу, он, как ни в чем не бывало, прямо на моем колене стал приводить в порядок свои перышки. Почистит, поправит, посмотрит доверчиво на собаку, на меня и продолжает опять. Я замер, не дыша. Рекс перестал "хахать" и закрыл пасть, не сводя глаз с дятла.

Наконец тот закончил свой туалет, мягко пощипал пальцы моей левой руки, осмотрелся, увидел на пне хлеб и колбасу, встрепенулся, весело воскликнул "цви-и-к" и перепорхнул на пень с завтраком.

Я не шевелился и смотрел: что будет дальше? А дятел с аппетитом стал выщипывать кусочки колбасы. Рекс, видя, что может лишиться завтрака, тихо "посипывал", не раскрывая пасти. Он был явно озадачен. Осторожно погрозил ему пальцем. Этот жест он отлично понимал - надо сидеть тихо.

Дятел клевал, ни на что не обращая внимание. Вскоре кусочек колбасы кончился. Тогда он боком, боком обскакал по стволу пень, появился на противоположной стороне и, высунув головку, посмотрел на меня, затем на Рекса; потом выскочил на пень и попытался взять второй кусочек колбасы, проявив при этом полное равнодушие к хлебу.

Боясь, как бы дятел не объелся непривычной для него пищей, я легким движением руки слегка отстранил его от колбасы. Он удивленно посмотрел на пальцы, слегка ущипнул указательный, крикнул "цви-и-к" и вскочил на руку. Я ощутил прикосновение холодных цапок и острых, как рыболовные крючки, коготков. Дятел внимательно осмотрел ноготь моего большого пальца, склюнул какую-то соринку, присел и закрыл в сытой дреме глаза...

"Будь что будет. Возьму его с собой. Попробую подержать дома, может, и выживет", - подумал я, спрятал дятла в карман куртки, выпил чаю и, отдав завтрак Рексу, весело зашагал домой. По пути я дважды присаживался отдохнуть, и Рекс каждый раз нюхал карман, чтобы убедиться, на месте ли дятел. А тот окончательно освоился, осмелел и после второго отдыха высунул наружу клюв, а потом и головку. Я иду, а он спокойно поглядывает вокруг, как будто всю жизнь путешествовал в кармане. И мне было тоже как-то хорошо, приятно и радостно от такого удачного охотничьего дня. В моем ягдташе лежали два дупеля, четыре бекаса и чирок-трескунок, а в кармане сидел живой и такой покладистый дятел.

Дома, пересадив дятла в клетку, я с энтузиазмом принялся за оборудование для него уголка. Уверенность в том, что дятел будет у меня жить, поднимала настроение, и вскоре уголок был готов. Он выглядел привлекательно: в углу комнаты стояло сухое двухметровое дерево с четырьмя опиленными сучьями. На сучьях развешены зеленые ветви ели и сосны с шишками, укреплена поилка и неглубокий ящичек для шишек и другого корма.

Я открыл клетку. "Ну, выходи! Осваивайся", - ласково говорю дятлу. Он долго присматривался, потом скакнул ко мне на рукав, затем на плечо. Я подошел к дереву-чурбаку, и он перескакнул на него. Дятел внимательно осмотрел все сучья, щели на коре, шишки, сунул нос в поилку и, поднявшись на самую вершину, весело прокричал; "Цви-и-к!" Так я и назвал его - Цвик.

Дятел был очень трудолюбив. Через три дня он ободрал всю кору на чурбаке-дереве и поел всех личинок, основательно раздолбил и сам чурбак, отыскивая лубоедов, выдолбил в вершине дерева-чурбака овальную выемку и там разделывал шишки. Я стал приносить ему поленья с проточинами короедов и лубоедов и подвязывать их к дереву-чурбаку. Цвик усердно их долбил, доставая личинки.

Я сделал ему домик наподобие скворечника и укрепил чуть выше середины дерева-чурбака. Он обстоятельно, по-хозяйски обследовал его со всех сторон и, весело цвикнув, юркнул внутрь. Там долго копошился, стучал клювом, затем высунул головку и удовлетворенно цвикнул.

Постепенно дятел привык к своему имени. Стоило мне сказать ему Цвик, как Он быстро поворачивал головку и, увидев хрущей или другой корм, скачками поднимался к кормушке и ждал, когда я положу туда лакомство. За один раз он мог съесть пять хрущей и столько же личинок. Я знал его норму и не давал больше, ибо лишних насекомых он прятал в расщелины и выдолбленные ямки в стволе дерева-чурбака. Проделывал он это осмотрительно. Если замечал, что я видел, куда он спрятал жука или кузнечика, тут же его вынимал, заскакивал на другую сторону ствола, воровато выглядывал и, убедившись, что я не подглядываю, прятал.

Летать Цвик не мог. Дважды пытался перелететь с дерева-чурбака на письменный стол и дважды, перевернувшись, падал, ушибался, обиженно цвикал. С тех пор пользовался крыльями только при перепархивании с сучка на сучок, с дивана на стол, когда было не более двух метров.

Цвик научил меня одной премудрости - правильно выбирать шишки. В первые дни я приносил ему, как мне казалось, спелые, семенные шишки, но он их выбрасывал. Убедившись, что хороших шишек нет, Цвик садился на сук, недовольно нахохлившись. Я подходил, гладил его пальцем по головке и спинке, а он как-то обиженно похрипывал, слегка пощипывая клювом мои пальцы. Тогда я стал наблюдать за клестами и дятлами в лесу. Оказывается, они срывают шишки на определенных деревьях. Вот стоят две группы елей, и шишки на них вроде бы одинаковые, но клесты пируют только на одной группе деревьев, и ни один из них не трогает шишек на другой. Дятлы тоже летят со своих "кузниц" на избранные деревья, порой стоящие на значительном расстоянии, хотя рядом растут ели, буквально усыпанные шишками и, на мой взгляд, спелыми.

Первый раз я набрал много шишек с деревьев, на которых питались клесты, и десяток сорвал с елей, шишки с которых клесты не трогали. И что же? Мой Цвик все десять шишек забраковал, те же, которые я собрал с деревьев, где пировали клесты, принял с радостным "цвиканьем". Как он узнавал, что шишка доброкачественная? На этот вопрос я так и не смог ответить.

Наблюдая, я пришел к выводу: время созревания семян на отдельных деревьях и даже группах их - растянуто. Чтобы не ошибиться, я стал собирать шишки, оброненные клестами, а где доступно - рвал. Такие шишки Цвик не браковал. Иногда я проводил эксперимент; в десяток хороших шишек клал три-четыре шишки с других деревьев. Как правило, Цвик обнаруживал подлог и выбрасывал их, а если не выбрасывал, то я уже знал - шишки на таком-то дереве поспели, и собирал их, уверенный, что они пойдут в дело.

Интересна и сама процедура извлечения семян из шишек: Цвик брал клювом шишку, скачками поднимался до своей кузницы (продолговатой выемки в стволе), затем грудкой прижимал ее к стволу, вынимал старую шишку и с какой-то лихостью кидал через левое плечо на пол. Шишка стукалась об пол, а он, лукаво блестя глазами, смотрел то на меня, то на шишку: "Вот, мол, как я умею!" Затем вставлял новую, клювом забивал ее поплотнее и начинал долбить. А долбил так: бил клювом в основание чешуйки и, когда ее крепление к стержню ослабевало, подсовывал клюв снизу, приподнимал чешуйку и языком доставал семя. Обработав чуть больше половины шишки, он ее вынимал, поворачивал раздолбленной частью внутрь выемки, опять крепко забивал и начинал обрабатывать. Вышелушив шишку, прекращал долбить и отправлялся за новой.

Но, как я убедился, семена шишек были ему только подкормкой, основную пищу составляли насекомые. Цвик и зимой отдавал предпочтение муравьям, их куколкам, мучным червям, мясному фаршу. Особенно увлеченно он доставал из старых поленьев короедов, лубоедов и их личинки.

Мне удалось, наблюдая за Цвиком, проследить его работу по добыче лубоеда. Делал он так: обнаружив ход, слегка простукивал его направление, затем, убедившись, что червь где-то поблизости, начинал долбить. Долбил быстро, уверенно. Пробив луб до хода лубоеда, совал туда клюв и языком доставал жирного желто-белого червя. Улавливая столь незначительную разницу в звуке дерева от удара клювом, он четко определял конец хода лубоеда и место его нахождения. Фантастично! Но иногда Цвик не долбил, а простукивая ход, определял - личинка недалеко, совал клюв в отверстие и доставал языком добычу. Доставал иногда с расстояния до восьми сантиметров!

Чтобы проверить, на сколько может Цвик вытянуть язык, я у школьного пенала снял деревянную крышку и заменил ее прозрачной, на которую нанес деления в сантиметрах, а в торце просверлил круглое отверстие семимиллиметровым сверлом. Затем на глазах у дятла опустил в отверстие личинки лубоеда. Цвик возбужденно крутился рядом, когда же увидел, что я личинок вместо того, чтобы дать ему, опустил в пенал, возмутился: прыгнул ко мне на руку, заглядывал в глаза, теребил пальцы и, найдя отверстие, сунул туда клюв. Не успев заметить расстояние, я обнаружил, что личинок в пенале нет. Но хорошо помню, что последняя личинка была на отметке девять сантиметров. Впоследствии я много раз проделывал этот опыт, и двадцатого мая Цвик достал жука-усача на рекордной отметке - одиннадцать сантиметров!

Язык дятла - удивительный инструмент. Он покрыт острыми зазубринками и колкими щетинками, загнутыми внутрь, к глотке. На эти зазубринки и щетинки легко накалываются насекомые. Язык изгибается, идя по ходу лубоеда, и, достав добычу, удерживает ее, а затем втягивает в глотку.

Цвик очень привязался ко мне. Я звал его по имени, и он, если позволяло расстояние, перепархивал и садился почему-то всегда на правый рукав, затем быстро поднимался на плечо и легким пощипыванием клюва теребил мочку уха, при этом нежно похрипывая.

Что удивило меня - он ни разу не клюнул меня больно. Касался клювом оголенных частей тела, рук, шеи, уха, иногда щеки - очень мягко и как-то нежно, словно понимая, что иначе может причинить боль.

Я стал брать Цвика на прогулки, сначала во двор, затем в лес. Он всегда сидел на правом плече и осматривался. Как-то раз мы направились в лес. Шли мимо дома с низким сараем, на крыше которого дрались два кота. Вдруг они скатились прямо мне под ноги. Цвик мгновенно юркнул за пазуху и затаился. Он правильно оценил обстановку: крылья не спасут, на ноги вообще нет никакой надежды и выбрал самый надежный вариант.

Впоследствии на прогулках Цвик сидел не на плече, а под лацканом куртки; выставив наружу головку и озорно поблескивая глазками, он с любопытством осматривал все вокруг. Если меня останавливал кто-либо из знакомых и заговаривал со мной, Цвик прятался, но вскоре опять появлялся клюв, затем - головка. Любопытство брало верх, и он высовывался наполовину, изучающе оглядывая собеседника. Если тот пытался погладить его по головке, прятался. Он не доверял никому, кроме меня, и это доверие очень трогало.

Придя в лес, я сажал Цвика на старый пень или сухое дерево и наблюдал за ним. Он тут же принимался за работу. Иногда пень или дерево, на которое я его сажал, почему-то ему не нравились, тогда он сам перебирался на другое и, если расстояние не превышало двух метров, перепархивал. Цвик постоянно был в поиске насекомых и, что интересно, всегда держал меня в поле зрения. Стоило мне спрятаться за дерево или куст, он сразу начинал проявлять беспокойство и тревожным "цви-и-к" звать меня. Я подходил к нему, он перепархивал на плечо и больше не оставлял меня до конца прогулки.

Но иногда он и сам играл со мной в прятки. Бывает, зову его: "Цвик, Цвик! Идем домой!" Он возьмет и спрячется на другую сторону дерева. "Цвик! Цвик!" - кричу я. Он воровато выглянет, посмотрит на меня и опять спрячется. Тогда я делаю вид, что удаляюсь, ищу его и одновременно зову: "Цвик! Цвик!" Этого он не выдерживает и тут же отзывается тревожным "цвик, цвик", показываясь на моей стороне ствола, всем видом говоря: "Я здесь, здесь!" Подхожу к нему ближе и восклицаю: "А, вот ты где!" Он весело перепархивает ко мне на рукав, затем на плечо и ласково теребит ухо.

С Рексом Цвик дружил с какой-то нежностью. Если тот задерживался во дворе, он скучал по нему и часто смотрел на дверь. Но стоило ему услышать стук собачьих коготков по ступенькам, весь преображался и смотрел в проем двери, где вот-вот покажется его друг. Рекс вбегал в комнату, Цвик тут же к нему спускался, обскакивал кругом, прыгал на спину, слегка теребил за основание уха и успокаивался, а Рекс ложился на живот.

Когда собаке давали корм, Цвик обстоятельно обследовал миску. Если находил там лакомый кусочек, брал его, затаскивал на дерево и там клевал. Пока он это проделывал, Рекс деликатно ему не мешал. Иногда они играли. Игра заключалась в том, что Рекс аккуратно перекатывался с боку на бок, а Цвик, перебирая лапками, стремился быть всегда наверху. И не было случая, чтобы собака обошлась с ним грубовато, наоборот, Рекс задерживал перекатывание, давая дятлу возможность переступать лапками и быть наверху, когда тот слишком замешкается.

Меня удивляло, что содержание дятла оказалось проще, чем содержание таких неприхотливых птиц, как щегол, чиж, коноплянка, зяблик. За три года он ни разу не болел! Это говорит о его непритязательности и выносливости, что очень важно для домашнего содержания.

Вот таков он, большой пестрый дятел Цвик, живущий у меня уже четвертый год.

П. Осипов

"Охота и охотничье хозяйство № 10 - 1987 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100