Калининградский охотничий клуб


Старые вещи


На выходной я никуда не поехал. Приближался охотничий сезон, и надо было уделить день, чтобы разобраться с имуществом: все пересмотреть, доброе отложить, подносившемуся определить ремонт, а что-то - и вовсе в отставку. Так сказать, годовой смотр всему хозяйству. Расчистил посреди комнаты свободное пространство и принялся извлекать из кладовки, задверных углов и поддиванья рюкзаки, сапоги, топоры и палатки, примусы и фонарики, резиновые чучела, ложки-кружки, фотоаппаратуру и разную одежду. Через полчаса я стоял посреди живописного базара, заложив руки за спину, нахмурившись и задумчиво покачиваясь с носков на пятки. Ничего себе, сколько добра! И все нужно, без любой мелочи не обойтись.

Старые вещиБывает, закончишь охоту, пора собираться домой. Тоже так разложишься на поляне - даже страшновато станет: неужели унесу? Тут в добрый колхозный мешок не затолкаешь... Но глаза боятся, а руки делают: постепенно вещь за вещью прячешь в утробу рюкзака; он расправляется, напрягается изнутри, как будто накачивают футбольный мяч, а поляна вокруг пустеет. Все?.. Ага, вон веревочка в траве чуть не затерялась - ничего, и ей найдем место, в кармашек ее. Теперь - все. Груз - будто валун! Взвалил, пошевелил спиной: удобно ли уселся вьюк. Осмотрелся в последний раз: ничего не оставил? Все свое ношу с собой... Двинули!

Так стоял я посреди комнаты в окружении живописного хлама и размышлял: с чего начать? Взгляд скользил с предмета на предмет. Чучела можно пока не трогать - ближе к осеннему пролету их подкрашу, а то и так сойдут. Топорище как бы не пришлось ладить новое, но это целая история, на весь вечер работы. Я наклонился и поднял с полу котелок.

Надо пояснить, что у меня их несколько. Есть побольше - на троих-четверых, когда собираемся компанией (магазинный алюминиевый казанок с крышкой); есть маленький, сделанный на заказ из тонкой нержавейки ему век износу не будет; а вот этот ... Непосвященный не догадается: котелочек-то - медный! Он достался мне от папани. Еще помню, на посудине сией под верхней кромкой было выбито клеймо и в середине дата: "1913 г." (теперь то ли стерлось, то ли затянуло от времени). Помят, конечно, котелочек, дно выпучилось, луженые стенки внутри окинуло тусклым налетом. Дужка из гнезда выскакивает - расшмыгалось гнездо. Только представить: появился на свет, когда в мире еще не было засилья алюминия. Даже говорили: служить тебе, браток, как медному солдатскому котелку! То есть конца не видать, да-а... Прямо-таки из фольклорно-былинных времен вещица. Давно бы пора его заново полудить и переклепать дужку, да все некогда. Каждый год вот так подержу в руке, подумаю...

Сколько у меня этого походного имущества!.. А как иначе? Примусов накопилось аж четыре: керосиновый, два на бензине и еще на сухом горючем. Признаться, один из бензиновых не обязателен, но так сложилось: выпустили более совершенную модель - что же маяться с допотопной техникой? Купил новый... Жена подшучивает: "Гони до десятка - для круглого счета!" Как ей объяснить, что не примитивная страсть накопительства движет мною, а лишь практические соображения?

- Напрасно остришь, - трезво отвечаю я. - Хочешь, чтобы, как Вадим Степанович, ужинал, черпая кружкой из реки холодную воду, спал прямо на земле, завернувшись в грязную телогрейку? Как бродяга с Сахалина. А потом простудился и заболел, да?

- Нет, почему же...

Грешен, люблю свои охотничьи вещи. Они должны быть у человека, без вещей в жизни плохо. Создают удобства, сохраняют от холода, спасают от голода, обеспечивают покой. Вещи - это часть нашей жизни. У меня есть приятель (тот самый Вадим Степанович), который ездит на охоту совсем без котелка. Ему, видите ли, "процесс" важен. То есть именно "производственный" процесс - выжидание, выпугивание и стрельба. Но разве охота только в стрельбе? А сборы, дорога до места, ночлег у костра?... Как-то увидел в моей квартире охотничье оборудование - будто крыльями всплеснул:

- Ну и добра! Куркуль ты, а не охотник. Раскулачивать пора.

Сам перед каждой поездкой мечется по знакомым, язык за плечами: у одного клянчит спиннинг, у другого старенький рюкзачишко. Не понимаю... Голытьба безлошадная! Как можно всю жизнь бродить по тайгам и не иметь доброго топора? Это безалаберность или хитрый расчет - пусть дурные таскают для него топоры да котелки. Деловой мужик... В прошлом году мы на открытие сезона проездили компанией два дня, дождь зарядил - так и не успели сварить охотничий шулюм да поговорить у костра, как требуют обычай и душа. К вечеру выходного воротились домой, и погода как раз наладилась... А! Что мы, как нелюди,- у костерка не потолковали, кто кого и за что уважает не выяснили? Взяли да и развели теплинку на пустыре за гаражами, щепочек и хлама вокруг насобирали. Вовсе разошлись - дичину ощипали, сварили. Наговорились - во! А деловой Вадим Степанович не остался, сразу умотал домой со своими утками. Зачем ему наша "экзотика"? Пострелял, добыл - чего еще...

Нет, не понимаю, как можно спать в спальнике, взятом на прокат, - словно пользоваться чужой зубной щеткой! Одно слово: чужие вещи.

Вещи имеют способность входить в нашу жизнь. Когда приносишь ее из магазина, новенькую, скрипучую, пахнущую лаком, нетерпеливо достаешь и начинаешь примеривать, прикидывать, воображать себя с нею на людях или в лесу. Дня два-три она не дает тебе покоя, напоминает о себе. Но потом постепенно отходит в сознании на следующий план и становится в ряд прочих вещей. Даже, пожалуй, в конец этого ряда: все-таки старые вещи - друзья более близкие тебе по душе, с ними сжился. Со временем новая покупка, подобно, к примеру, обуви, обнашивается, обминается, прилегает по тебе - становится доброй и, наконец, старой доброй вещью.

Некоторые из них уже, как говорится, в базарный день гроша ломаного не стоят. Но в том и секрет: мой и "рыночный" масштабы цен не совпадают. Старые добрые вещи больше не представляют "стоимостей", но остаются немалыми ценностями - лично для меня, конечно. Общественная их весомость улетучивается, остались только личностные невесомости.

Дверь в комнату отворилась, на пороге появилась жена. Что-то хотела сказать, но увидела разбросанное по полу имущество, смолчала. Постояла, не утерпела - проговорила с улыбкой:

- Все в игрушки играешь... Обедать-то пойдешь?

Я только глянул на нее и поморщился, Она махнула рукой и, не произнеся больше ни слова, ушла (это у них с дочерью, кажется, "семейный" жест). В конце концов что объяснять? У нее свои такие же "игрушки" - мир ее вещей, столь же дорогих и щедрых на воспоминания. Я же не вмешиваюсь. У них с дочерью тоже по две-три пары сапог. Да, кстати, что у нас с сапогами?

Сапоги мои того... Вообще-то они еще почти новые, чего ей сделается, этой резине. Вот прежде я нашивал сапоги кожаные, случайно купил в каком-то сельмаге. Эх, и сапоги были! Подошва толстенная, "соковая", в три ряда прошита медными (чтоб не ржавели!) кручеными шпильками. Головки и голенища прочнейшие яловые. Перед каждым сезоном я умащивал их дегтем пополам с рыбьим жиром - и верха не промокали, и швы забухали. Сколько они отшастали по лесам-кустам, по траве-некоси и резучей осоке! Отходили свое сапоги, пришлось расстаться. Купил новые резиновые, да не лежит к ним душа. Казалось бы, и прочные, и не промокают - без забот сапоги! Да только... запаха настоящих сапог у них нету, поскрипывания на ходу нет. И безликие какие-то, стерильные. Полезно, да без красоты.

Немало я подметок износил - довелось походить. Помню, студентом жил в огромном городе, охота за десятки километров. В ночь идешь на вокзал, затемно приезжаешь на станцию (была у меня такая станция - Тургеневка). От нее до деревни, до мерцающих вдали огоньков километров пять заснеженной пашни - я их и за расстояние не считал. Перед рассветом мороз в снегах цепок и душист. А по всей деревне топились русские печи, и в каждом окне полыхало пожарище отсветов из печного чела, а из труб вился душистый кизячный дымок. Морозный рассвет заставал уже километрах в семи за деревней, в логах. Там были пустынные, в белом сне поля, и в вершинах логов смутно чернели заиндевевшие лесочки, на опушках которых ложились русаки, крутились лисицы. С рассветом начиналась моя охота - целый день на ногах. А когда зимний свет принимался меркнуть, надо было возвращаться на станцию.

И вот, бывало, начинаешь чувствовать, до чего сегодня уходился... Ноги налились тяжестью, мороз к ночи распалился. К селу подходишь в темноте, на небе сияет луна и заливает снега мерцанием и темными тенями. За деревней далеко-далеко впереди - ох, длинны стали те же пять километров! - мерцают огоньки станции. Поезд уходил в девять вечера, а следующий шел только под утро. И приходилось от деревни до станции выжимать из себя последние силы, потому что времени всегда оставалось в обрез. Вон показался поезд далеко в полях одноглазым паровозным светом. Я переставляю ноги из последних сил, и нет моей воли над ними, чтобы прибавить скорости хоть чуть-чуть... До того я нахаживался в своей Тургеневке, что просто до последней возможности. А через неделю опять тянуло туда же. Молодой был, сильный...

Однако что-то очень уж я рассиропился над этой кучей бывшего в употреблении барахла. День проходит, а дело почти не продвигается, надо действовать решительнее. Что у нас на очереди? Патронташ... Да, видок у него, как говорится, заслуженный. Залоснился, истрепался. Надо заново прошить петли под ремень, совсем сгнили нитки, вон уж и порвались. Придется чинить... Достаю шило и толстую иглу, продеваю дратву. Руки свое делают, а перед глазами возникает далекая пора, когда я покупал этот патронташ. Закончил институт, уезжал по распределению и, отделяясь от родителя, заводил свою охоту. Кое-что отец мне выделил, остальное приобретал сам.

Патронташ, между прочим, он мне дал - старинный такой подсумок на широком ремне через, плечо, а внутри ячейки. Я с тех пор похожих и не встречал. Весь был истертый, заношенный, некоторые ячейки продырявились. Он казался мне старьем, вот и купил себе новенький из коричневой скрипучей кожи. М-да, а теперь и этот стал таким же старым и облезлым (но все еще остно пахнет пряностью кожи и поскрипывает на сгибах...). И стоимость его от проведенных со мной лет только возросла. Поразительными способностями наделены иные вещи - передавать ощущение минувшего времени, делать его зримым. Конечно, дурак я был, когда выбросил старинный подсумок - ведь вместе с той вещью отец передал мне в наследство и частицу своего мира. От него я перенял любовь к русской городской охоте с легавыми - по тетеревиным выводкам, на дупелей и вальдшнепов. Совсем был мальчишкой, когда папаня справил мне берданку двадцать восьмого калибра, но я никак не мог при нем выстрелить по дичи. Бредешь за отцовской спиной, а вылетит птица, так вскину ружье, но... жду выстрела.

- Чего не стреляешь? - ругался он. - Палка, что ли, в руках?

Годы прошли, и я уже заканчивал институт, однажды мы бродили по дупелиным высыпкам. Такое было обширное болото с кочками, гривками кустов и мочажинами, высыпки порой выдавались изумительные! И собака у нас была прекрасная работница. Из породы дратхааров, которые в те годы только-только появились, этакая лохматая рожа. А дупеля и бекаса знала, как отец выражался, "наизусть". И вот подает наша Лора со стоек одного долгоносика за другим, все на сухом, в окружении кустарничка - трудно стрелять. Но я был молодой, острый, спортивный, реакция великолепная. Птица срывается из-под собаки и только мелькнет на мгновенье - удар! Комком валится в траву, легко осыпаются блеклые листки задетого дробью куста. Я, улыбаясь, продуваю стволы, Лорка подает... На какой-то раз отец не вытерпел и воскликнул:

- Едрена корень, дай хоть раз выстрелить! - В голосе слышались смешанные чувства гордости, досады, зависти и радости.

Впрочем, порой так же лихо я и "мазал", образцово показательно, этих историй тоже сколько угодно на памяти. Руки трясутся, губы дрожат, в патронники никак не попаду... Чего ни случалось за столько-то лет. Между прочим особенно любил привезти букет из разнообразной дичи - такие охоты самые памятные. Осенний степной натюрморт: тяжелая кряква, сизые краснолапые горлинки, черная курица-лысуха и россыпь белобрюхих бекасов. Какой-нибудь заядлый стрелок скривится:

- Вот уж стоило ехать в Сибирь - стрелять бекасиков!

Но как они украшают охотничий букет... И сама охота! Пришвин недаром заметил, что стрельба бекасов - из всех охот ближе всего к поэзии.

Однажды спрашивает молодой сосед по двору: куда собираетесь на выходной? Я ответил: пострелять дупелей.

- Фи, это такая птичка вроде летучей мыши, да? Или я их с пегасами путаю?

- С бекасами, а не с пегасами! - сердито поправил я.

Старые вещи... Гм, а вдруг мне теперь в новых резиновых сапогах и мысли будут являться другие? Может быть такое, а? По одежке не только встречают: вещи - это мы сами. Они обладают неуловимой способностью формировать и отражать в себе наш внутренний мир. Конечно, для меня главная их ценность - духовное наполнение: важно, что у человека за душой. Точнее, за вещью - в душе. Жить для вещей? Не понимаю... Когда я отправлялся в Сибирь, у меня в мыслях не было "длинных рублей"! Искал края непуганых птиц. И так сложилось, что с годами забирался все глубже на восток, пока к середине жизни не достиг Енисея. И понял, что дальше ехать смысла уже нет. К тому же оказалось, на Енисее земля удивительная: все здесь есть, что душе угодно.

Приехал я сюда после Тюмени - кое-что уже видел, не то что какой-нибудь сиделец с Арбата. И все-таки не ожидал того, что встретил под Красноярском. Никаких тебе угрюмых гор и таежных суровостей - милая родная Россия! Правда, синевы как-то в колорите больше. Поехали вскоре неподалеку, в деревню со старинным названием Погорелка - что за места! Пологие холмы, на них хлебные поля, сбегают в низины светлые березовые рощицы с зеленым ковром брусничника. Земляничные просеки, лесные покосы, осиновые моложи. Самые для моей любимой тетеревиной охоты угодья. А хочешь - зайцев с гончей гоняй. И степи, настоящие степи есть, неоглядные, с полынью, золотыми хлебами и увалами в мареве. Надо только податься километров за двести на юг (что за расстояние для современной автомобильной езды!). Все в нашем крае есть.

Как-то забрались изрядно от города, преодолели две паромные переправы и оказались в таких краях, где... даже васильки растут на обочинах полевых дорог. От брошенной деревушки веяло деревянной избяной древностью, какие-то старинные лежали вокруг поля с осотом на межах и лазоревыми цветочками по обочинам. Это же детство мое лазоревое мне встретилось, милая Россия, страна голубых васильков! В центральных областях теперь, может, такой и не сыщешь... Вот, оказывается, за чем я ехал все дальше на восток, что искал на Енисее - а не заезженную таежную экзотику.

Я говорю, разумеется, о природе. Технический прогресс - это прекрасно, когда он вообще. Но если реки стали грязнее, леса реже и плешивее, с рыбой скуднее, перепелок совсем не слыхать - чему же радоваться! Хотя бы оно все и величалось самыми "прогрессивными" словами. И вдруг - васильки на меже. А с ними - надежда, что сохранились вокруг жаворонки, перепелки и мои любимые тетерева.

Выходит, искал я, забираясь все дальше на восток, ту природу, которая досталась мне в годы юности на родине, ехал все дальше и все-таки сумел догнать и еще ухватить. Получилось, будто я нашел здесь свою вторую молодость. Как же не любить мне эту землю!..

Дверь в комнату который уж раз отворилась, и с порога снова заглянула жена. Окинула взором беспорядок на полу, покачала головой.

- Я думала, уже все прибрал, а ты... Ужинать пора!

- Ужинать? Это так поздно?.. Ужинать, конечно, надо. Ладно, пошли. А потом я еще тут повожусь...

Б. Петров

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100