Калининградский охотничий клуб


Глубокой осенью


Осень выдалась на редкость славная. Весь сентябрь стояли тихие, безоблачные дни. В конце месяца по утрам стали появляться иней и тонкий, ломкий ледок. Все чаще и чаще в синеве глубокого неба стремительно кружились стайки уток, и с грустным, щемящим сердце криком проплывали клинья журавлей.

Осень на излете. Октябрь на Чукотке почти зимний месяц. Тундра порыжела: пестро-голубые горы еще резче проступили и в утренней рани кажутся рисованными. В такое время, когда забываются вся мирская суета и все противоречия, Астапова охватывает меланхолия, на смену которой приходит долгая, необъяснимая тоска. Тоска о чем-то безвозвратно утраченном, незаметно промелькнувшем. Это с ним всегда случается осенью, когда уже северный ветер безжалостно треплет последние жалкие листочки. И вот наступает время, когда грусть, скопившаяся на сердце, просится наружу, чтоб уступить место безмятежной радости, и Астапов достает ружье, любовно начинает протирать холодный металл масляной тряпкой, затем заглядывает в стволы, нацелив их в лампочку. Жена уже знает, что мужа не удержать. Это у него как закон или болезнь, что ли.

охотничий песЕще неделю назад на его продолговатом лице с острыми скулами появилась жесткая щетина, которой Астапов с помощью бритвы придал очертания аккуратной бородки.

Жена, по обыкновению заранее предугадывая ответ, спрашивает:

- Поедешь?

- Поеду, - тихо шепчет он и удивительно кротким взглядом, совсем по-новому, смотрит на жену, ищет в ее глазах понимания и безмолвного разрешения, соучастия.

Свежим утром в болотных сапогах и с неподъемным рюкзаком Астапов слоняется возле гаража. Ждет вездехода. Знакомый водитель согласился подбросить его в сторону Нельмовой речки, где можно вдоволь побродить с ружьем, пострелять, подумать, повспоминать.

Черная собака с длинной шерстью и широкими висячими ушами, которая от самого дома увязалась за ним, по-прежнему крутится рядышком. У нее изогнутый, пушистый хвост и темные, но веселые глаза. Собаку очень интересует серый, потертый рюкзак. Она постоянно тянет в его сторону свою остроносую морду и взволнованно нюхает воздух. Наверное, в складках рюкзака еще хранятся запахи многих походов. Астапов чмокнул, прихлопнул ладонью по голенищу, попробовал подозвать собаку. Она встрепенулась и отбежала. Насторожилась. Он еще раз причмокнул и тихонько похлопал по сапогу. Пес стоял напряженно, пристально вглядываясь в человека. Потом вдруг враз весь обмяк, сник и, мелко, заискивающе помахивая хвостом, стал как-то боком приближаться к нему. Астапов погладил его густую шерсть. Пес тут же упал на бок и поджал к пятнистому голому животу все четыре лапы. Закончив мимолетное знакомство, Степан угостил собаку конфетой. Она жадно схватила ее и, дергая вверх головой, роняя на землю тягучие слюни, быстро расправилась с ней.

Когда подъехал вездеход, пес дремал возле рюкзака и, казалось, не думал расставаться с новым знакомым.

- Возьми его с собой, - посоветовал вездеходчик. - Все живая душа. Одному тоска.

Степан, долго не раздумывая, подсадил пса, и тот будто даже с радостью запрыгнул в кузов.

После трехчасовой тряски, рева мотора и звона траков Астапов ощутил тишину каждой клеткой своего организма. Вездеход уже скрылся из виду, и в далеком пространстве растворился звук мотора.

Солнце в зените. Его яркие лучи безнадежно ласкают землю: тепла уже не будет. Близкое дыхание Ледовитого океана может за сутки изменить весь пейзаж. Не успеешь опомниться, как яркие краски осени сменятся на тоскливо-зимние, поэтому каждый погожий день уходящей осени Астапову хочется продлить. Слева стелется низменная тундра, сплошь покрытая мелкими озерами и ручейками. Справа речка бесконечно петляет и впадает в лиман. Сейчас лиман спокоен, сонный какой-то, и не верится даже, что он щедр на шторма. Сплошная полоса нагроможденного плавника под берегом, где высадился Степан, напоминает о суровом нраве лимана. Отсюда до лимана километра два, и при затяжных осенних штормах его студеные волны свободно гуляют по тундре.

Пес уже на правах помощника, а не бездомного горемыки, ведет себя по-хозяйски. Первым делом он облаял зажиревшую евражку, юркнувшую из дверей избушки, к которой они подошли. Затем обнюхал пустые банки и, не найдя ничего интересного, присел у покосившегося порога.

В избушке страшный беспорядок. Пахнет сыростью и плесенью. Кругом валяются клочья оленьей шерсти, гусиные крылья и перья. Более часа пришлось повозиться Астапову, чтоб навести хоть сносный порядок.

День клонился к вечеру. Поужинав тушенкой, по-братски поделенной с собакой, Астапов принялся перебирать и откладывать на стол патроны с многообещающей надписью "суперрекорд". Его новый помощник, окрещенный Другом, с интересом и любопытством следит за движением рук, даже банку из-под тушенки оставил в покое. Степан мысленно попробовал по внешности Друга хоть немного проследить его родословную. И тут же бросил это безнадежное дело. Вроде по общему виду собака напоминала сеттера, но уши и хвост... хвост, который от прекрасного настроения хозяина мог завернуться почти калачиком, как у лайки.

- Кто же ты? - застегивая ремень патронташа, спросил Астапов у пса.

В ответ тот постарался лизнуть ему руку, что на его языке, видно, означало: "Не знаю, просто добрый и несчастный пес".

Они пошли берегом речки к устью. Вода в речке густо-синего цвета, и ни одного умершего листочка на ней не видать - ни травинки, ни былинки. И куда ни кинь взгляд - везде голая, безлесая тундра, даже чахлого кустика не сыскать. Но Астапову нравится эта по-северному трогательная красота, среди которой провел он не один день и год.

Друг свое имя игнорирует полностью, лишь властный голос Степана примиряет его с ним. Вообще-то пес неплохой, без гонора. Первую утку, взлетевшую далеко впереди, Астапов проводил безвредным дуплетом. Пес тут же бросился вперед, чего Степан никак не мог ожидать, и, описав круг, вернулся назад. Его разгоряченный вид и азартные глаза словно спрашивали у человека: "Что, смазал?" Астапов, не перенеся этого пытливого взгляда, слукавил:

- Помирать полетела.

Сразу после выстрела тундра в мгновенье ожила. Там и сям стали подыматься и проноситься утки. Чукотка, пожалуй, одно из последних мест, где охотники честно могут похвалиться своими трофеями, без общеизвестных охотничьих плюсов и словесных виражей.

Следующие выстрелы тоже оказались неудачными. Друг, кажется, стал волноваться больше стрелка. Степан, решив теперь не горячиться, устроил перекур. Короткая передышка успокоила обоих.

Далеко над лиманом метались тысячные стаи уток, скопившихся перед отлетом. В прекрасном глубоком небе курлыкали невидимые журавли. Их долгий крик то затихал, то с новой силой нарастал. Астапов вглядывался в алеющую кровавым закатом западную сторону, но птиц нигде не было. Лишь их песня словно жила сама по себе.

Первую утку, с испуганным криком взлетевшую из-под берега озерка, затянутого тиной, Степан сбил красиво, с одного патрона. Птица, перевернувшись через голову, упала на землю. Бывают выстрелы запоминающиеся, когда ты еще только целишься, но уже точно знаешь, что не промахнешься. Так и сейчас, еще лишь вскинув ружье, Степан уже знал, что не промажет. Друг рванулся вперед и, перепрыгивая с кочки на кочку, вернулся с добычей в зубах. На радостные возгласы Астапова собака никак не отреагировала, словно это для нее была обычная работа, не заслуживающая похвалы.

Уже опускались скорые осенние сумерки. Астапов возвращался обратно, на поясе у него висели четыре утки, добытые без особого труда. После первой утки Друг потерял к ним всякий интерес, хотя Степан не переставал ему отдавать бесполезные команды: то ищи, то неси.

Печка, затопленная перед уходом, прогорела, избушка выстыла, но запах сырости и плесени не исчез.

- Давай, Друг, на улице заночуем. Погода, по-видимому, будет без сюрпризов.

Перебравшись поближе к дровам, Астапов распалил костер. Из пары уток сварил суп. Собака, несмотря на то, что была голодна, есть утиный суп отказалась. Пришлось для нее распечатывать консервы. Расстелив спальный мешок, Степан забрался внутрь и стал глядеть на яркое беспокойное пламя. Собака тоже прилегла рядом и ласково посмотрела на человека, словно хотела поблагодарить за то, что он взял ее с собой из скучной городской жизни, где воздух пахнет бензином, где прохожий ни за что ни про что может камнем запустить. Они лежали у жаркого огня, и Астапов подумал, что, может быть, в такую же ночь, далеко на заре цивилизации, впервые осмелилась собака подойти к огню и человеку. Может быть...

Разбудило Астапова глухое рычание Друга. Было уже светло и морозно. Протерев глаза, он окликнул собаку. Друг отозвался мелким и частым лаем, переходящим на визг. Степан вылез из спальника и, с неприязнью надев каленохолодные сапоги, огляделся. Рядом с избушкой, прижимаясь к спасительной стене, сидел озлобленный облезший песец, казавшийся из-за этого жутко худым. Друг временами пытался достать его зубами, на что песец отвечал отчаянными выпадами. Появление человека их не смутило и не примирило. И тут Степан заметил причину раздора: рядом с воришкой-песцом валялась растерзанная утка, с которой ему не хотелось расставаться. Астапов отогнал собаку. Песец схватил отвоеванную добычу и не спеша, будто обиженно, затрусил в глубь тундры.

Вторая утка оказалась цела, только исчезла ее голова - знать, Друг тоже крепко спит на зорьке.

За ночь мороз прихватил мелкие озера прозрачным льдом. Примороженный мох, как накрахмаленная скатерть, хрустит под ногами. Ни уток, ни гусей не видать. Вся птица ушла на лиман, на чистую воду, и теперь, пока солнце не освободит озеро ото льда, они будут держаться там.

Устав от бесплодной ходьбы и выйдя на берег лимана, Астапов присел передохнуть на корягу, наполовину замытую песком. Не успел он расправить натруженные ноги, как Друг неожиданно бросился вдоль берега к устью речки. Степан сразу увидел, что от преследования собаки пытается уйти гусь, одно крыло у которого неестественно опустилось к земле. Схватив ружье (и куда только девалась усталость!), он тоже устремился гусю наперерез, но пес уже выписывал круги около перепуганной птицы. Гусь шипел и старался схватить человека за протянутые руки. Это был гусь-белошей, или, как его еще называют, белоголовый. Взяв гуся в руки, Астапов удивился его легкому весу. Осторожно оттянув перебитое крыло, которое держалось на загнившей жилке, Степан, не раздумывая долго, достал нож и одним росчерком лезвия перерезал сухожилие. Белошей дернулся и затих.

Вернувшись к коряге, Астапов посадил обреченную птицу в рюкзак. Каждую осень он встречал тут стаи этих гусей. Ему ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь стрелял в эту прекрасную птицу. Взглянув на голову гуся, торчавшую из рюкзака, Степан подумал, что, скорей всего, белошей попал под случайный выстрел какого-то горе-охотника.

В избушке гусь сразу забрался под нары, забился в угол, и ни хлеб, ни вареная картошка его не заинтересовали. Бедняга презрительно отводил голову в сторону, когда Астапов пододвигал к нему еду, и не притрагивался к пище.

К вечеру, снова заглянув под нары, Степан не увидел ни одной крошки. Гусь дремал. Астапов опять накрошил в чашку хлеба и картошки. Выбравшись наверх, стал отряхивать брюки от оленьей шерсти. Друг, до этого сидевший у порога, тут же нырнул под нары и сразу зазвенел чашкой. Пока Степан опомнился, чашка уже блестела, а Друг сидел у порога.

- Вон оно что, - повертев в руке пустую чашку, сказал он и посмотрел на собаку, виновато опустившую голову. - Ты, брат, дурно воспитан, а еще лаял на песца. Пес, не вытерпев справедливой критики, царапнул лапой дверь и выскользнул на улицу.

День угасал, таял. Тугую вечернюю тишину внезапно нарушил нарастающий звук лодочного мотора. Астапов подбросил в печку дров, поставил на плиту чайник и направился по петлистой тропке к речке, мерцавшей серебристой рябью.

"Прогресс" ткнулся в берег, заскрежетал металл. Поднятые волны зашуршали галькой и стихли. В лодке встал человек, в ватнике и вязаной оранжевой шапочке. Лицо его заросло редкой бородкой. Из-под нависающих, будто нахмуренных бровей незнакомца смотрели острые глаза.

Он ловко спрыгнул на землю, потер ладонь о штаны и протянул ее Степану:

- Маслов. Павел Дементьевич. Астапов назвался.

Маслов говорил спокойным тихим голосом и всем своим видом словно просил извинения за внезапный визит. Ростом и сложением он больше походил на мальчишку, чем на пожилого мужчину. Даже толстый ватник висел на нем, как на палке. Друг, видно, не зная еще, какую сторону ему держать, на всякий случай порычал беззлобно и гавкнул пару раз для приличия.

Степан его успокоил. Маслов взял с сиденья тощий рюкзак и направился к избушке.

- Совсем зимовейка захирела, - произнес он как бы между прочим и, не останавливаясь, вошел внутрь. - Позапрошлый год и дверь же новую сладил, и стол, и опять все испоганили. Эх, люди, люди...

На печке пел чайник. Астапов отодвинул его на край и, обжигая пальцы, поднял крышку, высыпал полпачки заварки.

Павел Дементьевич сбросил ватник, стянул шапку. Голова его оказалась почти совсем лысой, лишь возле ушей и на затылке еще держалась редкая бесцветная растительность. Заметив, что его с интересом рассматривает Астапов, он шевельнул губы в улыбке и, погладив лысину, пояснил:

- Тут волосья оставил, и здоровье - все Северу отдал. Теперь и пенсия не за горами, а уезжать на юг врачи не велят. Значит, и умирать мне тут.

Произнес он это без интонаций, как давно заученные и порядком надоевшие слова.

- Может, шурпу разогреть? - нарушил Степан затянувшееся молчание.

- Не откажусь. Чего сегодня не стреляли? Вчера я в бинокль видел вас, а сегодня смотрю, покрутились и ушли. Набили гусей?

- Нуль. Я еще денька три здесь буду. Успею. Я больше так, для души и интереса. Побродить, посмотреть.

- Чо же здесь смотреть? Голь.

Астапов ничего не ответил, лишь улыбнулся и, вспомнив о подранке, извлек его из-под нар.

Птица была безучастна ко всему, только черные ягодки глаз временами открывались-закрывались.

- Сдохнет, - мельком взглянув на гуся, заключил Маслов. - Лучше в суп пустить, а так сдохнет.

- В нем одни кости. Кто же его, ведь запрет на них?

- Теперь на все запрет. Раньше стреляли. Видно, кто-то сгоряча пальнул. Белошея в полете сразу видно. Приметный.

За окошком стелется ночь. Длинная свечка освещает стол. Павел Дементьевич шумно и торопливо ест, Друг наблюдает за ним, положив голову на вытянутые лапы.

- Я вот что приехал узнать, - расправившись с куском утки, заговорил Маслов. - Вы мне не одолжите хотя бы пару пачек патронов? Хочу еще денек побыть, а в наличии лишь три жакана. За неделю разбухал свои заряды. Не подрассчитал. При случае сочтемся.

- Пару десятков-то выделю, не обеднею. Вы где же охотитесь?

- В устье речки. Я там один. Живу и сплю в лодке. С первой птичкой просыпаюсь.

Они лежат на нарах и переговариваются. На воле тихая звездная ночь. В избушку струится нежный свет луны. Павел Дементьевич говорит почти шепотом, речь его ненавязчива, будто он просто рассуждает вслух. Астапову приятно слышать его мягкий голос и сознавать, что он хоть чем-то оказался полезен этому незнакомому человеку.

- Раньше бывало, на всю зиму гусей заготавливали. Бочками солили, а теперь одни воспоминания. Всю природу запоганили.

- Охранять и беречь надо, - вставляет Степан.

- Мы берегли, а в других странах шиш. В прошлом круглый год стреляли и всего вдоволь было, теперь химия все под корень режет.

Они замолкают. Каждый думает о своем. В такие ласковые осенние прощальные ночи на Астапова всегда накатывается какая-то тягуче-грустная усталость. Безудержно время течет, плавно текут Степановы думы о чем-то хорошем, о незыблемости жизненного круговорота, и незаметно легкая, чуткая дремота обволакивает его.

Едва забрезжил рассвет, а Павел Дементьевич уже возится у камелька. Ворошит в нем золу, извлекая из-под пепла живые угольки, затем колодцем кладет на них щепочки и, опустившись на четвереньки, раздувает огонь. Родившееся пламя медно заблестело на его сморщенном лице со слезящимися от едкого дыма глазами.

Трещат дрова, шипит чайник, и за ночь простывшая избушка наливается ласковым, расслабляющим тело теплом.

- Вставайте, - трогает он Астапова за ногу. - Я вас до устей подброшу. Там скрадок хороший имеется, можно вдвоем посидеть.

Встречный ветер холодит лицо, забирается под одежду. Народившаяся шуга звенит у бортов. По курсу лодки то и дело с шумом срываются утки и испуганно несутся над самой водой. За поворотом с грязевой отмели тяжело снялись гуси и, перекликаясь, потянули к лиману.

- Гуменники, - провожая птиц, произнес Степан.

- Они.

Речка Нельмовая перед самым устьем разделяется на два широких рукава, образуя посредине плоский остров. Как только впереди показался лиман, невообразимый переполох поднялся в птичьем царстве. Издалека движение птиц походило на рои комаров при безветрии.

Скрадок Маслова прост и надежен. Небольшое береговое углубление он использовал как естественное укрытие. Сверху на четыре колышка натянул сетку от старого невода, на нее набросал травы и мха. Из этого укрытия речка просматривается до самого устья. Красота.

Заметив, что Астапов остался доволен осмотром, Маслов произнес:

- Я на той стороне буду. Коль на меня найдут гуси, то после выстрела они почти наверняка налетят и на вас. То же самое произойдет, если к вам первому пожалуют. Лодку видите, где я поставил? Гуси как заметят ее, так сразу отклоняются с курса в нашу сторону. Ну, посижу с вами пару часиков.

Они уютно расположились в скрадке. Утки почти беспрерывно шныряли над водой. Когда Астапов хватался за ружье, Маслов его останавливал:

- Не жгите зря патроны. Они нынче дорогие. Гусей дожидайтесь.

Гусиную перекличку Степан услышал раньше Маслова. Вскоре со стороны правой протоки показались шесть тяжелых гуменников. Павел Дементьевич сделал знак рукой - "тихо" и втянул голову в плечи, весь сжался. Гуси приближались и, когда до них оставалось метров пятьдесят, произнес скороговоркой: "На втором и четвертом спробую заряды". И тут же, выпрямившись на коленях, навскидку разрядил ружье. Второй и четвертый гуменник отделились из четкого строя и, протянув немного с шумным плеском, попадали в воду. Маслов опустил ружье, поправил свою оранжевую шапочку и, стараясь скрыть лукавую усмешку, произнес:

- Дробь мелковата, да и заряды слабоваты. От моих они камнем падают, а от этих еще малость протянули.

Астапов не мог скрыть восхищения:

- Вот это класс!

Они вылезли из скрадка. Друг совсем не горел желанием лезть в ледяную воду. Бездыханные птицы плыли посреди реки.

- Лодку надо, - высказался Степан.

- Ни к чему она. Немного ниже течения к нашему берегу прижмутся. Здесь фарватер проходит.

И точно, вскоре птицы оказались под самым берегом. Астапов легко их выловил. Под плотными перьями не было видно ни крови, ни следов дроби. Увесистые гуменники приятно оттягивали руки. Степан держал их за толстые шеи, не в силах сдержать улыбку.

- Красавцы.

- Один ваш, - сказал Маслов.

- Зачем, не нужно.

- Один ваш, вы ведь из-за меня не стреляли.

Через минуту они попрощались. Лодка Павла Дементьевича вырулила на стремнину и ушла в правый рукав. Степану было видно, как она обогнула остров и встала на другой стороне речки. Теперь маленькая фигура Маслова стала совсем крохотной, только серая лодка четко выделялась средь низменной тундры.

Оставшись один, Астапов долго взволнованно вспоминал красивую, прямо как в вестерне, стрельбу невзрачного Маслова. Даже добытый серый гусь, на которого было истрачено два патрона, не мог успокоить его.

На ужин Степан жарил утку, как шашлык, на углях. Гусь висел на стене, повыше от земли. Делить его с песцом было жаль. Друг, за этот день не совершивший ни одного трудового поступка, все же без зазрения совести умял кашу с колбасным фаршем. Астапов видел, что псу здесь нравится. Да и сам Степан ему, по-видимому, тоже пришелся по душе. Если выпадала возможность лизнуть лицо или руку, пес ее не упускал.

После ужина, как только воздух начал синеть и на небе появилась первая, робкая звездочка, Астапов спустился к речке зачерпнуть в чайник воды. Похолодало. От дыхания струился парок. По течению с тихим шелестом плыли тонкие льдинки. Теперь уже ничто не повернет зиму вспять. Не сегодня-завтра ударят, затрещат морозы - и все. Долгая северная зима будет властвовать над этой землей, и окажись Астапов здесь в зимнюю стужу, с трудом представит, что в этом заснеженном мире, где под метровыми сугробами не сыщешь речки, ее берегов, бродил он с ружьем поздней осенью и был счастлив, что светило нежаркое солнце, курлыкали журавли, а ночами душа наливалась все очищающей грустью.

Ночью ему долго не спалось. Звезды, глядевшие в крохотное окно, перемигивались. Потом небо неожиданно стало светлеть, будто по нему двигался луч прожектора. Степан догадался, что это сполохи северного сияния. Сполохи только зарождались. Сначала в одной стороне небосклон начинал проясняться, потом радужный туман зигзагами скользил по нему.

Шагая к скрадку, Астапов был настроен оптимистически: пять уток и два гуся - законный план. Завтра домой, надо постараться. Друг, безжалостно продолжавший уничтожать остатки консервов, видно, тоже не относится к скептикам: суетится, что-то вынюхивает, создает видимость, что не зря поставлен на полное довольствие.

Трех уток Степан добыл прямо у скрадка. Из взлетевшей стайки он сразу успел выбить двух. Пока перезарядил ружье, эта же стайка, развернувшись вторично, налетела и от дуплета еще поредела на одну утку.

Собрав трофеи, Астапов забрался в скрадок. Лодка Маслова стояла на прежнем месте. В той стороне тоже пару раз хлопнули выстрелы.

За ночь в речке появилось много шуги.

Когда Маслов еще напомнил о себе дуплетом, с правой протоки неожиданно поднялся гуменник и полетел в глубь тундры, затем развернулся и сделал несколько кругов над устьем. Потом, словно не выискав ничего лучшего, потянул вдоль русла речки. Астапов затаился. Ни звука, ни движения. И вот гусь во всей своей красе с распростертыми крыльями и вытянутыми перед посадкой лапками на какую-то долю секунды застывает на месте. Грохочет выстрел - и птица, как скошенная, падает в воду, пытается взмахнуть крылом и затихает.

Охота чудесная. И даже хмурый день и неприветливое небо, в котором реяли плотные, низкие облака, не омрачают праздничного настроения.

Внезапный шелест множества крыльев заставил Астапова схватить ружье, спустить предохранитель. Через его голову прошла стая белошеих гусей. Их было более десятка. Степан опустил ружье. Минуя остров, перекликаясь, они удалились в сторону лодки. Степан наблюдал за их красивым полетом. Вдруг строй гусей нарушился, словно в нем произошло какое-то смятение. И вначале одна, затем другая птица выпали из стаи, и сразу послышались выстрелы. Степан не мог поверить в случившееся, пока не увидел маленькую фигурку человека, столкнувшего на воду лодку и собравшего добычу. Злость и обида душили Астапова. Он пробовал докричаться, стрельнул несколько раз вверх.

Маслов не реагировал.

- Ах ты, Павел Дементьевич, Павел Дементьевич, что же ты делаешь?.. - шептал Степан, держа ружье в опущенных руках.

Сколько раз Астапов ошибался в людях. Случалось, и тот, кого другом считал, оказывался не тот. Но чтоб вот так вот, в тундре...

Пока Степан от бессилия что-нибудь сделать топтался на берегу, от него еще шарахнулась стая казарок и стремительно пошла на Маслова. И опять пара казарок выпала из стаи. Стрелять он умел. Желание продолжать охоту у Астапова враз пропало. Пришлось вернуться в избушку.

Погода, хмурившаяся с утра, к вечеру ухудшилась. Степан слышал, как звонко завелся лодочный мотор и как его звук долго таял в дали лимана. У него появилось нестерпимое желание возвратиться домой. В тепло, к жене, привычному уюту, покою. Его настроение передалось и Другу. Пес приуныл и даже поужинал без прежнего старания.

К ночи повалил снег. Крупные хлопья медленно, будто устало, опускались на землю и моментально таяли. Но к полночи луна, прорвавшись из-за облаков, озарила тундру, припудренную порошей. Лишь речка по-прежнему оставалась темна и неприветлива.

Ночь, снегопад и долгая, застоявшаяся тишина опутывали землю.

К утру тундру было не узнать. Астапов сидел на пороге избушки и с грустью озирал знакомые, но преображенные просторы и думал о том, почему все далекое и уходящее человек вспоминает и провожает с печалью. Земля, покрытая нежным снегом, была по-родному прекрасна и молчалива, как рано поседевшая мать. Душа Астапова изнывала в тоске, хотелось сейчас одного - утешения и всепрощения.

От гаража Степан шел не спеша. Сзади, как побитый, потерянно плелся Друг. И даже приветливо лаявшие собаки, признавшие пропавшего сотоварища, его будто не интересовали. Он словно своим собачьим умом хотел познать, чем закончится их внезапная дружба и будет ли у него когда-нибудь хозяин, своя миска объедков?

До самого дома Астапов не знал, как втолковать этой собаке, что у него квартира коммунальная, есть жена и соседи. С ними тоже надо считаться.

У поворота во двор он остановился, снял рюкзак, присел. Пес тоже присел рядом и потерся головой о его колено.

- Прости, милый мой Друг, прощаться пора. Прости.

Внезапно со спины шею Степана обхватили горячие детские руки. Астапов обернулся. Перед ним стояла дочка, рот от радости - до ушей.

- Я тебя целый день ждала, даже играть не ходила.

Отец обнял ее.

- Пап, а зачем ты Тимку гладишь?

- Какого Тимку? - не понял он. Девочка пухленьким пальцем указала на Друга: - Это же Тимка. Пусть он у нас живет? Па-ап, ну па-ап...

Отец был обескуражен.

- А чей он, ты знаешь?

- Ничей, - надув губки, ответила дочь и, подумав, пояснила: - Это же чистокровная дворняжка.

Астапов рассмеялся кинологическим познаниям дочери и, взвалив рюкзак, прошептал притихшему псу:

- Ну, что ж, Друг-Тимка, судьба. Видать, мы встретились в счастливую минуту.

Н. Севрюков

"Охота и охотничье хозяйство № 9 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100