Калининградский охотничий клуб


После "охоты"


В пятницу усталому, измотанному заседаниями архитектору Виктору Рогозину позвонил начальник стройтреста, сосед по дому Николай Лямкин:

- Слушай сюда. Двинем в субботу на зайчишек? Пройдемся чернотропом по осенним полям? Нет возражений? Ну, лады-лады-ладушки...

на охотеОни не дружили, встречались по утрам у лифта да на совещаниях. Но по-соседски доброжелательны и учтивы.

Сперва Рогозин хотел отказаться - дела! Потом плюнул: ну их к черту, дела эти! Лезут и лезут изо всех щелей. С одним покончишь - другое явилось. Порой оторопь берет: чего люди суетятся? Заботы у них, словно матрешки, одна из другой возникают.

- Едем!

Известно, половинная сладость охоты, рыбалки и бани - в сборах. Чистишь стволы, крючки перебираешь, веник в холстинку бережно заворачиваешь, а душа уже там, далеко, в блаженном раю отрешенности от надоедливого круговращения мелочей. Душа уже опередила тебя. Ради нее и вершатся эти дела - рыбалка, охота, баня.

Виктор собирался не спеша, мурлыкая песенки, мимо себя пропуская похмыкивания жены, ее косые поглядывания. Смазал ссохшиеся сапоги, пуговки на ватнике подтянул, все нужное уложил в рюкзак с вечера. И тихо, кошкой - под одеяло, чтоб не растерять предвкушение праздника, трепетное ожидание его.

Лежал, вспоминал... Был еще студентом. Приезжал домой, в деревню. Отец доставал с полатей - много ли их теперь, домов с полатями? - старую бельгийскую двустволку, витые стволы. Мать совала в карман добрый, в лапоть, "пирженец" с капустой - и подавался Рогозин за многие версты от села на холмы, вдоль мелкого осинника, к речке Сулице. И вот там-то, в заросших шиповником, полынью и диким вишенником ложках, таились зайчишки. Аж вздрагивал Виктор, когда бросался наутек сорванный с лежки его шагами зверек. Серой мышью мелькала средь жестких предзимних трав спина косого. Запоздало гремело вслед ружье. Страстно желал Виктор свалить русака - но не попадал, помнится, ни разу. Словно заколдованными были те зайцы возле неприметной речушки Сулицы. Дразнили по косогорам, темными пенечками замирали в безопасном отдалении - и опять спокойненько укладывались дремать до вечера. А Виктор, натоптав ноженьки, наглотавшись студеного воздуха, шел опустевшими полями домой, готовый то ли запеть, то ли заплакать от этой осенней пустынности, от заполнившей душу и мир безмятежности, от того, что шел тропинками детства.

Возвращался в деревню сумерками, съедал полчугуна материнских щей и валился в сладостный сон. И в дреме он все еще бродил за своими зайчишками притихшим осенним днем, запоздало вскидывал бельгийку - и попадал, наконец. Во сне он был удачливее.

И чего он находил там, на безлюдных берегах Сулицы? "Сулица - сулится, а дать не дает..." - посмеялся отец, когда опять Виктор пришел с поля пустым. А сын до боли в груди внюхивался в белесый пучок полыни, прихваченный с каменистых холмов, и размышлял о мудрости пращуров. "Они-то уж точно знали, что трепетное ожидание радостней конечной удовлетворенности. Потому и имя речке подобрали подходящее... Так сказать, интуитивное. Вера в продолжение надежды, удачи, счастливых дней. Мудрецы". Однако столь затейливыми домыслами затруднять отца не стал, лишь обнял по-стариковски костистые плечи родителя - и сбилось дыхание от острой радости: господи, как хорошо-то! Отец рядом, мать у печки возится, дом родной еще на земле стоит. Какие там зайцы, пусть скачут по косогорам!

Все ожило, все прояснилось в памяти: деревушка малая, присевший на бочок дом родительский, несуетливая крестьянская жизнь отца и матери, поднявших на крыло девятерых детей. И заныло, заскребло где-то под лопаткой: а давненько не заглядывал ты, братец, в края корневые, исконные... За суетой, за круговертью будничной не забыл ли главное?

Возвращение в те далекие дни, в благодать жизни, еще не обремененной ни службой, ни семьей, ни надвигающимися годами,- вот что сулила охота, затеянная Лямкиным. Подарит, подарит он себе неспешный сладостный денек, лежащий не только на черте осени и зимы - на перевале уже шагнувшей в четвертый десяток жизни.

И эта умиротворенная радость и наутро была с ним, когда подкатил на вездеходе шофер Лямкина - рослый кавказец, смотревший на мир с пронзительной веселостью.

Денек был - подарок судьбы. Тихий, задумчивый, легко запеленавший небо легкой серенькой кисеей. Тот редкий день поздней осени, когда природа вроде бы подсказывает: не прыгай, человек, дай душе отдых и умиление.

Подкатила еще "Волга" - пикапчик с грузовой площадкой. Сидевшие за низенькими бортиками двое охотников перелезли в лямкинский газик.

Катили к месту с шуточками, прибауточками. Вольный от забот час выдался. Свернули с большака. Накатанный до глянца осенний проселок врезался в оголенный, Зачерневший лес. Затерялась колея под палым листом. Лес, уже по-зимнему приглушенный, ожил от звука моторов и движения. Просторно было средь деревьев, лишенных ранними холодами одежд. И намного праздничней стало глазу, как выскочили из неприютного лесного сплошняка на поросшие лещиной и мелколесьем увалы, за которыми уже угадывалась близкая урема. Все дичее становились места. Запетляла по косогору широкими взмахами дорога, скатываясь ложбинами к еще невидимой пойме Свияги. И вот уже проглянулись сиренево-серые дали.

За небольшой деревушкой свернули на набитый по жнивью машинный след. Он привел к трем потрепанным вагончикам-времянкам, стоявшим на краешке поля в тихом закутке.

Полукружья сирени и жимолости невесть как явились сюда, на опушку щебетавшего последними листьями частого осинника. Дернина уже была припудрена снежным дыханием близкой зимы, а сирень все еще красовалась в богатой темно-зеленой шубе.

- Бывший хутор, ныне полевой стан подшефного колхоза,- кратко пояснил разминавший ноги возле автомобиля Лямкин. И, подмигнув дурашливо, забарабанил по жестяному боку крайнего вагончика: - Эй, Матвей, встречай гостей!

Выскочил на стук засланный мужичок с редкой бороденкой в объелозенном кожухе. Засуетился, замельтешил. Ему, видать, выпадала роль егеря и распорядителя охоты.

Но до охоты, оказалось, еще далеко. Долго выпивали, закусывали, травили анекдоты - словно не спешили, словно вечность тянется короткий, как вздох, серенький предзимний денек. Пора, пора бы начинать. Виктор сунулся со своими опасениями к Лямкину, тот отмахнулся пьяненько:

- Не дергайся, все ушастики твои будут.

- Где уж там - твои...

Еще невидимый глазу, но явно ощутимый двигался по земле разлив осенних сумерек, захлопывая день, - и недалеко уже был вечер, недалеко. Но это, видать, охотников не тревожило. Пить они съехались, черт возьми, или с ружьем побродить?

- Да, выпить! - рыкнул Лямкин. - И побродить! - Но, взглянув на часы, распорядился:

- Матвей, обстановку! Обметанный бороденкой мужик излагал суть кратко, как генерал перед строем. Внизу, на приречной излучине - колхозные огороды.

- И косых там - табун! - завершил доклад самодеятельный егерь.

- И мы дадим им жару! - в тон ему весело пообещал Лямкин.

- Наши капустники к мысу сходятся, - показывал егерь. - Туда зайцев сгоним, там им хана.

Сверху была видна излучина реки, охватывающая полукольцом черные, голые по осени огороды. Они сужались к вершине речной дуги, завершаясь буроватой луговиной. "Западня",- подумал Рогозин, представив, как цепь охотников погонит зверушек по сужающемуся коридору, замкнутому рекой.

Он полагал, что машины они оставят тут, у вагончиков, а сами пойдут пытать счастье на приречных полях и луговинах. Но стало ясно, что Рогозин со своими детскими воспоминаниями давненько отстал от жизни. Ныне, оказывается, охотились иначе.

Из вагончика народ вывалился, когда загустела темень и уже все окрест стало лишь двух цветов - серого и черного. Удивительно быстро наливаются сумраком предзимние вечера. Только-только любовался Рогозин синеватым, приметным средь пожухлости кустиком бессмертника - и вот уже словно полосками черноты заливают все: и темный лист на осинке, и зелень сирени, и желтую стерню под ногой. И только на закатной стороне кто-то светлой водичкой размывает эту усыпляющую тьму.

Подъехали к заветному участку, обведенному речной петлей. Видать, днями здесь убирали капусту - еще свежими были срезы кочанов, фарфоровой белизной светился оброненный лист. Вспыхнули желтоватые лучи фар, сузив, ограничив пространство. И эти световые коридоры изменили все вокруг, сделали призрачнее явь, нереальнее движение. И когда вдруг выкатился откуда-то с обочины серый клубок чуть ли не под нос автомобилю, даже не осозналось сразу, что это - то самое, за чем мчались сюда.

- Заяц! Зайчишка прошивал стремительными длинными стежками поле. Прыжком рванулся вслед вездеход. Обезумели все враз.

- Жми, жми! - вопил Лямкин.

Машину зашвыряло на кочках, заметались вверх-вниз снопы света, заметался зверек, зигзагами - выскочить, выскочить из смертельной полосы света...

"А-ах!" - рвануло ружье Лямкина. Мимо. "А-ах!" - мимо. И тут прямо из-под автомобиля - еще заяц. С лету навскидку достал его Рогозин; выше радиатора взвился косой в смертельном прыжке. Догнали и первого; сшибли двумя выстрелами враз. Бедлам начался: не разобрать, кто бьет по дичи, кто хлещет мимо; гром по всему фронту. Рывками гнал машину, урчал от досады Арсен: все тешатся, а ему (проклятая кучерская доля!) и не пальнуть ни разу! Лихорадочно вскидывал ружье Рогозин, рвал спуск, не целясь, не придерживая дыхания. Куда там! Восторг преследователя уже захмелил голову, и только одно было в ней: догнать, догнать, срезать! Не мчись заяц в панике, возможно, и остановил бы разум бездумную руку. А когда в высвеченном электрическом коридоре чешет во все лопатки от тебя, рвется из рук добыча?..

Потом Виктор пытался вспомнить: сколько раз выстрелил, скольких сбил? Не смог. Все в тот миг свилось в клубок: рычание Арсена, визг тормозов, слетевшая с головы фуражка, торжествующие вопли Лямкина. Сова вывернулась из тьмы, замельтешила рваным лохматым куском перед глазами. Ее тоже сбили - так, под руку. Удача - она пьянит.

Грамотно, развернутым строем шли машины к реке. Гнали зайчишек к мыску. Стреляли беспрерывно. Потерян был счет времени и трофеям. В глотках пересохло от волнения и криков. Дело делалось быстро и умело. И только с последним зайчишкой замешкались.

Крупный, длинный русак был удачливым. Гнали сразу двумя машинами. С неимоверной быстротой мелькали в полосах света его уже побелевшие в преддверии зимы лапы. Некошеный бы овраг ему, заросшую межу или грядку кустов. Но никакого укрытия не виднелось на оголенном капустном поле - средь бескрайности разглаженного колесами машин и тракторов пространства торчали лишь комолые капустные кочерыжки. И не было косому спасения, зря он метался, будоражил и без того всполошенных ловцов.

Но - бывает же! - ухали и ухали четыре ружья, а заяц все чесал и чесал вдоль бывших капустных грядок. И вдруг, извернувшись в прыжке, рванул чуть ли не встречь погоне - к краю поля. Ну, покажите свою удаль, шофера, не щадите колес! И вот снова поймали прыгающие фары метелку заячьего хвоста. Все ближе и ближе подбирался Арсен, выжимая из мотора последние силы, гнал зверька по колее, накатанной средь поля во время уборки. И вдруг заяц сел. Недвижимо, изваянием замер на виду у всех. Мчалась на него смерть, а он сидел, уставившись зрачками в слепящую жуть фар, не шевелился.

Арсен тормознул - вездеход прыгнул. Запричитал:

- Дайте мине! Мине дайте!

И такое желание, такая страсть прорвались в этом вскрике, что уже целившийся Лямкин молча бросил ружье шоферу. Хлоп! Зайца будто дернули вбок за веревочку.

- Готов! - заорал Арсен и бросился к подранку. Но тот с места взял такой темп, что вмиг оказался на краю капустника. Опять вездеход догонял его. Смерть примерялась к зверьку наверняка. Куда уйдешь, милок? Против тебя могучая сила: мотор, бездымный порох, лучшая сталь, отменный свинец. Разум, мозг человеческий, наконец! А ты со своими жалкими инстинктами!

Но высветилась поросшая бурой оторочкой лебеды закраина поля - и зайчишка сиганул туда, как сквозь частый гребень пробился. Фары уперлись в стенку иссохшего бурьяна. Видно было каждый стебелек, а дальше, за кулисами - сплошная тьма. Все, адью!

Решили основательно прочесать луговину за капустником, клином тянувшуюся к речной излучине. "Здесь он. Куда ему деться?" - горячился Арсен. И обе машины с включенными фарами и боковыми прожекторами опять пошли вперед, словно в атаку. И опять подняли затаившегося зайчишку. И в этот раз уже не промахнулись. Ярко горели капли крови в лучах электричества на тронутых инеем травах.

Но каким-то чудом заяц опять исчез. Вырвался из слепящего луча - и пропал. Поискали фарами туда-сюда - нет. Далеко высвечивалась ровная, чуть сбегающая к реке дернина - пусто в ней, никого. "Пусть подыхает, - решил Лямкин. - Мало нам, что ли?"

Ладно. Постояли. Закурили, остывая. Один Арсен продолжал бороздить светом фар луговину. И заорал вдруг дурью: "Зидесь. ЗидесьШ"

Прожектора сошлись на крик, залив пятачок белым, до ощутимости плотным светом. И все увидели зайца... Одуревший от гона, криков, бензиновой вони и пальбы, припал он на лапы средь бурой травы. Вжимался в землю. Замер. Не дышал. Из-под вывернутой неловко, боком головы уже натекла, темнея на серой земле, кровь - ранен. Казалось - и жизни тут уже нет. И только прижатые плотно уши да мерцавший против воли от смертного ужаса фиолетово-кровянистым блеском глаз выдавали жизнь в окаменевшем тельце. И страх, парализующий, гипнозный, уже лишил его и последней силы, и воли к сопротивлению, и самого желания жить.

Охотники молчали. Минута была такая: венец потехи, сладкое мгновенье удовлетворенности. Ладно, не волка уничтожили, пусть не кабана уложили вверх копытами в тревожном рассвете осеннего леса, когда сторожишь на тропе зверя с верной тулкой - и то чуешь тревожный холодок меж лопаток, плотнее жмешься спиной к дереву.

Тут - зайчишка, косой подранок, но ведь достигли желанного, ни один не ушел из загонки, Вот последний ткнулся в землю носом - бери руками.

- Твой добыча, начальник, - великодушно сказал Арсен. - Бери подарок!

Лямкин шагнул в залитый светом круг. Улыбаясь, потянулся к зайцу обеими руками. Но только нагнулся - заорал, отпрянул. И настолько неожиданным был крик и прыжок тучного, неспешного обычно Лямкина, что в первое мгновенье у всех мелькнуло: шутит, дурачится от радости человек. Но было не до шуток.

Откуда собрал он, этот вроде бы умерший комок плоти, силы для такого удара? Словно ножом, зажатым в заячьей лапе, полоснуло Лямкина. Со щеки Лямкина черным жгутиком убегала под воротник кровяная струйка. В тупом изумлении разглядывал Лямкин свою правую пятерню: с тыльной стороны ее начисто была содрана полоска кожи - словно теркой полоснули по пальцам. Но это уже после все подробно рассмотрели: и растерзанный ватник, и царапину на щеке, и пораненную руку. А в тот момент все оцепенели от неожиданности. Вот заяц, вот недобиток, выкинул номер! Кто-то изумленно крикнул:

- О-о! Вот тебе - семейство грызунов! Счас, счас, я его успокою, - шагнул к зверьку, лежавшему теперь на спине.

Но не успел.

- Стой... дай.. стой! - словно не в себе засуетился Лямкин, заискал глазами ружье. Схватив бескурковку, не вскинув стволов, вдарил от пояса, дуплетом. Порскнула пыль из стерни, зайца подбросило вверх, шмякнуло оземь. Что-то тепленькое, противное коснулось лица Рогозина, поползло по щеке, Он мазнул рукой - в ладони лежал слизистый кровянистый комочек. Пахло тухлым яйцом - пороховой след. Заяц все так же лежал в борозде, только были длинно вытянуты его белесые задние лапы да исчезло фиолетовое мерцание глаза. Вместо глаз, ушей, головы лохматились кровавые очески. Начисто срезанная дробью верхняя губа обнажила голую десну с резцами - они оголились, словно и в страшной, нелепой кончине своей пытался заяц улыбаться злобно и мстительно, словно торжествуя над чем-то.

Все. Конец.

Как отрубленные последним выстрелом Лямкина, сгинули шум, крики, суета. И обволокла машины и людей тишина позднего предзимья. И эта великая тишь вечерней земли - не умиротворенное успокоение, не благостный покой, а печальное оцепенение, томительное ожидание перемен - вдруг словно остудила Виктора Рогозина, наполнила полным безразличием к тому, что вершили они мгновенье назад вот здесь, на затвердевшей дернине, с азартом преследователей, с восторгом добытчиков, с упоением игроков. Где они - восторг, радость, ликование?

Бросали добычу в кузов "Волги" - глухо стучали уже затвердевшие заячьи тушки по жестяному днищу. Кто-то бинтовал Лямкину пораненную кисть, приговаривая сочувственно: "Ах он, серенький! Ах, нехороший!" - словно дитя утешал. А Рогозин стоял и не мог оторвать глаз от обезображенного зайца, который лежал в десяти шагах от машины, залитый ярким лучом прожектора. Через световой сноп еще тянулся слоистый дым.

- Эх и гуляшик будет! - плотоядно воскликнул Лямкин, потряхивая забинтованной кистью. - Легкая у тебя рука, Рогозин. Шестнадцать косых - вот как! - наколотили.

Лямкин полез в машину за бутылкой. Выпивали, закусывали, перебивали друг друга: "А я ему - дуплетом промеж глаз..."

Рогозин тоже глотнул из скользкого, захватанного сальными руками граненого стакана. Что-то поднималось со дна души, какая-то муть. И, почувствовав первый расслабляющий толчок алкоголя, он брякнул:

- Дураки. Ох, дураки...

На него покосились недоуменно.

- Зря, - кивнул он Лямкину на горку заячьих тушек. - Зря наколотили.

Лямкин - весь в радости - непонятливо взглянул на Виктора.

- Зачем, говорю, столько? - кивнул Рогозин на машину.

И Лямкин, до того сиявший благодушием, удовлетворенностью, вдруг взъярился:

- Зря? Ишь ты, пожалел. На завтра оставить? А завтра придет дядя и всех себе поскидает? Может, я сам сдохну завтра!

Все захохотали: уж так не вязалось сказанное с комлеватым, плотным Лямкиным.

Ясно - с температурой человек, не в себе. Виктор молча побрел к реке, присутствие которой обозначалось едва ощутимым током захолодевшего воздуха.

В низине, вдоль самого берега темнели полосой тальники. Ясно видимый на припудренном снегом взгорке, дыбился стожок сена. Допрыгать бы сюда, к речке, зайчишкам, исчезнуть в сплетеньях пижмы, тальника, иссохшего татарника - и здравствуй, жизнь! Но где уж тут суметь спасти шкуру, если валится на тебя воющая, грохочущая, слепящая браконьерская армада. Виктор привалился к стожку, вспомнил ночные дивизионные учения. Жуть. Они, курсанты, держали оборону, а на них перли с высотки танки с огнеметами, ухали гранаты, стрекотали карабины. Светопреставление, честное слово. Хоть и знаешь: выстрелы холостые, вместо лимонок взрывпакеты ухают, а танк сечет землю в пустом секторе. А все равно - светопреставление. А тут каково - в заячьей-то шкуре?

Бок у копешки был теплый, сухой. Полуденным июльским духом тянуло из нутра. Век бы отсюда не уходить. Но уже загукали нетерпеливо машины там, возле капустного поля - его потеряли. Идти надо, задергались охотнички.

Рогозин поднялся, постоял у стога. Ах, как тихо, как славно было тут! И таким подлым показалось ему свое участие в этом опустошительном набеге, называемом почему-то охотой, что он застонал сквозь зубы, замотал головой, заплевал по сторонам в жгучем отвращении к самому себе.

Не хотелось никого видеть, слышать, чувствовать. Вот так и остаться бы здесь, стать невидимкой возле копешки, заснуть и забыться: не было ничего, не было!

Ж. Миндубаев

"Охота и охотничье хозяйство № 9 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100