Калининградский охотничий клуб


Снова утро


В Заборье Локтев попал в самом конце войны, прямо из госпиталя. Низковатая, со знакомым кованым кольцом дверь лесного кордона распахнулась легко. В сени вышла Катя. Она долго приглядывалась в полутьме, узнала и заплакала:

- Сашенька! Александр Николаевич! Не враз признала... Проходи.. Старый-то какой вы стали... У меня не прибрано еще... Живы? О господи!

охота на токуЛоктев положил на пол заплечный мешок, сел у окна и хрипловато спросил:

- Алешка где?

Спросил и весь напружинился. Так в кабинете зубного врача в ожидании боли пальцы заранее сжимают холодные ручки кресла.

- Алеша? - Катя распахнула окно. - Вон он, ограду чинит.

В междурядьях оплывших грядок синел лед. Поставив на плашку жердь и придерживая ее подбородком, человек в солдатской одежде вытесывал кол. Пустой рукав гимнастерки был аккуратно затянут под ремень. Человек обернулся и расцвел лицом:

- А, Когтев, Локтев, Иван Дегтев! Приехал? Жив, значит. Я так Катерине и толковал: "Сашка обязательно где-нибудь живой". Сейчас приду, только руки вымою. Кого гонять будем? Беляка или русака?

Это была их шутка, очень давняя шутка. Беляком называлась простая водка, русаком - старка или коньяк.

У Локтева дрогнули губы.

- Тьфу ты черт! Нервы...

Он оглядел избу. Немытая посуда укрыта полотенцем. На огрызке белого пирога небойкие весенние мухи. Лужица молока языком ползет по столу, сейчас побежит на пол. У порога в пробитой осколком каске киснет мятая картошка с отрубями. Как была Катька неряхой, так и осталась. Работящая, а неряха.

Печку, наверное, Алешка сам складывал, - ряды кирпичей неровные, с широкими швами: подпорка уголка сделана из орудийной гильзы. Рядом оцинкованный бак с черной надписью "Patronen", полный воды. Нашел где-нибудь в лесу и приспособил.

Катя спешно прибирала кровать. Локтев следил за ее торопливыми движениями и думал: "Почти не постарела, только еще тяжелее ступает маленькими толстыми ступнями, и большие, нет, огромные светло-синие глаза чуть померкли. Обычно красивые глаза у некрасивых женщин украшают, освещают лицо, но у некоторых они только подчеркивают его недостатки. Так у Кати. Когда они были рядом с Зиной... Да, только по-настоящему прекрасное лицо выдерживает испытания сном, дождем и усталостью... Впрочем, это вообще не имеет значения".

Негромко стукнув лапами, с печи соскочил большой гладкий кот. Он мягко толкнул сапог гостя и запел.

"Кота успели завести, - подумал Локтев. - Живут же люди. Дом, свой, настоящий дом".

Стены старые. Обоев еще нет. Окна не окрашены. На подоконнике... Что это на подоконнике? Синим карандашом нарисовано чудовище: на круглой голове дыбом стоят волосы, глаза скошены в разные стороны, ноги - две кочерги, на руках по четыре растопыренных пальца, - рисовала Аленка, его, Локтева, дочь.

В этом доме Локтевы проводили отпуск летом сорок первого года. Зина с Катей хозяйничали, в доме было чисто. Белое платье Аленки мелькало всюду: в огороде, в поле, у реки. Больше всего она любила ходить с отцом в лес. В прохладной тени они бродили по тропинкам, скользким от хвои.

- Пап! Я съела две земляничины; почему одна горячая, а другая холодная как лед?

Какое это простое и недоступное сейчас счастье - идти по ласковому летнему лесу и ощущать в сжатой ладони доверчивую руку ребенка!

Как ей досталось тогда от Зины за испорченный подоконник. Как Аленка, всхлипывай и не утирая бегущих слез, оправдывалась:

- Почему ты сердишься, мама? Я нарисовала ведь очень-очень хорошую девочку. Это Вика, она послушная и храбрая.

Аленки нет. Зины нет. И вот это полинявшее страшилище - храбрая Вика - все, что осталось... а подоконник окрасят.

День был на убыли. У крыльца над вытаявшим древесным мусором облачком толклись комары. По доске, брошенной через лужу, бегала трясогузка.

Локтев уходил на глухариный ток. Алексей вышел проводить. Над колодцем на голом шесте торчала скворечница. Скворец сидел на палочке у летка и пел. Пел неумолчно и горячо, вскидывая крылышки и надувая горло.

Четыре доски, донце, крышка и круглая дырочка - дверь. Небогатый дом у певца! А сколько радости!.. Правда, солнце теплым, желтым, как масло, светом залило скворечник. Правда, сверху очень далеко видно: все поля, опушку леса, пожалуй, и ледоход на реке. Ширь...

Локтев нагнулся, чтобы пролезть в изгородь, зацепился ружьем за жердину и чуть не упал. Алексей поддержал его, схватив за куртку. Оба рассмеялись.

- Силен.

- Одностволки всегда крепче бьют. Дай-ка прикурить, спички дома оставил.

Мужчины помолчали, слушая скворца.

- Вечер красивый, - сказал Алексей. - Тихо: смотри, дым-то как... И парит.

- Выходит, что ты жив и все по-старому, - задумчиво сказал Локтев, всматриваясь в спокойное лицо друга, знакомое, с незнакомым шрамом, вздернувшим уголок губ.

- Подправил скворечник - и живу. А у тебя что? Не хотел при Катерине спрашивать. О Зине и Аленке больше ничего?

- Ничего.

- Н-да... Прости, глупо спросил... Ты только не вздумай идти через Коровий ручей: вода большая, наберешь за голенища. Обойди верхом, через Долгие Нивы, а там по зимкику и до боровины. Не забыл.

- Помню.

- А то остался бы, пожил, отдохнул. В субботу бы вместе.

- Не могу, Алешка, тянет.

- Ну, давай тогда. Ни пуха!

Алексей вошел в кухню, резко закрыл дверь. Вздулись оконные занавески, и кот ринулся на печь.

- Ты что? - спокойно спросила Катя и вдруг закричала злобно и горячо: - Ничего твоему Сашке не сделается! Мужик один не останется. Обрастет, как стриженый.

- А тебе какая печаль? Чего кричишь? - удивился Алексей и привычно потянулся рукой к этажерке, где лежала гармоника. Потом вспомнил, отдернул руку и ворчливо добавил: - Хоть бы пыль с гармошки вытерла!

Локтев шел на ток. Чуть заметная тропинка тянулась вдоль канавы к лесу. Солнце за день пригрело склон. Под ногами шуршала сухая трава. Вспорхнула бабочка-траурница и тут же опустилась на теплый камень. Опушка леса гремела песнями зябликов.

Локтев сел на брошенную через канаву плашку и свесил ноги в воду. Веселая струя с шумом поднялась к самым отворотам сапог. Локтев нагнулся. Из воды глянуло бледное лицо с морщинками у недобрых глаз и прямым, чуть вздернутым носом. Такой же нос был у Аленки, потому и говорили: "Вся в отца".

Пришлось солгать Алексею, на самом деле в лес не тянуло и идти дальше решительно не хотелось. Непривычная тишина, охотничье ружье, легкое, с тонкой ложей вместо привычной винтовки, лес, где придется стрелять давно не виданных птиц, - все какое-то чужое и немного детское.

Лягушка согрелась на припеке, плюхнулась в канаву, остыла, распялилась и замерла. Локтев долго следил, как она черным крестиком скользила над донным льдом, крутясь на перекатах. Усмехнулся в душе невесело: "Тащит меня жизнь, как эту лягуху". Идти было легко. Снег стаял, но дно еще не вышло. Только иногда нога с хрустом посовывалась в окнище между корнями.

Приготовив ночевку, Локтев пришел на подслух. Сидеть на охапке еловых лап было хорошо. За спиной покатый выворот, под ногами моховая подушка.

Что-то неприятное случилось в дороге. Надо обязательно вспомнить, а то будет долго мешать, как заноза в пальце. Да! Свежая гарь отдавала немирным запахом пожарищ, и еще - на вырубке чуть не проколол сапог чужой, но знакомой, очень знакомой колючей проволокой. Еще подумалось: "Надо же, куда добрались, дьяволы, - до самых глухариных токов!"

Локтев застегнул ворот, надел перчатки, положил на колени ружье и стал слушать. Пока шевелился, различал голос одного певчего дрозда; когда угомонился, оказалось, что поет их очень много: на самой гриве, в кромке болота, и далеко-далеко за вырубкой.

Локтев очень любил свою довоенную работу инженера-строителя, дороги тогда были свободные дни, даже часы, когда можно было взять со стенки ружье, торопливо набить рюкзак. А вот теперь никуда не надо торопиться, и это самое плохое...

Большая птица, со свистом разрезая остывший воздух, летит над вырубкой. Ближе, ближе! Мелькает между деревьями и с грохотом садится в вершину корявой сосны. Глухарь! Первый прилет. Но почему не стучит сердце? Почему не дрогнула рука, не сжалась на ружейных стволах? Ведь это глухарь - таинственная птица детства, мечта охотничьей юности. Вспомнилось, как отец под праздник приносил домой глухаря. Радостно ахала мать, ребята гладили сине-зеленые, металлом отливающие перья. Под общий смех он, Сашенька, пробовал удержать в руках грузную птицу.

Первый глухарь, добытый на току, помнится, как первая любовь. А потом уже в свой, не отцовский дом приносил Александр Николаевич этих больших нарядных птиц. Сбегались соседи, удивлялись. Аленка, пытаясь поднять глухаря, спрашивала: "Папка-карапка, где ты орла убил?"

Второй прилет... третий... один за другим, и все разные: то шумные, с долгой возней в сучьях и покряхтыванием, то далекие, легкие, как посадка рябчика. Много налетело глухарей на ток.

Похолодало, застыли капли на планке ружья, черная веточка льда перекинулась через лужу. Смолкли певчие дрозды. Остался один певец. Как палочка, торчит он на самой макушке ели и никак не может отказаться от радости бросать в притихший лес звучные посвисты. Наверху, с хвойных вершинок, не ушел еще красноватый солнечный свет. Внизу уже давно зябкие, жутковатые сумерки. Дрозд оборвал последнее сочное колено и юркнул в уютную черноту еловых лап. Там у него, верно, гнездо, дом.

Первая звезда зажглась очень высоко над головой, вторая проглянула сквозь голые сучья березы. Третья села на еловую лапу. Пришлось пошевелить головой, чтобы она вернулась в сумеречное небо. Лес уснул. Ночевка была приготовлена на сухом бугорке у старой ели. Здесь по веснам жег ночной костер еще отец Локтева. Вспыхнула спичка, легкое пламя, лизнув бересту, разбежалось по сухим еловым прутикам. Придвинулась и стеной встала у огня ночь. В световом круге остались ружье на обрубленном суку, раскрытый рюкзак и брошенный на мох топор. Локтев сел на низкую постель из еловых лап.

Он один в лесу у старого кострища. Упал в огонь котелок, совсем так, как получилось тогда, давно, у Юрки. А Юрка где?..

Тоненько запела палочка, брошенная в угли.

На том корне любил сидеть Женя. Он мурлыкал флотские песни и всегда клал в трубку несколько еловых иголочек, чтобы пахло лесом, а сверху, обжигаясь, пристраивал уголек.

Наверное, закарпатские девушки и в эту весну положили венок из брендух - первых цветов - на его солдатскую могилу.

Гаснет костер.

Гриша любил слушать тишину и не сердился, а смеялся, если охота была неудачной. У песчаного берега, где шипят на морском ветру сосны, рыбаки, не задерживаясь, обходят осыпавшийся холмик.

У Володи всегда были с собой конфеты. Он любил мятные - они хорошо холодят рот, сухой после бессонной ночи.

Он жив, но не знает больше весны. Если жена или дочь подкатят кресло к окну, он может увидеть только, как тает городской грязный снег.

Совсем темно стало, подкинуть, что ли, сушняка?

Ярче, огонь! Слишком много теней у маленького глухариного костра.

Оглушительно, возвещая полночь, затрубили на мшарине журавли.

Локтев долго не мог уснуть. Спине было жарко от огня, со стынущих коленей упрямо сползла куртка. Разбудил тревожный запах паленой шерсти. У самой щеки, на воротнике, тлела искра.

Часы показали, что спал он всего десять минут, но времени на сон больше не было. Кружка горячего чая уняла зябкую дрожь. Локтев встал, открыл ружье, проверил патроны и залил из котелка костер. Горячий пар шумно запрыгал над углями, и сразу стало совершенно темно. Протянув руку, охотник двинулся вперед. Гляди в небо, он по узкой светлине среди древесных вершин нашел просеку и, часто оступаясь, побрел к току.

Лес спал. Тьма и тишина берегли отдых в короткую весеннюю ночь. Слышно было, как в лужах от каждого шага поднимались и лопались пузыри. Треск сухой ветки под сапогом казался страшно громким, его, наверное, слышали все, кто должен сейчас спать, - мыши в этой куче хвороста, глухари и даже журавли на дальнем болоте.

Впереди показалось белое пятнышко. Это платок, привязанный с вечера на середине просеки к ольховому прутику. Теперь пятьдесят шагов в сторону - и место вечернего подслуха: знакомый выворот и охапка еловых лап.

Но присесть не пришлось. Почудилось, что далеко, за черной стеной леса, поет глухарь. Локтев открыл рот и так внимательно слушал, что задохнулся, Да, так рано и - поет.

Торопиться нет смысла. Можно спокойно идти под песню. Все равно в такой темноте ничего не увидишь.

Еще раз протрубили за вырубкой журавли, и оттуда потянул вальдшнеп. Невидимый, он громко цыкнул над головой охотника и, затихая, пошел дальше.

Все ближе и ближе звучала песня глухаря, простая и такая необыкновенная. Локтев мягко шагал в такт песне. Останавливаясь, каждый раз слышал ее звонко-шипящее окончание. Песня слышалась с разных сторон,- значит, подскочил слишком близко, и глухарь над головой.

Локтев осторожно - по одному шагу на глухую песню стал отступать. Вот уже видна верхушка сосны, нечеткая в мутном небе. Песня звучит громко, слышен даже шорох перьев, а самого певца не видно.

Шаг в сторону, еще шаг и еще. Полный круг. Ничего не видно в темной хвое.

Локтев положил ружье на сухой мох, лег рядом на спину, слушал и смотрел. Неподалеку что-то треснуло, и глухарь смолк.

"Наверное, лоси прошли, подшумели глухаря, - подумал Локтев, - теперь долго придется ждать. А может, и совсем не запоет".

Лес просыпался. Дятлы барабанили зорю на дуплистых вершинах. Нескончаемо звенели зяблики. Вкрадчиво и неожиданно первый раз сказала песню кукушка. Через весь лес перекликались певчие Дрозды.

"Оок! Оок! Оок!" - закричала где-то близко в болоте глухарка. - Оок! Оок! Оок! И глухарь сразу ответил - заточил яро, как раньше, песню за песней. Локтев сел, наклонился в одну сторону, в другую. Вот он, большой коричневокрылый петух, сидит почти на самой вершине, сверкает белым пятном подкрылья, яростно треся зеленой шеей.

Выстрел грубо, но ненадолго оборвал птичьи разговоры в лесу. Когда Локтев подошел к болоту, солнце сквозило между рыжими стволами сосен. Туман расстилался по мшарине, и там, невидимые гремели крыльями, щелкали и точили глухари, сливая голоса в единую неумолчную песню.

- Замечательный ток! - радостно и почему-то вслух сказал Локтев и тут же подивился слабости и никчемности голоса.

Но радость и неожиданное ощущение счастья не уходили. Захотелось рассказать Алексею, какой большой ток собрался на боровине. Локтев поправил на плечах тяжелый мешок и зашагал вниз по ручью, чтобы прямиком выйти в поле.

Быстрая, играющая слепящими бликами вода разлилась по всей пойме и продолжала прибывать, обламывая с затопленных ивовых кустов пластиночки льда, пристывшие за ночь. Тонкий нескончаемый звон стоял над ручьем.

Все было прекрасным в это прозрачное весеннее утро. Кулик-перевозчик, потряхивая крыльями, словно танцуя, перелетал с берега на берег. В заводине близко подпустил кряковый селезень. Он бойко взлетел, подняв водяную пыль, и маленькая радуга заиграла там, откуда вспорхнула нарядная птица.

Облачко синей перелески лежало на полянке у ног белоствольных берез. Откуда-то появился заяц: заметив человека, он неохотно допрыгал до синего облачка и прилег среди цветов. Локтев улыбнулся забавной мысли, что заяц выйдет из них голубым.

Седое от инея поле отсвечивало солнце тысячами светлых искр. У опушки, то яростно чуфыкая, то воркуя, как голубь, токовал тетерев.

Много раз видел Локтев полую воду, селезней в брачном пере и поющих косачей, но сегодня удивился всему этому по-иному, на душе стало радостно. Захотелось к людям. Локтев уже почти бежал по дорожке над откосом, желтым от веселых глазков мать-и-мачехи.

Над домиком лесника неподвижно утвердился столбик прозрачного дыма: Катя печку топит. Самовар уже, верно, готов; шумит, на солнце поблескивает. В избе свежим хлебом пахнет. Сядем сейчас с Алешей за стол...

А что, может быть, и мне тут рядом скворечник поставить? Или лучше опять для других строить?

Из синего-синего неба, прямо от перистого облачка, донеслись странные голоса - не жалоба, не разговор, не песня, а словно призыв: "К нам! К нам!"

Гуси летят! Гнутая цепочка больших птиц плывет, не торопясь. Дымок над домиком друга, пониже, в долине, дымки над другими домами, а дальше еще долины, и еще дымки и еще...

И в каждом доме, и здесь, и там, куда полетели гуси, на берегах лесных речушек, и в тундре, и на берегу студеного моря скажут тебе:

- Здравствуй! Заходи. Как раз к чаю. Вроде я тебя где-то видел...

Доброе утро, родная земля!

А. Ливеровский

"Охота и охотничье хозяйство № 11 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100