Калининградский охотничий клуб


Исповедь


Прошел год с тех пор, как я гостил у своего фронтового друга, охотился в благодатных Ветлужских лесах. Я все время вспоминал лесное и озерное раздолье: глухой шум сухих сосновых боров, сумрачность таинственных ельников, светлые искрящиеся березняки, земляничные и брусничные поляны. Встают в памяти шумные взлеты глухариных выводков, оглушающие взрывы иссиня-черных взматеревших тетеревов и долго падающие ссеченные листья березок, сбитые сильными крыльями.

ИсповедьКаждый год я бываю в полюбившемся мне лесном краю. В эту осень опять еду к Федору Лукичу. К такой поездке всегда готовишься заранее. Готовишься, а мысли уже там...

Семья Федора Лукича живет в одном большом доме-пятистенке. Живет честно, дружно, с уверенностью в будущем. В семье пять человек: Федор Лукич с женой Лукерьей Андреевной, их сын Алексей с женой Валентиной и совсем маленький, всеобщий любимец Олежка. Как хорошо оказаться в такой дружной крепкой семье, где доверие и уважение возведены в ранг всей жизни!

Я возвращался домой с покупками в бодром расположении духа, предвкушая радость скорой встречи с друзьями. Дома меня ждала телеграмма. В ней говорилось: "Папа тяжело ранен лежит больнице Алексей". У меня зарябило в глазах. Только трижды прочитав текст, я смог уяснить - ранен Федор Лукич!.. И не просто ранен, а тяжело. Ранен человек, прошедший пекло Отечественной войны, на которой был ранен трижды, и все-таки остался жив. "Что же случилось?" - задавал я себе вопрос и не находил ответа. А ответ должен быть, он есть там... у Лукича. Надо ехать как можно скорее, может, ему нужна моя помощь, я обязан ему жизнью: это он спас меня в огненном 1942 году. Не раздеваясь, я поехал на вокзал за билетом.

...Сидя в вагоне, я глядел на знакомые пейзажи и впервые за много лет не испытывал радости, наоборот, давило щемящее чувство беды. Что же произошло? Неужели Лукич, как и несколько лет назад, напоролся на разъяренного лося в период гона? А может быть, на кабана-секача или медведя? Другое мне и в голову не могло прийти...

Пересел с поезда на автобус, который наконец-то привез меня в поселок, где находилась новая больница (в ней, по моим предположениям, должен был быть Федор Лукич). Взбежав по ступенькам и открыв дверь приемного отделения, я неожиданно столкнулся с Алексеем. Мы крепко обнялись.

- Как отец?

- Кризис миновал.

- Расскажи, что случилось.

- Хорошо, только коротко. Через десять минут пойдем к нему. Сейчас нельзя - врачи делают обход. Суть дела такова: стрелял браконьер, отец застал его на месте преступления - за разделкой туши лося. Заметив отца, он побежал, отец - за ним. Браконьер решил его пугнуть и выстрелил в сторону от отца под углом 25 градусов (так установила экспертиза). Пуля дважды сделала рикошет: от березы, затем от осины, прошла по правому боку отца, сломала ребро, порвала ткани мышц и вошла в рядом стоявшую сосну, откуда ее и извлекли. Рана не опасна, но отец потерял много крови и двое суток был совсем плох. После переливания крови ему стало легче.

- А браконьера задержали?

- Надобности не было, он сам и притащил отца в больницу. Крикнув врачам: "Спасите Лукича! Он ранен!", повалился без чувств. Он буквально запалился, таща отца на себе более восьми километров. При этом спешил, понимая, что от него зависела жизнь раненого. Хорошо, что он перевязал отца, разорвав рубашку и пиджак, туго прижал повязку своим ремнем и ремнем с ружья. Это очень помогло.

- А кто же он, этот браконьер?

- Федор Зернов. Друг отца с детства. С его сыном и я дружил до армии. Он сейчас служит в Ленинграде, капитан. Еще вот что: у отца оказалась редкая группа крови, а ему нужно было делать срочное переливание. Один донор сразу нашелся, Николай Светлов с лесозаготовок. Моя и Валина кровь не подходят. Об этом тут же, в больнице, узнал Зернов. Поднял такой шум... Сам еле держится, а кричит, требует: "Берите кровь у меня, всю!" Ему объясняют, что его кровь может не подойдет, а он свое: "Как не подойдет! Мы с детства дружим, едим и пьем одно и то же, у нас и кровь должна быть одинаковой". И, представьте себе... кровь оказалась той же группы. А когда у него ее брали, он все время просил: "Возьмите больше, если Лукича не спасете, и мне жизни нет". Вот такие дела, - Алеша помолчал, затем продолжал:

- А когда пришли к Зернову следователь и участковый милиционер, он подробно обо всем рассказал, ничего не скрыл. Они взяли его с собой. Три дня шло следствие. Экспертиза на месте преступления подтвердила показания Зернова. Дело следствием закончено и передано в суд.

Надев халаты, мы вошли в палату. Лукич лежал на спине. Увидев нас, он улыбнулся и протянул руки мне навстречу. Немного успокоившись после взаимных приветствий, Федор Лукич сказал:

- Видишь, как на фронте. Какая нелепость! - он смолк, потом улыбнулся и с каким-то озорством закончил: -Живем, Сергеич! И будем жить! - Он слегка поморщился, затем обратился к Алексею:

- А Федора освободили из-под стражи?

- Освободили. Дома, ждет суда.

- Ведь вот, дурья голова, могут и засудить его, лопуха! - с горечью произнес Лукич и, обернувшись ко мне, добавил:

- Это я просил прокурора не держать его под стражей. Никуда он не сбежит. Дома хозяйство. Жена его, Варя, болеет. Ей не справиться одной. Значит, все-таки отпустили. Хорошо... Прокурор понял меня и суть дела.

- Ты как будто его оправдываешь. Но ведь он браконьер и в тебя стрелял.

- Да я бы его, лопуха, и не судил. Знаю его. Какой он, к черту, браконьер. А стрелял не в меня, а так, со страху. Он сам больше испугался, чем меня хотел напугать.

...Через три недели Федора Лукича выписали из больницы. Чувствовал он себя хорошо, рана заживала и, как сказал хирург, дело теперь за временем.

С тех пор прошло четыре года. Два года подряд я приезжал к Лукичу со своей семьей. Мы отдыхали, собирали грибы, ягоды, ловили рыбу, охотились. Последние два года мне не пришлось даже навестить его, но мы регулярно переписывались. И вот я опять еду в эти лесные края, к этим милым гостеприимным людям. Опять те же знакомые места, те же пересадки, а на последней остановке - Алексей с лошадью.

Нас ждали. Неописуема радость встречи. Только успел разобрать вещи и умыться, как Андреевна и Лукич уже приглашают к столу.

После обеда мы с Федором вышли на крыльцо, сели, закурили, и я спросил его:

- А какова судьба того Зернова?

- Он здесь. Работает простым рабочим в охотхозяйстве. На хорошем счету. Ему ведь тогда три года дали, но он отсидел два, попал под амнистию и хорошо работал. Каждую неделю у нас бывает. Вчера только был.

- А как ты-то к нему относишься?

- Как обычно. Мы много говорили с ним, когда он вернулся. Не все его проделки я знал. Браконьерил он крепко и ловко - ни разу не попался. Я на него случайно наткнулся: через его обход шел в охотхозяйство.

- Так значит он не такой уж "лопух", как ты говорил?

- Свое мнение я не изменю, "лопух" и есть "лопух", то есть был "лопух".

- А теперь?

- А теперь? Да что тебе сказать. Вот он приедет во вторник, - поговоришь с ним сам. Я ему о тебе много рассказывал. Два дня назад приезжал ко мне начальник охотхозяйства, советовался, хочет Зернова перевести в егеря.

- И что же ты ему посоветовал? - с интересом спросил я.

- Перевести в егеря! - со смехом ответил Лукич, потом, посерьезнев, пояснил:

- Видишь ли, Зернова я знаю с детства. Он воевал, много пережил после того случая. В нем окончательно порвалась браконьерская жилка. На природу он теперь смотрит другими глазами. Уверен - лучше егеря не подберешь. Угодья знает, как свой двор. Знает все повадки зверей и птиц. Стрелок отличный. А работает - себя не щадит.

Честно сказать, в том, что раньше он браконьерничал, я виноват как лесник, как коммунист, как его товарищ. Был бы повнимательнее, и не было бы ничего... Ну, хватит о нем. У меня есть предложение: поохотиться на лося. Вот приедет на лошади Зернов, поговорим с ним, да и начальник хозяйства, бывший полковник, рад тебе будет.

Зернов Федор Алексеевич приехал во вторник, под вечер, когда мы перекладывали грибы из бочки в эмалированную кастрюлю.

- Вот и тезка приехал! - воскликнул Лукич, подмигнул мне и пошел встречать гостя. Я тоже вышел во двор. По тому, как тепло они поздоровались и участливо расспрашивали друг друга о делах, семье, новостях, я понял - доверие у них друг к другу искреннее и задушевное.

Федор Алексеевич был крепкий мужчина, немного выше среднего роста, сухощавый, широкий в плечах, одногодок Лукича. Одет он был в дубленый полушубок, суконные брюки, заправленные в кирзовые сапоги, на голове - армейская шапка. Движения неторопливые, уверенные, во всем чувствовалась большая физическая сила. Меня поразили его глаза: спокойные, не затуманенные возрастом, с голубизной до синевы.

Лукич представил меня. Мы протянули друг другу руки. Я почувствовал его широкую и грубоватую, как у всех физически работающих людей, руку. Он как-то мягко улыбнулся, показав ровные и крепкие зубы.

- Пойдемте в избу, - пригласил Лукич. За столом шел обычный разговор о лесе и урожае, о международной обстановке и домашних делах. Наблюдая со стороны, можно было с полной уверенностью сказать - беседуют два давних задушевных друга.

- Вот что, Алексеич, - обратился Лукич к Зернову, - когда отстрел лосей будете вести?

- Планируем в пятницу, субботу и воскресенье. Все готово, только в цехе разделки немного осталось доделать.

- Сергеич может принять участие в отстреле? Стрелок он хороший. Ружье надежное. Как?

Зернов ответил не сразу:

- Лосей-то добывали? - обратился он ко мне.

- Приходилось.

- Я не решаю. Пойдем к Ивану Андреевичу, начальнику хозяйства, он и решит. Посмотрите пока наше хозяйство, охотовед у нас мужик отменный, с ним поговорите.

Я обрадовался. Увижу новые места, узнаю людей, познакомлюсь с ведением дел в хозяйстве и, если повезет, приму участие в отстреле лосей...

Через два часа мы тронулись в путь. По дороге Зернов рассказывал о работе в хозяйстве и биотехнических мероприятиях, о борьбе с волками и браконьерами, о зверях и птицах, населяющих угодья, и мы как-то незаметно проехали пятнадцать километров.

Дом Зернова стоял крайним на улице. Перед домом аккуратный полисадник, в котором кусты крыжовника и смородины, клумбы с цветами. За воротами, ведущими во двор и дальше к огороду,- хлева. По всему было видно, что здесь живет крепкий хозяин и следит за своим подворьем.

Нас встретила хозяйка Варвара Петровна, небольшого роста, полненькая, с ямочками на щеках, аккуратно одетая. В доме было чисто, ничего лишнего, все только необходимое, но чувствовалось - живут тут в достатке.

- Все хорошо,- говорила Варвара Петровна, - да только сердечко все больше и больше тревожит. Раньше-то я в охотхозяйстве за кроликами ухаживала, потом за чернобурками. Силы были, интересная работа. Теперь техничкой до пенсии дорабатываю.

- Ничего, мать. Все будет хорошо, - мягко прервал ее Федор Алексеевич. - Постели гостю, покушаем и спать, завтра рано вставать.

Мое участие в отстреле лосей решилось неожиданно легко и просто: утром познакомился с Иваном Андреевичем, полковником в отставке, и он, узнав, кто я, дал согласие. Затем он пригласил охотоведа Петра Захаровича и попросил его проинструктировать меня. Охотовед, еще совсем молодой человек, коротко, но очень толково объяснил некоторые особенности местности и самого процесса охоты. Затем, осмотрев мое ружье, патроны, спросил:

-На какой дистанции пристреливалось ружье пулями?

- На пятьдесят метров.

- Вполне нормально. В пятницу к пяти часам сюда. Сбор здесь.

Варвара Петровна ждала нас. В ожидании Федора Алексеевича я помог хозяйке: принес воды, дров, накормил кроликов и кур, отнес корове пойло и дал сена. Вскоре пришел Зернов. Он принес десятка полтора апельсинов, которые привезли в магазин хозяйства. Вручая жене покупку, сказал:

- Кушай, поправляйся, тебе они, ой как нужны.

Подняв крышки с ведер и увидев, что они полные, Федор Алексеевич вопросительно посмотрел на жену.

- Варюша! Я же просил тебя не делать этого. Тебе же нельзя.

- Да это наш гость, - улыбаясь, ответила она.

- Как! И... всех накормил?

- Знакомое дело, - сказал я, - и прошу вас завтра предоставить мне все хлопоты по хозяйству.

- Спасибо. А не затруднит это вас?

- Нисколько. Без занятий скучно, а возиться с животными я люблю и вам немного помогу.

Варвара Петровна заулыбалась, а он сердечно поблагодарил меня.

Вечером я сел заполнить дневник и, увлекшись записями, не обратил внимания на то, что Варвара Петровна несколько раз проходила мимо. Только когда она остановилась недалеко от меня, я поднял глаза и увидел ее встревоженное лицо.

- Что случилось, Варвара Петровна?

- Сергеич! - порывисто сказала она. - Вы не о Федоре пишите? - она прижала руки к груди.

- Нет, Петровна! Я записываю в дневник увиденное за день.

- А что пишите-то?

- Пишу обо всем, что заинтересовало. Пишу и о вас с Федором Алексеевичем. Как познакомился с вами, что вы хорошие люди. Варвара Петровна вздохнула облегченно и села на стул.

- Вы только плохое-то о Федоре не пишите. Нет у него плохого. Нет! Старое бередить не надо. Он и так много пережил. Я ведь сейчас живу и не нарадуюсь. Он честно работает, себя не жалеет. А меня-то как бережет, сами видели.

После разговора со мной Варвара Петровна успокоилась, стала общительнее, поведала о своей жизни. Ее рассказ пролил некоторый свет на Зернова как на человека.

Охота на лосей прошла успешно, чему способствовали отличная организация, знание местности, повадок и переходов зверей, доставка туш в цех разделки, а главное - каждый охотник четко знал, что надо делать. Повезло и мне - взял двух лосей. Это было отмечено: в нагрузку к доле мне дали рога и традиционную печень. За два дня отстрела коллектив выполнил намеченный план.

Когда я вернулся из охотхозяйства, Варвара Петровна уже была дома. Я помог ей управиться с домашними делами и попросил разрешения по своему рецепту самому приготовить печень. Для этого требовалось молоко, сметана, лук, соль и перец. Все это в доме было. Хозяйка мне помогала. Дело у нас спорилось, кушанье было готово, а Федора Алексеевича все не было. Наконец он пришел, извинился за задержку - возили мясо в холодильник. Удостоверившись, что в хозяйстве порядок, благодарно пожал мне руку, и мы сели за стол.

Когда поели, вышли во двор, закурили, Федор Алексеевич сказал:

- На завтра я отпросился. Утром схожу, возьму лошадь и поедем к Лукичу. Небось там заждались нас.

- Спасибо вам, Федор Алексеевич, за чудесную охоту, за гостеприимство.

- Рад, что вам понравилось. И рад, что с вами познакомился. Пойдемте в избу, почитаем газеты.

Просмотрев газету, я взял дневник и стал делать записи. Зернов читал, затем, отложив "Сельскую жизнь", смотрел, как я пишу. Потом снова взял газету и снова ее положил. Посидел, встал, взяв папиросу, вышел на крыльцо.

Кончив писать, я положил дневник в сумку. Вошел Федор Алексеевич. Сел напротив. Я посмотрел ему в глаза.

- Федор Алексеевич, - сказал я, - говорите, вам ведь что-то от меня нужно.

С минуту он молчал, потом тихо спросил:

- Вы можете меня выслушать? Знаете, как... как в старину на исповеди. Только не перебивайте, дайте мне высказаться до конца. Хорошо?

- Хорошо. Говорите. Я буду внимательно слушать.

- Пусть вас не удивляет то, что я вам расскажу. Я давно ношу в себе боль и страдание и не могу в них признаться даже своему лучшему другу - Лукичу. А все потому, что не в состоянии побороть свой стыд и слабость, или трусость, как хотите, так и называйте. Вчера я понял, если не выскажусь, не будет мне покоя, так и останусь с камнем на душе. Кругом все меняется, люди живут с открытой душой, делают большие и нужные дела, смеются, радуются, а я... Проклятое прошлое давит, гнетет. Хотя я и рвусь, стараюсь, работаю изо всех сил, а радости нет. Вспомню, что я не чист, руки опускаются. Вы знаете мое недавнее прошлое?

- Только случай с Лукичом и все.

- Это уже финал. А до этого много я пакостей наделал, - он на секунду смолк, задумался, затем, тряхнув головой, продолжал:

- Слушайте и судите меня самым строгим судом совести. Мне это надо. Легче будет. Верю - вы правильно поймете и ваше мнение будет тем наказанием, которое я честно отработаю. Как хочется быть таким же незапятнанным, как Лукич или Иван Андреевич! Ведь я каждый день встречаюсь с этими людьми. А наш охотовед Петр Захарович, он как чистый родник, весь светится насквозь. Что-нибудь спросит и так посмотрит, как безгрешное дитё, ну прямо душу вынимает. Сколько раз хотел ему открыться, и все не решался. Думаю - отпугну, замкнется, заскорузнет парень. Скажет - доверял, а он вон каким оказался. Боялся, молод он, не поймет меня. А вы жизнь прожили не меньше моей, да и Лукич много говорил о вас хорошего. И вот я решил: судьей моим будете вы!

А вы слушаете и, наверное, думаете: чего тут говорить - ну убил лося, Лукича ранил, за это отбыл наказание, сейчас-то ты многое, Федор, понял. Работаешь изо всех сил, тебя хвалят. Все это верно, да я-то уже не тот, я изменился, и мне нужно очиститься полностью. Мог я никому ничего и не рассказывать о себе, ведь никто ничего не знает, даже Лукич, но еще раз говорю: изменился я и носить в себе груз прошлой нечисти не могу. Хотите верьте, хотите нет - не могу и все...

Росли с Лукичем вместе. Друзья были - водой не разольешь! Так все и говорили: два Федора, где один, там и другой. Отцы наши тоже дружили. Когда мне исполнилось 15 лет, умер отец. И вот тут началось мое шатание. Через год у меня появился отчим. Хитрюга, скользкий такой. Прилип он к матери, а та не устояла - вышла за него замуж. Не нравился он мне: скуп и прижимист был. Только одно на уме - собрать копейку. Купит мне мать пальто, а он: "Мог бы Федор еще зиму проходить в старом, зря балуешь". Он все подсчитал: сколько корова может дать молока и сколько можно выручить денег; какой доход можно иметь с кур, кроликов и с огорода. При отце у нас мать деньгами распоряжалась, а теперь все у него было. Он матери деньги выдавал на неделю: на хлеб, сахар, чай и другое, остальные запирал в сундук.

Отчим много охотился: бил белок, куниц, лисиц, хорей, зайцев, волков, ловил горностаев. В заготпушнину сдавал мало, так только для видимости. К нему приезжал какой-то Денис Иванович из Москвы, которому он все продавал. Меня учил только одному: умей жить, умей крутиться, умей доставать, тогда и достаток будет. Я тоже охотился, добывал пушнину, и все шло в один котел - к нему. Он мне и матери говорил: "Федор растет, недалеко время женится, вот денежки тогда и пригодятся".

Как-то в ноябре он прибежал из лесу разгоряченный и сказал мне: "Пойдешь со мной, подсобишь, я дело большое сделал".

Взяли санки, в них он положил два ножа, топор, два мешка и пленку. Когда мы шли, я спросил его:

- Тять, чего из лесу на санках повезем?

- Придем - увидишь! Теперь мы с мясом, - со смешком ответил он.

- Неужели завалил лося?! - изумился я.

- Его-его! Хороший бычок!

- Так ведь за это могут и в тюрьму посадить! - испугался я.

- Посадят, если болтать будешь. А ежели у тебя голова, а не колода - все будет хорошо. Кто их считает. Они ничейные, дикие, мы и попользуемся.

Вот с этого, убитого моим отчимом лося и началось мое падение. Помог отчиму разделать тушу, привезти домой, спрятать. Ел мясо с удовольствием, и все думал, как ловко получилось. А может, и прав отчим - уметь надо...

В эту зиму мы с отчимом наделали ледянок штук сорок. Ловили горностаев, их собралось около брошенных лосиных потрохов порядочно. Да и отчим их прикармливал разными отходами. Посещали эти привады и лисы, и хорьки. Отчим накупил разных капканов. Куниц били с лайкой. К весне было полных два мешка шкурок. Отчим дал телеграмму Денису Ивановичу, и тот через неделю приехал за товаром. При мне они торговались за каждую шкурку. Денис Иванович платил в три, а то и в четыре раза дороже, чем в конторе заготпушнины. Но меня нисколько не тревожило, что отчим сбывает шкурки барыге, а не сдает государству. Проводив Дениса Ивановича, он выдал мне почти все деньги за мои шкурки. Часть денег он дал матери на обувь, одежду и харчи. Все как-то получилось быстро, ловко и ладно. А вечером довольный отчим впервые налил мне рюмку водки и разрешил выпить. Я первый раз пил, но выпил, закусил, и отчим налил мне еще. После второй рюмки я захмелел, хвалил отчима, мне он стал казаться героем. Мать тоже была рада, и я подумал: "В следующем сезоне я больше добуду - и тогда заживем!" Зажить не удалось, хотя мы с отчимом и готовились: накупили новых капканов, приобрели еще одну лайку, рыболовных сетей, но наступила весна 1941 года, а за ней грянула война. Отчима мобилизовали сразу. Он скис, осунулся, все охал, да ахал и, наказав матери и мне беречь припасы, уехал со всеми на фронт. Я, как и Лукич, стал работать в промхозе и все лелеял мечту: начнется сезон, и я не хуже отчима буду ловить и бить зверя. На выручку куплю новое ружье, одежду, обувь, и тогда заживу. Вот ведь какие думы были. Война, а я только о себе, о деньгах, и ничего другого. Как вспомню - противно, пакостно становится. Правда, и тогда во мне нет-нет, да и проскользнет мысль: "Нечисто все делаешь, Федя", а ее пересиливает другая: "Не добудешь - пропадет твой прибыток, кто считает в лесу зверя - никто, вот и бери, он ничейный, кто взял тот и хозяин". И я брал. Да не просто брал, а рвал. Присмотру в лесу никакого не было, пойдешь и следов, кроме своих, не встретишь. По первому снегу свалил и я лося. Часть перевез домой, часть оставил на приманку зверю. Наделал опять ледянок, расставил их и капканы и пошло дело. Всю зиму жил как одержимый: похудел, осунулся, надо было успевать и на работе и на охоте. За зиму наторкал целый мешок.

Ефремыч, заведующий конторой заготпушнины, не раз заходил к нам домой. Он знал, что я охотник хороший, и все ждал, когда сдам шкурки. А я тянул, искал адрес Дениса Ивановича в бумагах отчима и не находил. И вот как-то без меня Ефремыч зашел к матери и стал ей разъяснять, что шкурки - мягкое золото, что все пойдет на пользу Красной Армии, время тяжелое и ждать больше нельзя. Мать все ему и отдала. Он сказал, что расценит и сполна расплатится. Когда я узнал об этом, меня такая злость на мать взяла, что я в первый раз поругался с ней, а на Ефремыча затаил обиду. Потом, правда, одумался и то только после того, как Лукич пришел и спросил, сколько я сдал пушнины. Я ответил - всю. Он похвалил меня и сказал, что я настоящий друг. Он верил мне.

В августе 1942 года призвали в армию меня и Лукича. Так мы и начали служить вместе, проходили курс первой солдатской науки. А потом фронт, бои, ранения. Связь с другом потерял. Конец войны встретил в Будапеште. На груди два ордена и три медали. За войну много горя видел, познал и цену дружбы. Тянуло домой, в родные места. И вот, наконец, в 1946 году меня демобилизовали. Вернулся, радости через край. Дома, правда, хозяйство пришло в упадок, мать болела, но все это поправимо, ведь я жив и здоров, молод и полон энергии. Через месяц приехал и Федор Лукич. Вместе нас пригласили в лесничество и предложили работать лесниками. Дали ему обход и мне. Работал я, как положено. Начальство радовалось: лесники-фронтовики, дело знают, не подведут, где таких найти в трудное послевоенное время.

Работал, подправил хозяйство, купил телку, завел кур. Надеяться не на кого. Мать нездорова, отчим пропал без вести, пора было подумать о своей семье. С Федором Лукичом мы так и дружили.

Вместе ходили на посиделки и в клуб. Приметили двух подружек, Лушу и Варю. Они всегда держались вместе. Мне приглянулась Варя, Лукичу - Луша. Потом и поженились. Свадьбы играли в один день. Стали мы жить с Варей. Все было хорошо: дела спорились, хозяйство на ноги встало.

Свой обход я знал, как свой двор. Ходил, а сам высматривал, где держатся лоси, лисы, зайцы, куницы, горностаи, глухари, тетерева, рябчики. Разобрался, где и как можно ловить рыбу на реке и озерах. Там же нашел и норок. Пойду в обход, а сам обдумываю: где, когда, кого и сколько можно добыть. Стал готовиться: почистил все капканы, наделал вентерей, ловушек для белок, добыл пороху, дроби и капсюлей. В общем, к сезону был готов полностью. А тут в конце июля объявился знаете кто? Денис Иванович! Мне бы гнать его в шею, а я обрадовался: теперь есть кому сбывать товар.

Денис Иванович приехал под вечер. Встретили мы его хорошо. Изменился он, постарел, но стал еще жаднее и хитрее. Сели мы ужинать, а выпить у меня ничего не было. Сам я не очень-то балуюсь этим делом, да и Варя не одобряет. А он, как узнал, что у меня даже водки в доме нет, так и говорит прямо при Варе:

- Дурак ты и есть дурачина! Ведь у хорошего лесника на каждом сучке по пол-литру висит и деньжонками он не мается. Не умеешь жить. Ну, ничего, наладишь, дело пойдет. Кое-что подскажу, а там сам дойдешь, не маленький.

После ужина вышли на крыльцо покурить. Он мне и рассказал, что работал и работает снабженцем на каком-то кожевенном заводе. В войну тоже служил по снабжению. Сейчас разъезжает и договаривается с охотниками о закупке шкурок. Оплачивать будет, как и прежде, хорошо. Затем он стал меня наставлять:

- Тебе жить можно и получше. Только будь немного поумней. Возьми, к примеру, дрова всем нужны? Всем! Отпускаешь их ты. Вот и отпускай: кто даст пятерку - побольше, посуше и получше, а кто не даст - тому подальше, похуже и столько, сколько он выписал. Годок поучишь их, глядишь на следующий сами будут совать. А тебе-то какая разница - дать три куба или пять, кто проверяет-то? Или покос возьми...

Вот так он меня и наставлял, а я уши развесил и уже прикидывал, сколько, действительно, можно выручить. И ведь ни разу совесть не заговорила... Договорились, что он приедет в марте и заберет товар.

И с тех пор пошло. Четыре года жил я как одержимый. Каждый год заваливал по лосю, один раз даже - двоих. Мясо шло на привады, часть таскал домой. Пятьдесят капканов стояли весь сезон, около двадцати ледянок насторожил на горностая, двадцать плашек на белку. Еле успевал проверять их да обрабатывать шкурки. А еще охота с двумя лайками.

Бывало, Варя просит:

- Федь! Отдохнул бы немного. Ведь ты весь осунулся.

А я ей говорю:

- Ничего, Варюха! Потружусь еще сезон, а там видно будет.

Она и не знала, что все хорошие шкурки я сплавлял Денису Ивановичу, а которые похуже - в заготпушнину, где получал порох, дробь, капсюли и гильзы, Дениса Ивановича я всегда нагружал в ее отсутствие. Каждый год этот барыга увозил шкурки лис, куниц, белок, хорей, горностаев, норок. За четыре года я добыл пять рысей, которые тоже ушли к нему. Ну и хитрый же был, даже адреса своего не оставлял. Я понимал: "Сколько веревочке не виться, а конец будет". Да и Варя догадываться стала, что нечистым делом я занимаюсь. Начала меня уговаривать бросить все это. Андрюшке, сыну, пошел четвертый годик, о нем нужно было подумать. Да и людей я теперь как-то стыдился. Встретится, скажем, Ефим Волков, поздоровается, а мне так и кажется, что с укором, потому что за лишние бревна я с него тридцатку взял. Крикнет Валентина Фролова: "Федр Алексеевич, здравствуй! Как живешь?" - и засмеется, а мне кажется, что с ехидством, ведь я за десятку ей лучший покос отвел. И так почти со всеми. Хожу хмурый, себя корю, а бросить не решаюсь. Другой раз ругаю себя самым жестким образом, зарок даю - брошу, а как увижу: норка бултыхнулась с кочки в воду - опять за свое. Просто черт знает что со мной было! И вот однажды на политзанятиях (они проводились раз в две недели) лесничий сказал:

- Ходят слухи, что лесники нет-нет, да и шалят в своих обходах. Даже браконьерничают. Но я не верю в эти слухи. Знаю, что люди у нас надежные, почти все фронтовики и не позарятся на народное добро.

Лукич сидел рядом и, не выдержав, сказал громко:

- Правильно, что не верите слухам. Нет у нас этой пакости!

Я даже пригнулся от стыда.

Пришел домой. Сам не свой, Вот в трясину залез. Варя на стол собрала. Андрейка на руки лезет, а я как не от мира сего: во рту пересохло, сам будто пьяный, в голове гудит и как клином слова Лукича: "Нет у нас этой пакости".

Уложили мы спать Андрейку. И я Варе все рассказал. Умная она, поняла меня. Нет, не ругала. Но твердо сказала:

- Федя, все тут тебя как порядочного человека, так будь им и давай договоримся - не было худого, нет!

С тех пор и я почувствовал себя человеком. А через год смотрел на людей и ничего в них ко мне плохого не чувствовал. От взяток за дрова, покосы, стройматериалы всех отучил в это же лето. Сам повеселел, поздоровел, а Варя - солнышком сияет. Хорошо-то как!

Раньше бывало идешь в обход - и красоты земной не видишь. Лес как лес, ну там птицы поют, зверя увидишь, ну и что из того? А теперь я и на лес по-другому гляжу. Вижу, как он красив утром: солнце всходит, трава блестит в росе, воздух душистый, смолой попахивает, а кругом птичий хор, и как-то спокойно и хорошо делается на душе. Вот так я и жил, трудился.

Сынок Андрейка окончил среднюю школу. Он с Алешкой, сыном Лукича, вместе учился. Сын все время мечтал стать военным. Уехал в Ейск, там летное училище. Через четыре года Андрей закончил училище и приехал в отпуск. Гостил около месяца. Радости было! Да и как не радоваться: сын - лейтенант, летчик, статный. Все меня и Варю поздравляют. Хорошо! А когда я его провожал, на вокзале он мне сказал:

- Отец, ты всегда был для меня примером. Я не подведу тебя и нашу фамилию.

Я и обрадовался, и испугался. Его слова меня, как током, ударили. Но он не заметил - молод еще. Попрощались, и он уехал. Потом каждый год приезжал. Женился. Жена хорошая, музыку преподает, приветливая такая. У нас ей понравилось. А потом и внучка Оленька родилась.

Я с Варей так и жил. Работал хорошо: от людей почет, от начальства - уважение. Казалось, что еще надо, так нет, проклятая нажива задорма нет-нет, да и подмывала: лоси в твоем обходе не все считанные - бей, двух рысей наверняка можно взять, есть норки, куницы, лисы и другие звери. А сплавить найдешь кому. Вот какой я был сволочью...

Так и дожил до того случая с Лукичом.

А дело было так. В конце сентября шел я по своему обходу и все примечал. Дошел до старой вырубки, сел на пень, осматриваюсь. Вижу следы лосиные, помет, скусанные веточки - все свежее, недавно были здесь, утром. Передохнул и хотел закурить, а тут прямо из кустов осинника выходит лосенок - бычок-полуторогодка. Ох и хорош! Весь лоснится, нагулял жирку за лето. У меня и засосало под ложечкой. "Не упусти случай, Федор!" - говорю себе, бычок-то небольшой, управишься быстро, никто и знать не будет. Подпустил его шагов на двадцать и, надо же, рука не дрогнула, уложил с первого выстрела.

Стал разделывать. Только выпотрошил и осмотрелся, гляжу: снизу ко мне кто-то поднимается по взлобочку. Понял я, что и тот человек меня видит, чем я занимаюсь. Отбежал за дерево, смотрю, но из-за кустов не определю - кто это: одет в стеганку защитного цвета, на голове кроличья шапка. И вдруг вспомнил: так одевается наш охотовед Андрей Белов. Мать честная, вот это влип! "Ну, Федя, дай бой ноги",- говорю себе. Подхватив ружье, кинулся бежать. Слышу кричит: "Стой, стервец! Не уйдешь!"

Я бегу как угорелый, прыгаю через пни, колодины, обегаю кусты. Оглянулся, а он не отстает: "Ну, подожди, - думаю - пугну я тебя, пыл-то поубавишь". Вытащил из патронташа два пулевых патрона, зарядил ружье и соображаю: как он поравняется с опушкой, пущу одну пулю правее его, а другую - над головой. Пусть подумает: идти за мной или поопаситься. Стал он выходить на опушку, я взял от него справа и выстрелил. Вижу - упал. "Ага, - думаю, - сдрейфил!" Хотел уже уходить, только смотрю лежит-то он не так, как при испуге. Вот он чуть приподнял голову и уронил ее. Гляжу, во все глаза - лежит. Батюшки! Неужели пуля зацепила? Да ведь я стрелял-то в сторону. Вижу - чуть шевельнул рукой и опять замер. Не помню, как шел к нему. Помню только ноги были, как ватные. Подошел ближе и обмер: весь правый бок в крови, стеганка как ножом распорота, а сквозь вату кровь сочится. Кинулся я к нему, повернул на левый бок - ив глазах помутилось: Лукич!.. Как он попал сюда? Что же я наделал? Слышу, он застонал.

Трудно сейчас все вспомнить, Помню только, как рвал свое белье, как его перевязывал, стягивал ремнями. Кровь остановил и, взвалив на спину, понес в поселок. Тащил более восьми километров. Спешил, знал, что успею вовремя - спасу друга, задержусь - истечет кровью. Перед поселком уже в глазах красные круги пошли, силы стали покидать. Испугался, стал кричать, а голосу нет, И никого не видно. Тут Лукич очнулся. Смотрит на меня и ничего не понимает, только спросил: "Ты, Федя?"

Подполз я под него. Кое-как на спину взвалил. Сначала встал на четвереньки, а потом поднялся и пошел. Иду, дома рядом, а у меня все, как в тумане. Как нарочно - ни одного человека. И только уже около больницы встретил двух женщин, те и помогли. А как дотащили до крыльца больницы - увидел, что вышли две няни и врач, так больше ничего и не помню.

Очнулся от нашатыря. Спросил сестру о Лукиче, та ответила:

- Операцию сделали, кровь нужна ему, а такой, как у него, нету.

Я попросил, чтобы взяли у меня. Проверили - подошла. Тут уж я обрадовался: хоть этим помогу. Ну, а потом было следствие. Я ничего не скрывал. Эксперты выезжали на место вместе со мной. Затем суд. От защитника я отказался, чего меня защищать, и так все ясно. Осудили на три года. Отсидел два, попал под амнистию да и работал - себя не жалел. Там-то я только и понял, что такое свобода! Насмотрелся всякого. Лучше не вспоминать...

Вернулся домой. Варя, родная моя женушка, встретила без упреков, только уткнулась мне в грудь, плачет. Я тоже. Наревелись оба...

На второй день пошел на работу к Ивану Андреевичу. Все ему рассказал. Он понял меня, поверил, и вот с тех пор я и работаю у него.

Скажу о самом главном: теперь я и клока сена не подниму, даже если он будет лежать на дороге; простую шишку не вынесу из леса - она нужна там; полено не возьму без спроса - не я его пилил. Теперь у меня святое правило: труд честный и добросовестный! Только через свой труд получишь удовлетворение и вернешь расположение людей, а тем более у нас, где каждый друг друга знает как облупленного.

А наши люди! Я ни разу не услышал слова упрека, как вернулся. Будто ничего и не было. Боялся встречи с Лукичом, с его женой и сыном. Через неделю набрался храбрости и вместе с Варей отправился к ним...

Федор Алексеевич медленно встал, задумчиво посмотрел на меня, и в глазах его уже не было затаенной грусти, в них была твердость человека, который знает - зачем живет и для чего живет.

Я понял, что много ему говорить не надо, и коротко пожелал:

- Федор Алексеевич! Желаю вам быть таким, каким вы есть, и все будет, как вы хотите. А люди уже поняли все и доверяют вам...

Утром я поспешил к начальнику охот-хозяйства Ивану Андреевичу. Его и охотоведа я застал, когда они садились в двуколку, чтобы ехать на проверку заготовленных кормов для диких животных. Увидев меня, Петр Захарович попридержал лошадь, а Иван Андреевич озабоченно спросил меня:

- Что случилось, Сергеич? Отдышись!

- Боялся, что не застану вас! - воскликнул я и, чтобы не задерживать их, с ходу выпалил: - Иван Андреевич, пришел вас просить - назначьте Зернова егерем. Ошибки не будет. Я уверен!

Иван Андреевич и Петр Захарович заговорщицки переглянулись и рассмеялись:

- Ну, спасибо! Рад, что наши мнения совпадают. Мы только что решили поступить именно так.

Мы тепло попрощались, и я с легким сердцем пошел к Зерновым.

П. Осипов

"Охота и охотничье хозяйство № 11 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100