Калининградский охотничий клуб


Жуанка


Мой брат, ученик старшего класса гимназии, был охотником и завел себе собаку, щенка кофейно-пегого пойнтера, которого окрестил Жуаном. Друзья острили, говоря, что собаку следовало назвать Лепореллка, намекая на склонность брата к романам. В него были влюблены чуть не все знакомые девицы. Щенок родился в сентябре 1899 года, и ему не было четырех месяцев, когда я в первый раз увидел его дома в Твери, приехав на рождество из Риги, где учился в политехникуме. Щенок был прелестный, изящный, как мраморная статуэтка, с белоснежными и ярко-кофейными пятнами, очень живой, веселый, ловкий и умный. Брат много с ним возился, старался развить в нем интеллигентность, в чем и преуспел весьма. Весною, например, он водил щенка смотреть ледоход на Волге, для "впечатлений".

ЖуанкаИногда щенок сам удирал на улицу и, к нашему великому беспокойству, пропадал на некоторое время. Часто его приводил, позвонив в парадное, городовой, стоявший поблизости на посту, за что и получал полтину или даже целковый. Однажды я, возвращаясь домой, наблюдал такую картину: городовой не пускал Жуанку к дому, ловил, чтобы привести якобы найденного и получить надлежащую награду от хозяев.

Очень рано Жуанка показал мертвую стойку и проявил необычайное чутье. Стойку он делал по мухам, воробьям, голубям, совершенно замирая на ней. Кусочки хлеба, спрятанные в комнате, находил очень быстро. Если же прятали сыр, то сразу, войдя в комнату, "прихватывал", вел верхним чутьем и находил немедленно. Он легко привык не брать ничего без разрешения и имел несомненную склонность к анонсу, которую мы, к сожалению, не развивали.

Щенка порядочно-таки баловали: валялся, где хотел, на диванах, креслах и постелях, но это не было противно, так как он был чист, имел белоснежную шерсть. Вообще же надо сказать, что особенной дисциплинированностью и послушанием Жуанка не отличался, что осталось на всю жизнь и было его недостатком как полевой собаки при блестящих прочих данных: уме, чутье, силе, инстинкте и страсти охотника. Страсть к охоте у него была исключительная, можно сказать, что он жил для охоты. Никакие неблагоприятные условия не снижали нисколько его энергии. Он не боялся ни жары, по нескольку дней рыща по моховому болоту, ни холода, вопреки мнению, что гладкошерстный пес боится холода. Он лез осенью в ледяную воду за подбитой уткой и без конца мог плавать за нею по озеру. Плавать же он был великий мастер. Когда утка ныряла, он плыл на месте, глядя кругом и ожидая, где та вынырнет; затем бросался к ней и выгонял на берег. Мы ни разу не видели, чтобы Жуанка отказался от поиска или "чистил шпоры". Он скорее бы подох на месте, чем отказался от охоты, Его страсть к охоте была так велика, он был настолько охотник прежде всего, что мы шутили, будто он даже вонял порохом, что и было на самом деле.

Другой его страстью были суки. В окрестностях Щербова появилось много собак кофейно-пегой шерсти и складом под пойнтера. Он не знал соперников при своей необыкновенной ловкости, силе, проворстве, хитрости и смелости. Он при мне на обе лопатки укладывал здоровенного Томку, водолаза, раза в полтора больше себя и раза в два тяжелее. Помню, как однажды целая стая собак накинулась на молодого нашего ирландца Крака возле мельницы. Жуан, увидя издали, что Крак в беде, понесся ветром, ворвался в середину дерущихся и, рыча, но никого не кусая, остановился грозно, поднял заднюю лапу и пустил презрительную струю. Все тотчас разошлись - Крак был спасен. Бывало, он пропадал по неделе на собачьих свадьбах. Пропадал и зимою в лютую стужу. Возвращался худой, как скелет, весь израненный. В результате многочисленных приключений у него был перекушен хвост в двух местах: в одном шел вначале прямо, затем на переломе несколько в сторону, в другом - немного кверху. Кроме того, было разорвано одно ухо.

Относительно его экстерьера следует сказать, что при чрезвычайной типичности он был немного острошип для пойнтера и с несколько тяжеловатым прутом. Его мать, прелестная сучка, происходила от высокопородистых пойнтеров, вывезенных из Англии тверскими фабрикантами Морозовыми. Отец был, по-видимому, из той же семьи.

Забавно было видеть, как во время собачьей свадьбы Жуан спокойно лежал в сторонке, наблюдая, как два огромных пса (водолаз Том и страховидный, но добродушный Неро - смесь овчарки с сенбернаром, прозванный Баскервильской собакой), подрывались под нижний венец амбара, где в заключении томилась гончая сука винокура. Когда яма под бревном становилась достаточной, чтобы пролезть Жуанке, но была еще узка для Тома и Неро, Жуан нырял в нее, оставив в дураках рывших яму псов. То же самое он проделывал и при ловле полевых мышей: начинал с азартом рыть землю, увлекая Тома и Неро, когда же они бросались рыть, отходил в сторону, предоставляя им трудиться, сам же высматривал, где вылезет мышь, хватал ее и проглатывал, а большие псы продолжали работать. Таким он был хитрым и так умел притворяться.

Однажды Жуан налетел на железные вилы и сильно поранил плечо. Образовался нарыв. Пес захромал и стал постоянно скулить, а мы над ним причитали. Это продолжалось долго. Хотя рана стала заживать, Жуанка продолжал хромать и жаловаться. Однажды я иду по усадьбе и вдруг вижу в стороне бегущего Жуана, вовсе не хромающего. Я окликнул его. Как только он увидел меня, тотчас же захромал и принял жалкий вид.

Еще помню случай его хитрости и притворства. Мы были на охоте втроем: я, брат и наш приятель. У брата был сеттер, я и приятель ходили с Жуаном, с некоторого времени вообще' перешедшего в мое владение. Настало время возвращаться домой. Жуан не хотел и начал нас заманивать, притворяясь, что чует дичь, подводил и даже делал стойки. Когда же мы подходили, он спокойно бежал дальше. Поняв, что он обманывает, мы решили надуть его. Стали принимать настороженный вид, снимали с плеча ружья, щелкали курками, говоря ему: "Тише, шершь" и прочее. Он сбивался с ног, рыская и ничего не чуя, так как дичи никакой не было. Затем мы, закинув ружья за спину, кричали: "Обманули собачку, обманули!" Он очень обиделся, прекратил свою мистификацию и покорился необходимости идти домой.

Об охотничьих качествах Жуанки можно рассказать много и больше хорошего, чем худого. Стойка у него была мертвая. Если он в пяти шагах встал за кустом, так что вы не заметили, не было никакой возможности его отозвать. Бывало, кричишь, надрываешься и вдруг слышишь, как за кустом взлетают тетерева, поднявшись от крика. А затем из куста выползает сконфуженный Жуан. Это непозывистость была его крупнейшим недостатком. Никакая собака не находила столько дичи, но добрая часть ее поднималась за кустами и деревьями неожиданно для охотника, а все потому, что Жуан пропадал на стойке безнадежно. На открытых местах и в болоте по бекасам это не было страшно, так как очень-то далеко от охотника он не отходил, но в лесу было досадно пропускать столько дичи без обстрела. Поиск у него был прекрасный - зигзагом направо-налево перед идущим охотником, но как только он причуивал дичь, забывал про охотника: вел, тянул и становился на мертвой стойке, пока дичь не взлетала, не слыша зова охотника. Гонять взлетевшую дичь - не гонял никогда.

Когда дичь, особенно белые куропатки, бежали в траве и мху, Жуан долго вел их, затем вдруг срывался, делал галопом большую дугу и осторожно заходил навстречу бегущему выводку, который оказывался между собакой и охотником и должен был подняться. Забег этот он делал очень осторожно и никогда не "напарывался". Специалисты-охотники говорили мне, что описанный маневр не годится для хорошо дрессированной собаки, но это было умно и удобно.

Чутье у Жуанки было феноменальное. Искал он исключительно верхним чутьем, никогда не опуская носа к земле и не "ковыряясь" на следу дичи. Помню, как однажды он привел в изумление целую компанию охотников, шедших на тягу, когда возле усадьбы прихватил и повел через паханое поле, верхом, как по нитке. Оказалось, что за полем на опушке леса было токовище косачей, которых он зачуял по воздуху шагов за 200.

Я всегда брал Жуана на вальдшнепиную тягу. Он отлично знал, что эта птица летает вверху и искать надо не на земле, а слушать ее хорканье в небесах. Он выбирал сухую кочку, садился и слушал. Жуан слышал вальдшнепа задолго до его вылета на охотника. Тогда он привставал и глядел туда, откуда следовало ждать птицу. После выстрела бросался искать убитую или подраненную птицу, и можно было быть уверенным, что ни один даже легкий подранок не пропадет, как и убитый вальдшнеп, которого не так-то легко найти на земле в лесной чащобе в глубокие сумерки.

Его наклонность к анонсу, которую мы не развивали, сказывалась в том, что, если он замечал что-нибудь необычное, например корку хлеба на полу в коридоре, он не брал ее, а приходил и звал, докладывая. Однажды я сидел в комнате в конце дома, удаленной от кухни. Вдруг вбегает Жуан и зовет меня, воет, прыгает, волнуется. Я пошел и увидел в пустой кухне на столе разбитую пылающую лампу, которая упала с крюка.

Вспоминаю бесконечное количество анекдотов про Жуана и кое-что расскажу. Сделавшись взрослым, он приобрел довольно мрачный нрав, считался злым, но никого никогда не кусал, хотя явно иногда очень хотел бы этого. Курьезные отношения были у него с сеттером Краком, жившим у нас с самого малого щенячьего возраста. Крак вылизывал ему морду, жевал уши, а Жуан при этом свирепо рычал, на что Крак не обращал никакого внимания. В столрвой у нас стоял длинный диван, на одном конце которого 'было место Жуана, на другом - Крака. Бывало, Крак начинает подбираться к Жуанке, тот рычит, скалит зубы. Крак все же лезет, кладет на него лапу или голову. Жуан, захлебываясь от ярости, продолжает грозно рычать. Крак - нуль внимания. Дело кончается тем, что Крак целиком усаживается Жуану на бок и сидит на нем, поглядывая кругом. Жуан тяжело вздыхает и успокаивается, покорившись участи служить подушкой для Крака.

Один наш приятель в праздник повесил на елку много колец колбасы разной величины по числу имеющихся в доме собак и заготовил для каждой остроумное письмо. Он давал собакам колбасу, а затем читал письмо. Все собаки хватали "подарок" и тут же его съедали или убегали с ним, не дожидаясь чтения письма. Только Жуан, деликатно взяв свою колбасу, сел и, снисходительно виляя хвостом, терпеливо выслушал все письмо до конца. Только после этого ушел из залы на свое место, неся в зубах кольцо колбасы.

Как-то за обедом стали говорить об уме Жуана: "Он все понимает, только не говорит". И вдруг Жуанка подошел к моей матери и явственно произнес; "Мама". Я потом читал у Дурова про собаку, говорившую "мама".

Жуан жил у меня, а мой дом находился в версте от усадьбы брата. Когда вечером шел разговор, что завтра ехать на охоту, Жуан исчезал, отправлялся к брату, так как знал, что поедут оттуда, и боялся, чтобы его не забыли. Утром, когда с конного двора к крыльцу выезжала плетенка парой, на сиденье уже восседал Жуан. В городе, проходя мимо извозчиков, он подходил к ним, ставил лапу на подножку, вопросительно глядя, как бы спрашивая: "Поедем?"

На охоте в доме лесника, где мы всегда останавливались и ночевали, утром он подымал отчаянный вой и стаскивал с нас одеяла, чем приводил в восхищение нашего родственника, толстого веселого господина, который безумно при этом хохотал: не надо и будильника.

Когда приходилось ехать в вагоне поезда, Жуан всегда усаживался на маленький столик и всю дорогу глазел в окно. Однажды мы с братом и Жуаном вошли в купе 2-го класса. На диване спал незнакомый господин. Жуан, прежде чем лезть на столик, решил задобрить пассажира и облизал ему все лицо. Незнакомец проснулся и начал так ругаться, что брат, уводя Жуана, вынужден был сказать: "И охота тебе всякую пакость лизать, Жуаник!"

Упорство его было необычайно. Когда не хотели, чтобы он убегал на собачью свадьбу, его запирали в доме. Он принимался отчаянно выть. Тогда переводили в конюшню, но кучера протестовали, так как его вой не прекращался ни днем ни ночью. Наконец его привязывали далеко в огороде, и он, не умолкая, оглашал воем всю усадьбу дня три, пока не изводил всех. Не выдержав, его спускали, и он исчезал на некоторое время.

Аппетит его, как вообще у собак, был неизмеримый. Помню, как, не моргнув глазом, он уплел 24 котлеты, которые мы ему отдали, оставленные к нашему возвращению из гостей, где мы поужинали. Это не считая всего хлеба на столе.

Жулька был очень чистоплотен, никогда не гадил не только в доме или сенях, но даже вблизи дома. Помню случай по этому поводу. Мы уехали на целый день, оставив Жуана запертым в доме. Когда возвращались, услыхали отчаянный вой. На этот раз Жуан, как только открыли дверь, уселся около крыльца. В доме же не было ни малейших следов: несчастный пес терпел весь долгий день. Когда его, старого и больного, выносили во двор на матраце, он отчаянно пытался уползти подальше в кусты, чтобы не напачкать около дома.

Жуан терпеть не мог, чтобы с ним проделывали какие-либо шутки. Не было возможности заставить его дать лапу, к чему легко приучается любая собака. Он отворачивался, рычал, как будто хотел дать понять, чтобы отстали от него с этими глупостями, достойными разве какой-нибудь моськи. В летописи сельца Щербова даже был отмечен необъяснимый случай, когда Жуан дал все-таки лапу одному нашему гостю. Единственно, что ему нравилось,- это когда на него надевали пиджак, просунув в рукава его передние лапы и застегнув на спине пуговицы. Он прыгал в этом шутовском одеянии, резвился, не понимая, что это, пожалуй, унизительнее, чем давать лапу.

У него был свой, так называемый "обидный угол". Когда он обижался, а также во время грозы, которой боялся, всегда шел в комнату моей матери, утыкался носом в угол и так сидел подолгу.

Когда на двор выносили чашки с собачьей едой, чтобы она остывала, слетались вороны, от которых Жуан по своей инициативе оберегал еду. Как-то, уже на старости лет, пригретый солнышком, он заснул на посту. Я разбудил его: "Что же это ты? Проспал?" Надо было видеть, с каким ревом он бросился на ворону, подбиравшуюся к чашке.

С ним произошел однажды необыкновенный случай, который я не знаю, как объяснить. В усадьбу прибежала бешеная собака и покусала нескольких собак, в том числе и Жуана. Всех покусанных заперли и привязали. Все захворали и издохли. У Жуана же на месте укуса на груди образовалась большая опухоль с кулак величиною. Прошли все сроки, он не заболел, а опухоль исчезла. И он жил после этого еще несколько лет. Можно думать, что его организм смог локализировать яд. Такой опухоли от простого укуса быть не могло.

Жуанка умер на одиннадцатом году, оставив у всех, знавших его, память как о самой талантливой, умной, но с причудами собаке.

Н. Кропоткин

"Охота и охотничье хозяйство № 12 - 1988 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100