Калининградский охотничий клуб


Нет худа без добра


Мне и прежде, конечно, случалось бывать на тетеревином току, но тока эти было плохонькие: иногда всего лишь один петух воинственным кличем оглашал окрестности, тщетно призывая своих собратьев помериться с ним силами в честном мужском бою. И стыдно мне было потом вспоминать, что сразил я его не в открытом поединке, не бросившись на него, вытянув шею и хлопая крыльями, а, "страшась вступить с героем в бой", подкрался из-за кустов, "как тать презренный", и выстрелил в него, сам при этом не рискуя быть побитым и израненным.

тетеревиный токНо это были лишь лицемерные, "запоздалые сожаления". В те же минуты, в пылу охоты, мне все представлялось совсем иначе. Вот он - лесной житель, чувствующий себя дома среди этих кустов и кочек, зоркий, лихой, крылатый, когтистый; он хорошо выспался, уснув, как только отгорела вечерняя заря, и сейчас дух его бодр, тело его подвижно: любой подозрительный шорох - и он мелькнет, как черная молния, и разбойничий крик его раздастся уже за полкилометра. И вот я - горожанин, не выспавшийся, выбитый из сил, пока добирался до шалаша, споткнувшийся и зачерпнувший воду в сапог.., согнулся в три погибели, напрягаю зрение... не шелохнись, не поторопись... одно неверное движение - и насмарку все мытарства, вся бессонная ночь, а может быть, и вся весенняя охота... "Во что же я стрелял? Ведь это же была кочка. Кочка! Будь она проклята!"

Но в этот раз удача мне улыбнулась, и улыбка материализовалась в форме знакомства с человеком, который, не будучи охотником сам, любил оказывать благодеяния ближним своим и, на мое счастье, имел большие связи в организации, именуемой Главохота. Он кому-то позвонил, и вот уже все было улажено, меня уже ждали, и "хотя гарантии, конечно, нет", но... какая может быть гарантия, ведь даже когда в магазин идешь, и то не всегда есть гарантия... но если ничего не произойдет, если погода не испортится, то, говорят, ток нетронутый и петухов тридцать... Тридцать петухов! Да мыслимое ли дело, неужто я и вправду такое увижу?!

Перед отъездом надо было решить проблему: какое из трех имевшихся у меня ружей выбрать. Пятизарядный браунинг я отложил сразу. Нет, не сразу - какое-то время я крутил его в руках, вспоминая, как отец часто говаривал: "Первый раз поторопишься, второй - промахнешься, третий патрон иногда бывает очень даже нужен, а тут у тебя в запасе еще два. Особенно на утином перелете или на тяге... но штука капризная, если патрон плохо пригнан или, не дай бог, отсырел - конец, всю зорю можешь проковыряться, пока его вытащишь". Браунинг я отложил без колебаний, но остались еще два ружья: старая тулочка, которую я любил за прикладистость и с которой охотился последние годы, и зауэр - предмет восхищения и зависти всех моих друзей-охотников - легкий, изящный, не такой прикладистый, но зато с исключительным боем. Поначалу я отдал предпочтение тулочке: все-таки старый друг... Ho потом вспомнил, как несколько дней тому назад палил из нее по вальдшнепу - и недалеко было, и летел хорошо - он, по-моему, даже внимания на меня не обратил. Конечно, может быть, дело совсем не в ружье, а в стрелке, но... вот прошлой осенью, когда эта утка вылетела Шагах в пятнадцати и я вроде и не поторопился и прицелился хорошо, а она помахала мне крылышками как ни в чем не бывало - что же опять я виноват? Я отложил тулочку и взялся за зауэр - он тоже был не без греха: стволы почему-то туго вставляются в колодку - иногда приходится повозиться, прежде чем соберешь; антапок нет, не к чему прикрепить ремень, и приходится нести ружье до места охоты в руках или в чехле. И все-таки... со скольких же метров я тогда в этого глухаря стрелял, наверное, метров с шестидесяти, и он, как камень, свалился. Только неприкладистое оно какое-то...

С полчаса я крутил в руках то одно, то другое ружье: складывал их, раскладывал, прикладывал и, наконец, остановившись все-таки на зауэре, положил его в чехол и занялся подборкой патронов.

И вот уже Москва позади, и "Жигули", мои несутся по Ярославскому шоссе мимо недавно оттаявших полей, мимо светлых, еще не покрытых листвой перелесков, мимо Переславля, мимо Ростова; и вот уже, не доезжая Углича, поворот с шоссе на такую дорогу, по которой ни один здравомыслящий водитель ехать не рискнет, но собравшиеся около магазина лихие молодцы уверяют, что дорога страшна только с виду, что легковые машины здесь ездят все время. И вправду: первая, самая жуткая лужа уже позади, вторая уже не кажется такой страшной, дальше дорога выравнивается, третья лужа - совсем пустяк, но именно в ней-то я и застреваю. Бегу назад: "Ребята, выручайте!" - и вот уже меня вытолкнули, и "бутылка за мной", и, проехав еще километра два, я подруливаю ко второму от конца деревни дому, где, как мне было сказано, живет местный охотник и где меня должен встретить егерь, заботам которого я и препоручаюсь.

Хотя я и торопился, как мог, но все же припозднился и, очевидно, по этой причине встречен был довольно хмуро. Егерь - Николай Андреевич - сказал, что еще пять минут и он бы уехал к себе. Куда это "к себе" я не знал, плохо понимал, что будет происходить дальше, но вопросов решил не задавать, во всем положившись на судьбу. Спросил только, понадобится ли нам моя машина, на что Николай Андреевич, посмотрев в окно на "Жигули", проделавшие только что такой героический путь, процедил: "Эта что ль? Да на что же она может понадобиться? Девок катать?" - и стал прощаться с хозяевами. Наскоро посовав в рюкзак вещи, которые, по моим соображениям, мне могли понадобиться, я поспешил за ним и, выйдя на крыльцо, обнаружил, что с другой стороны дома стоит колёсный трактор, на который мы и водрузились.

Когда мы, выехав из Деревни, пересекли поле и въехали на лесную дорогу, нелепость моего вопроса по поводу возможности использования "Жигулей" стала очевидной. Даже трактор, вырывавший своими могучими колесами глубокую колею, с трудом продвигался вперед, время от времени по брюхо проваливаясь в ямы, заполненные водой и снегом. Да, снегом! Как это ни невероятно было бы себе представить в Москве, глядя на уже подсыхающие тротуары, или из окна автомобиля; любуясь березовыми перелесками, готовыми, кажется, вот-вот зазеленеть, - здесь, в густом еловом лесу, лежал глубокий, местами в полметра снег.

Радостное возбуждение, которое я испытывал, собираясь на охоту и выезжая из Москвы, схлынуло, и я сидел рядом с мрачно молчавшим егерем, чувствуя, что устал, голоден, что начинает болеть голова и что приезду моему никто не рад. Да и с какой стати! С какой стати этот Николай Андреевич, которому я свалился как снег на голову, нарушил, наверное, какие-то его планы, заставил себя ждать, должен был радоваться моему приезду. Напрасно пытался я себя уговорить, что все это не имеет значения, что усталость пройдет, что в кармане у меня пачка "тройчатки" и с головной болью мы справимся, что приближается миг, который я вожделел так давно (тридцать петухов!) - ничего не помогало: почему-то все-таки имело значение, что чужие люди мне не рады, петухи казались какой-то абстракцией, а в голове крутились обрывки мыслей, что я кому-то не позвонил и чего-то не доделал на работе. Чтобы нарушить молчание, я спросил, далеко ли нам ехать, и услышал в ответ, что шесть километров и что назад мне придется идти пешком, так как завтра чуть свет он уезжает на несколько дней в Мышкино на собрание егерьского коллектива.

Наконец мы подъехали к хутору, расположенному в углу леса и, как я потом выяснил, именуемому Угловка. Войдя в дом, мы были встречены хозяйкой - Евдокией Васильевной, которая сказала, что заждалась, что картошка сварена, самовар кипит, предложила мне раздеваться и отдыхать. Однако Николай Андреевич сразу же отклонил все эти предложения, пробурчав, что уже поздно, что начальство все сообщает в последний момент, что завтра на зорю со мной пойти не сможет, а потому нам следует немедля идти, чтобы, пока светло, он мог показать мне дорогу на ток.

- Да куда же он после такого пути пойдет-то? Часов десять ведь, наверное, ехал-то, - заохала Евдокия Васильевна.

- Ничего, для этого и приехал, - сказал Николай Андреевич все тем же сердитым тоном, но затем добавил уже более примирительно, что мол "охота пуще неволи" и еще более ободряющее: "идти тут недалеко, скоро вернемся".

Когда мы вышли из дома в начавшиеся уже сгущаться сумерки и, перейдя дорогу, по которой приехали, углубились в смешанный березово-осиновый лесок, настроение мое начало понемногу подниматься. Пахло талой землей, шумел лес, журчали ручейки, перекликались синички. Я сообразил, что уже много часов провел, почти не разгибаясь, то в автомобиле, то на тракторе, и сейчас получал удовольствие просто от того, что двигался, перешагивал через упавшее дерево, наклонялся, чтобы взглянуть на медуницу, пробивающуюся сквозь прошлогодний снег. Проводник мой, тоже оказавшись в родной стихии и убедившись, очевидно, что человек я тихий, ни на что особенно не претендующий, примирился с моим присутствием и стал более контактен. Дорогу он объяснял толково, показывая ориентиры, и на каждой развилке останавливался, чтобы я мог все хорошо запомнить и прочувствовать.

- Как на бугор подниметесь, так сразу по левой тропинке пойдете, на поле не сворачивайте, держитесь вот этой колеи. Я тут давеча на тракторе проезжал аж до самого Креста. А как на Крест выйдете - там уж рукой подать.

Когда мы, выйдя на перекресток дороги и просеки, именуемый Крестом, остановились перекурить, сердце мое заколотилось от знакомого надвигающегося звука: "хор, хор", и вальдшнеп спокойно и деловито пролетел над нашими головами.

- Что же ружье-то не взяли? Стрельнули бы. Или вы эту охоту не уважаете?

- Как же не уважаю! Очень уважаю. Поспешил вот и не взял.

- Ну вот, поспешил. То никак доехать не может, а то поспешил. Спешка знаете где нужна?..

Егерь разглагольствовал так, будто уже и забыл, как погнал меня из дома, не дав опомниться после дороги. Но я, как большинство интеллигентных людей, привыкший чувствовать себя в чем-нибудь да виноватым, рад был и этой его разговорчивости - все лучше, чем игра в молчанку.

От Креста мы прошли еще немного вперед и. затем резко повернули направо в густой ельник, который быстро поредел, и открылась большая вырубка, 'понижающаяся у края ельника и переходящая в болотину. Мы перешли ее и оказались в кустах, среди которых стояли одна к одной несколько невысоких елочек, образовавших естественное укрытие на границе между вырубкой и болотиной. Я раздвинул елочки и увидел, что они создают как бы шатер, внутри которого достаточно пространства для того, чтобы сидеть, держа наизготове ружье. Внутри укрытия лежал перевернутый вверх дном ящик, покрытый соломой.

- Ну вот и засидка, - сказал Николай Андреевич, - никакого шалаша не нужно.

- Да засидка удобная. Петухов-то сколько прилетает? - спросил я заискивающе.

- Да кто ж их знает, - ответил Николай Андреевич и, видимо, чтобы меня "ободрить", добавил: - Может, ни один не прилетит. У вас лицензия-то на сколько?

- На двух.

- Ну вот значит два и будет. Я в этом году еще ни разу не ходил. Некогда.

Это высказывание находилось в явном несоответствии с оборудованностью засидки, и, прочтя мои мысли, Николай Андреевич пояснил:

- Приезжал тут два дня назад один, из главка. Свел я его тоже сюда. Пару он взял, а сколько всего было, я и не спрашивал... Пошли назад, дорогу запоминайте.

Когда мы вернулись домой, то на столе стояла уже кастрюля с дымящейся картошкой, на тарелке были нарезаны соленые огурцы и селедка, шипел самовар... Я быстро вытащил из рюкзака бутылку "Российской" и батон колбасы, что было воспринято сдержанно, но благожелательно. Сели за стол.

"Лед тронулся" после первой стопки, но настоящая "оттепель" началась после второй: наконец-то растаяло и испарилось леденящее "вы", и я уже был просто Владимир, а он просто Андреич, и пошли лихие охотничьи истории, сопровождавшиеся такими эпитетами и оборотами, что едва ли какая-нибудь редакция согласилась бы их воспроизвести.

- Смотрю этот, прямо на меня прет. Я его как... он... аж через голову перелетел.

- Николай, ты бы не матерился все время при постороннем человеке.

- А что же он не русский что ль? Выпили еще.

- Да будут петухи, не сомневайся, куда им деваться. Я же тебя на самое лучшее место отвел. Найдешь засидку-то? Я бы тебя проводил, да мне с утречка пораньше надо на это собрание, туды его мать, в Мишкино. Ружье с собой возьму на всякий случай. Может, вечерком тоже сходим, посмотрим - как там что.

- А и верно, лучше бы проводил человека, - вмешалась Евдокия Васильевна, - Страшно ведь в лесу одному-то, не дай бог заблудится; что тебе это егерьское собрание далось - пьянка одна.

- Да полно, какая пьянка, где ты ее видала? На Руси отродясь никогда пьянки не было; это только в книгах пишут, клеветнических, верно, Владимир? А в лесу чего бояться, небось с ружьем идет-то. Если он, конечно, не поспешит и в спешке его не забудет. Как давеча. Это же надо - идем в лес, тут вальдшнепы кругом летают, а он оказывается поспешил и ружья не взял, ну и охотник.

- Да ты же сам его в лес погнал, передохнуть не дал; злющий такой был, мне аж за тебя стыдно стало - человек можно сказать в гости приехал, а ты...

- А что я? Я свою работу выполняю: смотрю смеркается уже, время поджимает, а он вялый какой-то - то ли сонный, то ли с перепою; ну я и подбодрил его малость. На тож и щука в пруду, чтобы карась не дремал.

- Да ты и верно, как щука.

- А заблудиться тут негде: дальше чем на сорок километров лес ни в одну сторону не тянется: иди по просеке, куда-нибудь да выйдешь? А в случае блудить начнешь - спроси: где, мол, тут хутор Угловка, адрес-то знаешь.

- Да кого же он в лесу спрашивать-то будет?

- Да хоть кого: хошь волка, хошь медведя - любой укажет.

- Хосподи, страсть-то какая. Да я бы в жизни ночью в лес не пошла.

- А ты и не ходи. Ляж на лежанку и лежи. И мне спокойнее будет, а то не дай бог какой медведь на тебя глаз положит, сраму-то потом не оберешься.

- Да будет тебе языком-то молоть. Лучше, правда, проводил бы человека, а собрание твое подождет.

- Да не могу я, говорят тебе, дело есть. Ты, Владимир, сколько здесь пробудешь-то?

- Да мне надо завтра уже назад двигаться. Ну, в крайнем случае, могу еще послезавтра утро прихватить.

- Вон оно что. Я думал ты на подольше приехал. Стоило в такую даль ради одного утра переть. Ну да это дело твое. Теперь дорогу знаешь, приезжай, когда захочешь. Там в бутылке-то осталось еще чего? Разливай, да и давай подремлем маленько.

Заснуть я, кажется, так и не смог - все боялся проспать - и, когда в начале третьего, быстро одевшись, вышел из дома и по уже знакомой дороге поднялся на бугор, то почувствовал полное блаженство. В голове моей, наскакивая друг на друга, проносились радостные мысли о том, как гостеприимны простые русские люди и как удачно все складывается, и как хорошо пахнет весенний лес. Я уверенно шагал по тропинке, подсвечивая фонариком, узнавал ориентиры, на которые мне указал вчера Андреич, и довольно быстро, как мне показалось, дойдя до такого теперь знакомого Креста, остановился. Ну вот почти уже и на месте. Можно минутку и постоять. До чего же хорошо! Боже мой, до чего же хорошо!

Ведь сколько раз все это уже пережито и тобой, и другими людьми; сколько раз прочувствовано, рассказано, описано. И тем не менее каждый раз - как будто впервые. Как будто впервые и специально для тебя стих и померк мир; тьма и безмолвие - только ручей булькает да иногда из леса доносятся какие-то звуки: словно во сне кто-то охает или стонет... и в тебе самом все смолкает; смолкает и прислушивается к чему-то; прислушивается и знает - пройдет еще несколько мгновений, и все вокруг начнет меняться: предутренний ветерок принесет зябкость, завибрирует, раздувая зорю; начнет светлеть, зеленеть, розоветь, распахиваться, расковываться, пищать, трещать, бормотать, чуфыкать, мелькать, вспархивать, перелетать, ломиться сквозь лесную чащу, тысячами движений, звуков, красок приветствуя наступление утра; и в каком бы настроении ты ни находился: был ли ты весел или подавлен, провел ли бессонную ночь или пробудился после крепкого сна, считал ли жизнь сплошным подарком или сплошным обманом - все равно все это подхватит, увлечет тебя, понесет в радостном движении навстречу новому дню.

Ну что вот Фауст. Все-то он мыкался, все не знал - в какой момент сказать: остановись, мгновенье! Сюда бы его: в эту ночь, на этот перекресток - нюхай, смотри, жди. Еще чуть-чуть - и тридцать петухов (это тебе не Гретхен с ее капризами) слетятся на поляну, чтобы помериться силами... тридцать петухов прекрасных... а с ними, глядишь еще, и дядька их... остановись, мгновенье!

Впрочем, стоять некогда, уже того и гляди начнет светать.

Я быстро пошел вперед, повернул направо, вошел в ельник, стал пробираться сквозь него, рассчитывая, что сейчас покажется вырубка, попал вместо этого в какой-то березняк, стал крутиться, понял, что заблудился, пошел куда-то почти наугад, неожиданно вышел на вырубку совсем с другого угла и, только дойдя до елового куста и увидев лежавший на земле ящик, убедился, что это и есть засидка, и вздохнул с облегчением.

Я сел на ящик, вынул из чехла ружье и начал его собирать. Как обычно, зауэр складывался плохо; я тщательно вставил казенник в металлическую часть колодки, нажал еще, еще раз, перехватил рукой за конец ствола и вдруг... как это бывает, когда ты сразу все понимаешь, но сознание противится принять, выразить словами происшедшее - слишком нелепое, слишком несуразное, чтобы оно могло быть правдой: что это болтается у меня под пальцами? Ведь это же антапка, а здесь, на ложе? Здесь ее нет. Не может быть! Не могу я быть таким идиотом, чтобы взять стволы от одного ружья, а приклад - от другого!.. И тем не менее именно это, именно это и произошло. Только охотник поймет мое отчаяние!

Разные бредовые мысли овладели мной: может быть, можно силой всунуть стволы в металлическую часть колодки или просто прижать поплотнее стволы к бойкам и... палить. Несколько минут я судорожно крутил стволы и приклад от двух разных ружей, пока, убедившись в полной невозможности что-нибудь сделать, не отложил их в сторону.

Теперь оставалась только надежда на то, что тока не будет. И я начал мысленно молить судьбу, чтобы погода испортилась, чтобы резко похолодало, чтобы пошел дождь, чтобы ни один тетерев не прилетел, чтобы не было мне так ужасно обидно.

И словно в ответ на эту мою мольбу? пронесся мимо меня снаряд, пущенный откуда-то из леса, позади меня, пронесся и разорвался совсем неподалеку, огласив окрестности могучим и воинственным звуком: "чу-фшшшш, чу-фшшш..."

Не буду описывать, что произошло потом: тому, кто бывал на тетеревином току, картина эта и так хорошо знакома, ну а тому, кто не бывал... что же, советую поспешить - тетеревей, говорят, становится все меньше и меньше...

Прошло, наверное, часа два, а я как завороженный, не мог оторваться от того, что происходило передо мной. Тридцать не тридцать, но пятнадцать-то наверняка черных, как смоль, краснобровых петухов гонялись друг за другом по позолоченной первыми лучами солнца вырубке. Время от времени они замирали, припав к земле и распустив лирой свои роскошные хвосты; раздавалось тихое, воркующее бормотание, похожее на журчание невидимого ручейка; тетерева медленно поворачивались на одном месте, а затем подскакивали и с разбойничьим криком бросались друг на друга.

Несколько поодаль от драчунов, у кромки леса сидел один петух, не принимавший участия в общей свалке и, видимо, наблюдавший за играми своих собратьев. (Может быть, это и был их "дядька"?) Я мысленно назвал его "созерцатель". Он сидел шагах в тридцати, слева от меня, и, если бы в руках у меня было ружье, а не... (тьфу, говорить не хочется), то я мог бы спокойно застрелить его. Но - застрелить "созерцателя" - такая ли уж это честь? Лучше уж тех вон двух, которые так сцепились, что того гляди сами друг друга растерзают.

Я почувствовал вдруг, что подмерз, что ноги мои затекли, и, кряхтнув, привстал в своей засидке. И в один миг всю компанию (включая и "созерцателя") как ветром сдуло. Улетели они, впрочем, недалеко, и вскоре с березы, стоявшей на другом конце вырубки, потекло во все стороны задумчивое: "уру-ру-ру-ру..."

Я встал и блаженно потянулся. "Хорошо, чертовски хорошо. Конечно... но с другой стороны, ведь, если бы я не допустил этой ошибки, то наверняка начал бы палить чуть только рассвело и посмотрел бы лишь пролог и, может быть, первое действие. А так я увидел весь спектакль, с начала до конца, не пропустив ни одной сцены. Нет худа без добра".

Может быть, в этих мыслях уподоблялся я лисе, ругавшей виноград, до которого она не могла дотянуться. Может быть. Но только радовался и наслаждался я в этот момент от всего сердца.

"Ну и потом, ведь это же еще не конец жизни. Ну съежу я за ружьем. Эко дело. Когда все здесь уже такое знакомое и родное".

Я представил себе, как будет сочувствовать и охать Евдокия Васильевна, как будет веселиться и ехидничать Андреич: "Как?! Стволы от одного, а приклад от другого? Ну и ну! Как же это ты ухитрился? Ах москвичи, ах охотники, трах-тарарах, тарарах..."

Я вышел из засидки. Трофей не висел у меня на поясе и не лежал в ягдташе, но он был здесь - во мне и вокруг меня: в сборах на охоту, в мытарствах дороги, в мрачности Андреича и в его распахнувшемся радушии, в охотничьих рассказах, в моей беспомощности, в солнце, поднимавшемся над вырубкой, в музыке птичьих голосов и в ни с чем не сравнимых запахах, которые так щедро дарит природа в минуты своего весеннего пробуждения.

В. Скребицкий

"Охота и охотничье хозяйство № 3 - 1984 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100