Калининградский охотничий клуб


Пактусан
часть 1   часть 2


ПактусанКореец Поктэги и Валентин Вальков, скрючившись, лежали на увядших березовых ветках возле тлеющего костра. Не было сил подняться, набрать хвороста, хотя здесь, на высоте двух тысяч метров, и в середине июня иней густо серебрил траву. Поктэги с трудом разлепил один глаз, покосился на Валентина: Серый, совсем мертвец, один нос торчит; кажется, ему еще хуже, чем мне... И кой черт нас сюда принес? Весь май мотались в тайге на плоскогорье, дважды чуть не погибли в наводнении и, хотя там было порядочно рыбы и вдоволь черемши, уже в усмерть наголодались.

Ну ладно, не повезло - бывает; однако выбрались же в деревню и пора бы домой, так нет, подвернулся этот старый болтун Чу, Чу-ёнгам. Наплел сказок про этот Пактусан, век бы его не видел!

И все Юрий. Мальчишка, а такой же упрямый, как отец - "старый тигр". Только тот настойчивый и голову в петлю не сунет. А у этого в двадцать лет что? Ветер в голове: пойдем да пойдем. Чу, мол, уверяет: на северо-западной покати - рай для пантовки! И уломал дураков.

Старику-то что, довел, ткнул палкой на запад: во-о-он, где туман клубится, - теплые ключи, а неподалеку солонцы. Весной там первая трава, весь зверь тут как тут, только не ленитесь... Сказал и ушел, что с него возьмешь? Ясно, проверил свои ловушки и давно в деревне, покуривает на теплом кане. Он летает эти сто верст. А как устанет, старый хрен (Поктэги видел много раз), вытряхнет из сумочки на поясе две-три коричневые горошины опия - ив рот. Посидит, прикрыв глаза, и снова несется в свои семьдесят пять, как олень!

А они теперь - подыхай. Разве мыслимо было идти в этакую даль с тем запасом муки и чумизы, что могли унести на плечах? Половину съели в пути, остальное за эту неделю здесь. Ясно, рассчитывали добыть мяса, но это не зима, когда зверя можно брать по снегу, как привязанного.

Ведь они с Вальковым еще позавчера доказывали, что удачи не видать и, пока харчей хватит на обратный путь, нужно уходить. Но Юрий опять уперся: струсили - проваливайте, а я дал зарок - еще три дня! Вот и доплыли: не только на охоту, но и за дровами ползти нет сил. Еще бы, на жидкой похлебке да травке - пусть ее козы жуют!

Уж когда и вчерашний день ничего не дал, думал он образумится: отварим этих опостылевших горьких побегов аралии и - в обратный путь, пока ноги еще как-то несут. Так нет, этот внук Четырехглазого поднялся до света и снова поперся куда-то. Откуда только берутся силы у этого мальчишки? Но ведь все напрасно, добьет и себя, и нас. И сколько его еще ждать? А..."

Вдруг чуткое ухо корейца уловило отдаленный звук треснувшей под ногой сухой ветки: кто-то спускался с горы к их костру. "Уж не темные ли, не хунхузы ли разыскали по дыму их табор? Только этого не хватало!" Крупный и угловатый, с шапкой сильно отросших черных волос, Поктэги с трудом поднялся на ноги. Родничок, у которого они коротали эти голодные дни, лежал между холмами, поросшими низкорослым и корявым, как всегда на границе гольцов, едва распустившимся березняком. Поктэги прикрыл глаза ладонью от брызнувших из-за сопки ярких лучей и, с облегчением узнал знакомую стройную фигуру. "Юрий, наконец-то! И смотри, еще нашел силы, тащит за плечами целую связку для костра. Все-таки молодец, хороший товарищ. Ох, как ни тяжело, а нужно помочь..."

Восточные традиции обязывают встретить идущего издалека, помочь освободиться от груза, выразить соболезнование за перенесенные тяготы.

Юрий, опираясь на палку, зигзагами сбегал по крутому склону, а Поктэги, едва волоча ноги, тащился навстречу. Когда оставалось несколько шагов, кореец поднял голову и чуть не упал: из-за спины охотника торчал не хворост, а роскошные панты! Юрий пытался сохранить невозмутимый вид, но улыбка на потном, искусанном мошкой утомленном лице расцветала помимо воли.

Поктэги ахнул и молитвенно сложил вместе обе ладони: "Юри-сан!"...

Он помог стащить сетку с огромной рыжей головой, украшенной розовато-серыми, слегка раздвоившимися на четвертом отростке, как налитыми, в Девичью руку толщиной первосортными пантами. Валентин услышал возглас корейца, сел, протер глаза и вдруг вскочил, шагнул к Юрию. Они обнялись. А Поктэги развязал сплетенную из сыромятных ремешков сетку, освободил панты и вынул полупудовый кусок розового мяса, с которым не сравнится ни один сорт говядины. Этот кусок мяса вернул всех к жизни.

А за панты айдохенские аптекари выложили столько, что обеспечили охотников на полгода и позволили провести полное удовольствий лето: принимать на источниках Омпо горячие ванны, купаться с веселой компанией в синем Японском море, танцевать до утра, играть в теннис и волейбол. Выражаясь языком Джека Лондона, Юрий рискнул в покере последним долларом и - сорвал банк!

Успех авантюры вскружил не одну голову. Следующей весной собрались вшестером: старый соратник отца, кореец Алексей Петрович Шин, мы - три брата - Юрий, Арсений и я, Валентин Вальков и всегда жизнерадостный и веселый помощник кореец Василий Пак.

Наш старейшина, выученик уссурийского охотничьего племени тазов, Алексей Петрович Шин заслуживает особой характеристики. Сын легендарного в Корее Син Солле родился и вырос в русском Приморье, свободно, хотя и несколько своеобразно говорил по-русски. Православный кореец мог посещать церковь, истово креститься, а в тайге приносить жертву языческому богу и скороговоркой читать заклинания у выбранного им же старого, обожженного молнией дерева. Непоколебимо верить в сны и разного рода одному ему известные приметы.

За все эти выходки остроумный брат Арсений наделил его прозвищем - "Старый таза", которое, как все крылатые определения, пристало к Шину на долгие годы.

Выехали из Кореи, когда там уже отцвели сакура и абрикос, яблони и груши. Поезд пересек спокойную реку Туманган, границу Маньчжурии, и под вечер доставил на знакомую станцию. А на следующий день со всем снаряжением и собаками мы катили в кузове грузовика с колонной машин под охраной пулеметной команды. Преодолели три высоких перевала с укреплениями и сигнальными вышками; колонна останавливалась на последнем вираже и могла следовать дальше по сигналу белого флага с вышки: корейские партизаны и маньчжурские хунхузы не давали хозяевам Маньчжоу-Го спокойно спать.

Однако к вечеру второго дня все благополучно прибыли в районный центр Андохен - маленькую крепость, обнесенную древней каменной стеной, с изображением страшного дракона на въездных воротах.

Два дня ушло на оформление пропусков, покупку вьючного коня и продуктов. Наконец, исполненные радужных надежд, свежим майским утром мы выступили в поход. Здесь, в трех днях пути до Пактусана, уже лезла зелеными гофрированными копьями чемерица, покрылись листом березы и кустарник, изумрудно горели первой хвоей стройные лиственницы. Попадавшиеся навстречу китайцы тащили из леса в корзинах на коромысле пучки ароматной, с бело-розовыми ножками черемши; корейские поселенцы - связки коричневых побегов папоротника: мужики - ид рогульках за спиной, бабы - в больших долбленых корытах на головах.

Наша небольшая колонна с завьюченной тюками лошадкой тянулась вдоль еще неширокой Сунгари. Шли против течения, переходя с берега на берег то вброд, то по упавшим лесинам. Ночевали у костра, почти всегда с ухой: Шин вырезал удилище, извлекал из шапки леску, крючки и артистически выводил упитанных ленков, обманутых на самодельную мушку из шерсти барсука.

А белоснежная голова Пактусана все росла. Днем в бинокль уже была видна сверкающая нитка главного сунгарийского водопада, а по ночам покрытая снегом вершина казалась висящим в звездном небе венцом гигантского тюльпана.

Пактусан - этот дальневосточный Килиманджаро - центр древней границы. Южная его часть принадлежит Корее, северная - Маньчжурии. Он - отец трех рек. Рождающаяся на западном склоне Ялу, пробивая горные хребты, мчит свои воды в Желтое море; из родничка на восточном - течет в Японское спокойный Туманган. А заполнившее потухший кратер невыразимо прекрасное высокогорное озеро родит самую крупную реку Маньчжурии - Сунгари. Серебристая струйка, проточив темный с белыми зернами базальтовый берег озера и подкравшись к обрыву, обрушивается вдоль отвесной стены сверкающим кружевным водопадом; далеко на севере, соединившись с Амуром, Сунгари уходит в студеное Охртское море. Так, три рожденные Пактусаном реки питают три моря.

А там, где низвергается кружевной водопад, поднимаются клубы пара: из недр вулкана бьет целебный источник, в который страшно сунуть палец; он образует небольшой бассейн, а ниже смешивается с холодной сунгарийской водой. Далеко отсюда, в сердце Маньчжурии, на Сунгари стоят большие города - Гирин, Хабрин, Сансин, плывут большие суда. И жителям этих городов трудно представить эту плавную могучую реку бурным сверкающим потоком, который местами так зажат гранитными скалами, что взрослый мужчина может стоять на обоих берегах, пропуская Сунгари между ног...

Воспетая в легендах седая вершина высится в центре океана девственной тайги. Из-за большой высоты над уровнем моря испокон веков не было в этом крае ни поселений, ни дорог. Власти наведывались редко, больше для проформы, шли проторенными тропами, а потому этот "необитаемый остров" оставался для них белым пятном, истинные же обитатели непроходимых джунглей продолжали жить по веками укоренившимся законам и традициям.

Как у себя дома, скрывались от преследования японцев хорошо организованные, пользовавшиеся большой популярностью среди сельских жителей корейские партизаны. Охотники всех мастей промышляли зимой пушнину и мясо, весной - лутай (эмбрион самки изюбра), а летом самое дорогое - панты. Макосеи раскорчевывали глухие уголки, засеивали опийный мак. Когда среди тайги отцветали дивные поля белых и красных цветов, с круглых головок собирали белесый сок, готовили коричневые кирпичики опия. Самые отчаянные подавались в контрабандисты. Хоронясь от каждого встречного, летом в жару и дождь, облепленные гнусом, а зимой неведомо как, по глубокому снегу тащили они на плечах тяжелые котомки: в Китай - акцизную соль, в Корею - водку и повсюду - запретный, грозящий кандальной тюрьмой наркотик. А за всеми честными и нечестными тружениками тайги незримо охотились, безжалостно отнимая ценный груз, а порою и жизнь, профессиональные лесные разбойники - хунхузы.

Но, несмотря ни на какие невзгоды и опасности, с первой травкой, с первым распустившимся листом этот самостийный край начинал жить своей особой лихорадочной и романтической жизнью. В каждом селении, приютившемся на окраине великого зеленого моря "шухай", главной темой дискуссий и споров становилось: кто, какой батоу - какой старшина, на какую речку, на какие солонцы увел свою партию? Кто уже прислал в Андохен первые панты или лутай? На сколько фунтов, какие и почем?

И нетерпеливее всех таежные ценности ждали внешне бесстрастные, с каменными лицами и далеко запрятанным огоньком рысьих глаз прожженные купцы-аптекари. Сидя, как паук в центре раскинутой на сотни верст невидимой паутины, в пропахнувшей чесноком и тибетскими снадобьями полутемной лавке, аптекарь задумчиво сипел опийной или булькал фильтрующей никотин табачной трубкой, либо, обжигаясь, тянул зеленый чай и... ждал. Все с большим напряжением, опасаясь своих ловких конкурентов. Он твердо знал: какими бы потом и кровью ни были добыты панты, лутай, меха, женьшень или пуп кабарги, даже то, что побывало в лапах хунхузов, все равно приплывет в руки самого дальновидного и хитрого коммерсанта. А уже от него, разумеется втридорога, отправится за море: в Южный Китай, Гонконг, Сингапур, Тибет, Таиланд, Бирму и даже Индию. Ибо во все времена всемогущие магнаты Востока жаждали владеть вырванными у природы эликсирами здоровья, молодости и красоты и никогда не жалели и не жалеют на это золота...

Зеленая, с часто встречающимися полянками зацветающих ландышей весна провожала нас до небольшого отвесного водопада. Рядом с ним в стороне от тропы ютилось низкое, потемневшее от непогоды зимовье Чуенгама. Здесь мы устроили двухдневный привал.

Сухонький, согнутый ревматизмом старик был не просто охотником, но опытным лекарем и занимательным рассказчиком. Три его бородатых компаньона вели хозяйство, проверяли ловушки, ямы и петли, а старик больше собирал корни и травы да иногда отправлялся вверх по ущелью к большому сунгарийскому водопаду, выуживая из горячего источника целебные пенки и окаменелости; готовил из них порошки, зимой врачевал в деревне. Своими травами он быстро поставил меня на ноги после сильной простуды, а целебными пенками вылечил Юрия от укуса зловредной мухи. За два вечера, проведенных под низким кровом его гостеприимной избушки, мы, братья, понимавшие корейский язык, как родной, услышали немало занимательных легенд и былей.

Приглушенно урчал за стеной водопад, шумели кронами обступившие зимовье деревья, хозяева и гости тесно сидели на теплом кане. В центре, скрестив ноги калачиком, Чуенгам неторопливо набивал металлический мундштучок длинной тростниковой трубки, прикуривая от уголька в стоящей перед ним жаровне, выпуская едкую струю самосада, и рассказывал. О том, что главный хозяин Пактусана, его горный дух сан-син, живущий в бездонном озере, - страшный дракон. Хозяин строг и требователен ко всем, кто посещает его владения; он не прощает предательства: трус, не сдержавший слова, покинувший в беде товарища, обрекается им на мучение и гибель. Вьющиеся над озером стрижи со скоростью пущенной стрелы доносят приказы во все уголки царства, а волю его выполняют тигры, медведи, стаи красных волков и слуги... в образе человека. В глубине кратера стоит монастырь-часовня, а там обитают люди-духи. Они, в облике страшного монаха, вдруг среди ясного неба обрушиваются на виновного, ливнем, градом и молнией разят насмерть.

Однако сан-син справедлив: к безвинно, по ошибке пострадавшему он шлет седого благочестивого старца, который наставляет и указывает путь к спасению...

О Пактусане в Корее знают миллионы. Но побывали на нем немногие. И тем не менее наша семья была знакома с вулканом, озером и таинственным монастырем довольно давно.

****

Отец несколько лет строил план экспедиции и, наконец, осуществил его. Взял с собой сестру поэтессу Викторию, меня, тринадцатилетнего Юрия и двух помощников.

В первый день я вез отца, сестру и брата на стареньком шевроле из дачного поселка Новина через Сейсин, от самого моря до конца автомобильного пути. На полдороге застала нас безлунная сентябрьская ночь, в свете фар грунтовая дорога побежала вперед желтовато-серой лентой: прямая, серпантин, перевал, спуск, речка, мост и снова вираж на подъем - Корея - горная страна.

Шел одиннадцатый час ночи, десять часов в пути, все устали. Виктория и Юра откровенно храпели среди рюкзаков, мешков и тюков на заднем сидении. Отец сидел рядом со мной, неотрывно глядел в ветровое стекло и тоже начинал клевать носом. Но не желал и думать о ночевке - решил хоть за полночь, но добраться до селения Енса, где ждут Соломахин и Иван с лошадьми, отправленные из Новины по прямой через становой хребет Хван Серен пять дней назад.

Очередной с крутыми виражами спуск. Наш фаэтон вырвался в пойму, впереди показался довольно высокий въезд на мост. Я газанул, чтобы сходу преодолеть подъем, но, когда взлетел, в неярких лучах переднего света увидел, что... моста нет! Его начисто срезало летнее наводнение.

Я до конца выжал ножной тормоз, изо всех сил натянул ручной. Покрышки взвизгнули, шевроле прополз немного, клюнул носом и замер. Мотор заглох, фары осветили широкую темную речку. В тишине стала отчетливо слышна журчащая среди валунов вода. Отец очнулся и по привычке управлять лошадьми негромко скомандовал: "Бери на себя!" - но мы уже стояли. А сестра и брат лениво кряхтели, не раскрывая глаз: "Чего встали, приехали?" Я чувствовал: сейчас довольно одного легкого толчка, и мы кувырнемся носом в реку. Не дыша открыл дверку, осторожно вылез и заглянул под передние колеса. В запасе оставалось два дюйма.

Оказалось, что я проскочил едва заметный знак: пыльную цепочку кем-то сдвинутых камней, откуда дорога уходила влево, в обход на временный мост. Соломахин и Иван могли не дождаться нас в эту ночь вообще... Однако на следующий день мы все дружно шагали рядом с запряженным в арбу быком, а потом еще три дня шли с вьючными лошадками старинной корейской тропой, по которой в конце прошлого века двигались мимо Пактусана на Ялу наши знаменитые путешественники: Гарин-Михайловский, Аннет и В. Л. Комаров, тогда еще молодой ученый, в будущем президент АН СССР.

Вершина кратера оставляет неизгладимое впечатление. Когда после утомительного серого фона голых вулканических пород глубоко под ногами в обрамлении черных, желтых и почти бордовых скал вдруг открывается величественное озеро с опрокинутыми в нем синим небом и плывущими, словно в зеркале, белыми облаками, - это чудо на время лишает дара речи. Мы, как зачарованные, стояли на одном из зубцов, а вокруг черными стрелами со свистом проносились тысячи стрижей. Наконец, у самой воды приметили в бинокль крохотный домик, но так и не смогли понять - как можно доставить в эту пропасть материал да еще построить там обитель?

А вторую загадку загадали вороны. Они каркали и взлетали над чем-то белым. Мы приблизились и увидели лежавшего на спине, казалось, спящего человека. Глаза были полуоткрыты, ветер играл седой бородой, трепал легкое байковое одеяло. При нем не было ни сумки, ни посоха, только на поясе висел большой кованый ключ. Он был мертв.

Ошеломленные, все какое-то время молчали. Особенно потрясенным выглядел Юрий, возможно, он видел смерть совсем рядом впервые. Бледный, - он растерянно озирался, словно ища ответа. Обстановку разрядил балагур Иван Чхон. Он хрипло рассмеялся, сверкнув золотой коронкой, которой очень гордился, и заявил, что пактусанский бог позаботился о своих медведях, насушил им больших сухарей...

И все же мы решили не оставлять этот "сухарь" на съедение зверям и птицам, перенесли очень легкое тело на небольшой взлобок, обложили крупными валунами, соорудив видимость кургана; все пришли к выводу, что ключ на поясе мертвеца был от прятавшегося в кратере монастыря, однако кем был сам "монах" - осталось загадкой. Может быть, какой-то паломник выполнял обет посещения священной обители и, возвращаясь обессиленным после длительного поста, укрылся от холодной сентябрьской грозы и уже не встал...

От мистики старый Чу переходил к событиям из своей жизни. С гордостью рассказывал о встречах с корейскими партизанами, об их молодом вожде. Утверждал, что если опустить голову на ладони, закрыть глаза и долго думать, становится ясно, что грядет день, когда все народы обретут утраченную родину... Говоря о хунхузах, старик переходил на шепот и оглядывался, словно те его могли услышать.

История Маньчжурии знает немало трагических встреч охотников с хунхузами и порою с не менее жуткими фанатиками из числа самоохраны. За год до описываемых событий мы с братом Арсением едва не стали их жертвой. Выбрались из тайги к незнакомому поселку, когда на повороте узкой санной дороги из-за кустов вынырнули меховые шапки-ушанки, раздались истошные крики; группа чумазых юнцов, щелкая затворами и целясь из старых маузерских винтовок, требовала сложить оружие: каждый миг мог стать последним... Но мы поняли друг друга с полуслова: оружия не сдаем, идем, не прибавляя шага дальше, локоть к локтю. Галдя и угрожающе тыча пальцами себе в глотки, но, не рискуя сунуться под руку, вся свора прыгала по сугробам справа и слева, пока группа не вошла в поселок.

Начальник поста позвонил в район, принес извинения. Потом, криво улыбнувшись, заявил, что дружинники ошиблись, приняли нас за "других людей".

- Каких других?

- А вот. - Старший чин выложил на стол какой-то снимок. - Смотрите!

С крупноформатной фотографии глядели прищуренными глазами уставленные рядом на толстой плахе четыре мертвых головы. Хмурые лица заросли многодневной щетиной, было видно, что люди давно не мылись. Но, несмотря на грязь, копоть, небритую щетину и отросшие волосы, все четыре лица отчетливо сохраняли славянские черты...

- Кто они, откуда? Почему, за что?

Хозяева переглянулись, пробурчали что-то. Нас проводили до околицы, пожелали счастливого пути, но тягостное впечатление это не рассеяло: загадочная трагедия, возможно, безвинно казненных людей так и осталась тайной; но было ясно, что и наши головы только случайно не угодили на подобную фотографию.

***

Когда, погостив в зимовье Чуенгама, наша группа выбралась из сунгарийского каньона на гольцы, показалось, что вернулись в апрель. Густые заросли душно-пряного рододендрона оберегали еще целые острова голубого ноздреватого снега. Но странно, едва выглянув, они уже расцветали светло-фиолетовыми, лимонными и белыми цветами... Травка только-только проглядывала, почки на кустах едва набухали.

Можно смело утверждать, что на эти девственные, открытые Юрием в прошлом году северо-западные склоны Пактусана еще никогда не ступала нога европейца. Все экспедиции ограничивались обследованием южной стороны и озера. Сюда, и то очень редко, наведывались только "темные люди" да одиночные партии самых отчаянных охотников. А сейчас наша группа. И все твердо верили, что теперь-то эльдорадо вознаградит за смелость и настойчивость. Однако миновала неделя, другая, бурно наступало лето, участники без отдыха рыскали по склонам и естественным солонцам, взбирались до самой вершины, заглядывали в обрывы к озеру, но удача не шла. Молодой бычок, добытый Арсением, и два медведя, убитые Юрием и Шином, кроме мяса да шкур, ничего не дали. Правда, Юрий взял хороший лутай, который должен был окупить все расходы, включая коня, но мечтали о большем. А тут заколодило: один видел, но слишком далеко, второй спугнул по ветру, третий промазал в чаще на бегу.

Я и сам, что греха таить, отпустил великолепного пантача. Далеко на зеленом склоне привлек внимание яркий оранжевый цветок. Навел бинокль и понял, что это "салфетка" - пятно вокруг хвоста изюбра. И здесь подвели непривычные гиперболические масштабы Пактусана: я ошибся в расстоянии, взял недостаточно высокий прицел и... пуля угодила быку между ног! Он мелькнул и скрылся, а я был так потрясен, что в отчаянии несколько раз боднул головой ни в чем не повинную лиственницу!..

Наконец, чувствуя, что разогнали зверя, свернули несчастливый табор, вернулись, пересекли сунгарийский каньон и, одолев почти отвесный склон, ушли далеко на северо-восток. Устроили новую стоянку неподалеку от рвущегося из грота шумного водопада, который тут же вновь уходил под землю. Мы с Шином и Василием предприняли разведку на юг: я дал Паку свой пистолет, и он сиял, часто без дела поглаживая кожаную кобуру.

Пошли, рассыпавшись цепью, огибая восточный склон Пактусана по часовой стрелке: Шин с собаками ниже, Василий Пак выше меня. Вдруг я увидел Василия мелькающим между деревьями с пистолетом в вытянутой руке и вскоре услышал дикий вопль. Я ринулся наперерез и стал свидетелем странной сцены: наш всегда улыбающийся Пак, грозно насупив брови и картинно отставив ногу, держал на мушке стоявшего на коленях с поднятыми руками человека. Как развращает случайно оказавшееся в руках оружие!

Бледный оборванец трясся, как в лихорадке. Я рявкнул на Василия, приказал опустить оружие, и бродяга, как сноп, повалился лицом в траву. Признав в нем корейца, я обратился к нему на его языке, велел встать, угостил сигаретой, спросил - кто? откуда? Все еще перепуганный, вздрагивающий, он, наконец, рассказал, что они с напарником живут неподалеку в балагане, настораживают петли и ямы на пантачей, но пока ничего путного не добыли. Дав пару сигарет, я с миром отпустил незадачливого охотника. Василий прятал глаза.

Под вечер на кромке зеленого распадка, на ключе, который родит реку Туманган, среди низкорослых лиственниц поставили палатку. А на заре, оставив Василия с собаками сторожить табор, разошлись. Когда первые лучи осветили вершину распада, я заметил плывущее между березками рыжее пятно. Козел. Подкрался против ветра и уложил первым выстрелом. Выпотрошил, укрыл ветками от ворон, а рядом на березке повесил белый лоскут,- чтобы было приметно издали. Вдруг где-то внизу прокатился негромкий хлопок шиновской арисаки. Я огляделся, не бежит ли зверь, однако не заметил.

Поднялся на длинную каменистую гряду и тут сообразил, что стою уже на границе Кореи, у тропы, по которой правительственная экспедиция раз в лето посещает вершину вулкана. И вот совпадение - экспедиция только что прошла: заметны оттиски конских копыт, оковок солдатских ботинок. Глянул вправо вверх - далеко под вершиной вставали дымы костров, значит колонна остановилась на привал.

Некоторое время я задумчиво глядел на цепочку каменных куч, сбегавших от вершины к востоку. Эти невысокие усеченные пирамиды привлекли наше внимание еще во время первого похода. Сложенные много веков назад пограничные знаки покрылись зеленовато-серым лишайником, но, простояв столетия, почти не разрушились, продолжая нести теперь уже никому не нужную службу. "А ведь камни и валуны не связаны никаким раствором, - подумал я. - Интересно бы разобрать такую кладку, может, где-нибудь внутри оставлены какие-то знаки, мемориальные записи..."

Я смотрел на уходящие к подножию горы древние сооружения, как вдруг заметил ползущие на подъем сутулые фигурки и инстинктивно отступил за выступ большого вулканического обломка: когда ты один против нескольких, до поры всегда надежнее оставаться в роли наблюдающего.

Но вот из-за скалы появился темно-серый капюшон, за ним второй, третий. Люди были совсем близко, когда я с удивлением понял, что передо мной - женщины. Три японки! Глядя под ноги и что-то бормоча, они подходили все ближе. Я сделал шаг вперед и громко поздоровался:

- Конничива!

Они вздрогнули, остановились, хором пискнули: "Ара!" (по-нашему, "ой") - и, округлив глаза, обратились в изваяния.

Мы молча смотрели друг на друга. Совсем рядом - три серых капюшона, три пары черных глаз, три - как капли воды - одинаковые фигурки в накидках и шароварах, на ногах черные японские таби с отдельно торчащим большим пальцем. Несколько секунд я не мог отделаться от впечатления, что передо мной повисли готовящиеся ко сну летучие мыши, только почему-то не вниз, а вверх головами... В их глазах светился невыразимый ужас, но - и я это невольно отметил - ни одна не закричала, не упала, не сделала попытки бежать. Истинные представительницы самурайского рода! А я прекрасно сознавал, какое впечатление должен произвести возникший как из-под земли бородатый дядя в потрепанном френче и залатанных брюках, перепоясанный кожаным с медными застежками патронташем, с биноклем через плечо и длинной винтовкой в руках! Бандит какой-то! Было от чего даже в обморок упасть.

И я понял еще одно. Им внушали, что Пактусан - страшное место, где не исключена встреча с маньчжурскими хунхузами или корейскими партизанами, не говоря о тиграх, медведях, волках и прочей напасти. И вот, пожалуйста! Что же должны были испытать сердца беззащитных, отставших от своего отряда женщин? Оценив сцену их глазами, я почувствовал что-то вроде раскаяния и поторопился добавить по-японски:

- Не пугайтесь, я охотник. Здесь неподалеку наша палатка. А вы откуда?

- О-о-о!!! - Думаю, им показалось, что они возвращаются с того света. Все три заулыбались и затрещали:

- Ой, как они испугались! Думали - конец! Они все из города Ранана, давно хотели увидеть знаменитую гору и озеро, пошли с отрядом, но сегодня, на третий день пешего пути очень устали и вот отстали.

выстрелМне почему-то захотелось чем-нибудь их порадовать, и я обещал прислать в подарок добытого утром козла. Японки пришли в восторг и посулили взамен разные приправы, сою, мисо, перец, соль, сахар. Несколько раз низко, в пояс поклонились и, часто оглядываясь, гуськом двинулись дальше по тропе.

Вернувшись, я объяснил Василию, как найти козла, которого следует вручить трем японкам, единственным представительницам прекрасного пола в отряде.

Пак вернулся под вечер очень довольный. Фальцетом, жестикулируя, в лицах изображал - как его благодарили, как восхищались красивыми рожками, как ему улыбались, угощали. Разложил кульки с подарками.

Раздавшийся утром выстрел оказался не пустым. Одной пули калибра 6,5 миллиметра хватило Шину, чтобы свалить на месте пасшегося в голубице крупного бурого медведя. Наутро решили его разделать и на этом завершить разведку: свежих следов пантачей нигде не обнаружили.

Обдирать жирного зверя нелегко; мы много раз правили ножи о жесткие медвежьи пятки, пока сняли и отскребли тяжелую шкуру. Отделили от печени зеленоватый пузырек желчи, Шин аккуратно вырезал коленные чашечки, которыми лечат от ревматизма. Взяли немного медвежатины - все, что могли унести по горам на плечах.

Под конец решили накормить впрок собак. Алексей Петрович отрезал темно-бордовый жирный кусок филе и бросил в сторону распустивших слюни псов:

- Возьми, пиль!

Раздался странный звук и кусок растаял в воздухе. Любимец Валентина, полукровный черный сеттер Чиф проглотил его на лету. Две другие собаки взяли свои порции, отбежали в сторону, легли и принялись неторопливо есть, а Чиф снова приблизился к Шину и уставился на мясо.

- О, черт, какой жадный, понимаете! - Алексей Петрович сделал ужасающую гримасу, он презирал способного кабанятника за непомерную прожорливость. - На, глотай сколько хочешь, хоть подавись!

Пес невозмутимо и так же стремительно проглотил второй кусок, придвинулся ближе и снова смотрел в глаза. Я редко видел Шина таким возмущенным. Вне себя, он отхватывал от жирной туши кусок за куском и цедил свое любимое ругательство: - "Жри, пока не лопнешь, собачье мясо! Хуже этого нет, понимаете!"

Чиф сначала стоял, потом сел. Наконец, передние лапы разъехались, он опустился на вздутый живот, но... продолжал глотать. Таким, словно бочка, уже не способным подняться, его и оставили, уверенные, что патологическая жадность неизбежно завершится заворотом кишок. И были несказанно удивлены, когда все еще несуразно толстый пес догнал нас на следующий день по следу...

Описываемые события происходили в довоенной Маньчжурии и Корее в начале сороковых годов, когда обе страны находились под оккупацией Японии.

В. Янковский

"Охота и охотничье хозяйство № 3 - 1984 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100