Калининградский охотничий клуб


С одним ружьем


Бывают на охоте неудачи, а бывают и удачи - большая добыча. Но не в том настоящее охотничье счастье. А счастье - это особенный случай, добро на годы, на многие годы, может быть, на всю охотничью жизнь человека. Пришло и ко мне такое охотничье счастье и живет оно со мной с 1927 года по сей день - вот уже 58 лет.

на охотеЧто же это за счастье? Ружье! С ним одним прошел я много самых различных охот - с ним одним! И притом я не подгонял снаряжение патронов к тем или иным условиям, к тем или иным птицам и зверям; разумеется, снаряды - пули, картечь, дробь - применялись различные (в частности, дробь от нулевки до десятого номера).

Я принадлежу к той категории, которая в статье Э. Келера определяется так: "...большинство наших охотников-любителей довольствуется одним ружьем круглый год на всех охотах". Эта статья и побудила меня написать о своем "одном" ружье.

Впервые я получил ружье восемнадцати лет, по окончании гимназии в 1914 году, отец (не охотник!) скрепя сердце, наконец, дал согласие. Купил я двуствольную курковую централку бельгийской фабрики Бертрана (Льеж). Стоила она 50 рублей, было, значит, ружье не из самых дешевых. Стал я учиться стрелять, а заодно и понимать, что такое сверловка ствола "чок" (левый ствол) и "цилиндр" (правый). Уехав на лето в деревню, я мало-мальски научился стрелять по воронам и сорокам,- иной "дичи" там не было. Не стал я пока охотником, не стал и умелым стрелком: "дичи", даже черной, было мало, кроме того, надо было поступать в Лесной институт, ехать в Петроград (в Москве Лесного не было). И так-то маловато удалось пострелять, а тут еще осечки!

Льежская "фузея" 12 калибра с более или менее значительными перерывами служила мне лет десять с добавкой, а основной порок ее - осечки становились все упорнее, все чаще и чаще. Я искал причины этой беды, искал способы борьбы с ней: то надумал удлинить бойки (в мастерской московской охотничьей организации), то заказывал усиленные боевые пружины. И сперва новые детали как будто выручали, но после двух-трех десятков выстрелов поведение ружья становилось прежним. И опять я ломал голову, придумывая, как бы победить проклятые осечки! То додумались мы с моим деревенским товарищем по охоте, валдайским колхозником, Сениным напаять на экстрактор (выемки для фланцев гильз) меди, чтобы помешать патронам "уходить" от бойков, то стали мы надпиливать подпилком пистоны (чтобы тоньше были), то, наконец, подкладывали под пистоны обломки стальных иголок - и опять все ухищрения насмарку! Сенин решил: "Ружье околдовано! Брось ты его!"

И что это, если не вмешательство волшебника: каждый способ излечения помогал на малое время, но потом каждый раз осечек получалось больше прежнего. А Сенин философствовал:

- Видать, ружье твое трусовато, а хитрое. Как дашь ему запятую, оно пугается: ох, пружины новые! А тут поймет, что ты его дурость не разгадал, - плюнет на твои труды и опять за свое да еще злей.

А до чего доходило, вот пример: как-то по чернотропу гонял мой выжлец зайца в хорошо знакомом мне мелколесье. Я поспешил на верный лаз - небольшую полянку рядом с лесной тропкой-дорожкой. Еще весь серый беляк, не спеша, выбежал на полянку и, услышав щелчок моей осечки, сел. Выжлец был не паратый и голос его гудел еще вдали. Я чикнул левым курком. Беляк переступил на месте, вроде поправился. Я раскрыл ружье, повернул патроны, что-бы бойки попадали в новые места. Должно быть, звук закрывания ружья не понравился беляку, и он неторопливо поскакал по полянке... "Чик! Чйк!" - еще две осечки. Я взвел правый курок - чик! - в угон. Всего пять осечек!

Подошел Сенин: "Ну как?" Я рассказал ему. Он предложил: "А ну щелкни курками!"

Я вскинул ружье: бах! бах!

Сенин заключил: "Вот видишь! А не веришь, что колдовство!"

Нет! Так нельзя!.. И купил я бельгийку 12 калибра бескурковую. Ружье было совсем новое, красивое и легкое - за счет неполной планки - сантиметров по шести в казенной части стволов и в дульной, А в средней части между стволами был просвет. Порадовался. Но радости хватило ненадолго: что ни выстрел - подранок летит или бежит. До этого я не верил, что ружье может живить. А теперь поверил. Ведь какие бы заряды и снаряды я ни подбирал - результат один: даже белку, даже рябчика просто не возьмешь, либо еще стреляй, либо бегай, лови! Вздумал было я вернуть ружье продавцу. А он рассмеялся:

- Вишь, чего захотел! Да это ружьецо у меня двое суток утоплено было. Пошел с ним по речке. Уток, как нарочно, много взлетало. Стреляю по ним, стреляю - пуха много летит и утка летит. Взял я дуру эту за стволы и швырнул в речку. А через два дня одумался: ружье-то продать можно!

Заветный мой товарищ по охоте Сенин сердился:

- Брось церемонничать с этой красавицей. Она, как иная баба, на вид хороша, а сама последняя... сам знаешь какого слова стоит. Брось ее, ходи ты со своей чикалкой. Энта как грянет, так на совесть, никто от ее выстрела не уйдет. А осечки, - Сенин хитро сощурился, - от их своя польза есть: дичи больше останется...

Купил я ружье у сослуживца вовсе не охотника. Потому он взял это ружье, что далось оно ему чуть не даром. Рассказывал он мне, как баловался - стрелял по воронам. Когда я спросил про осечки и не живит ли, - он даже удивился, он даже не слыхал, что такое бывает. Купил я эту тулку бескурковую 20 калибра с двумя одинаковыми чоками - явно сделанную для кого-то на заказ. Внутри стволы были безупречны, а снаружи воронение несколько пострадало: ружье прятали в землю. Был и еще дефект: чуть заметная продольная трещинка на шейке ложи. Клейма на стволах - двуглавые орлы, надпись на планке "Тульский Императора Петра Великого Оружейный завод". Старина! Попробовал я приложиться, выцелить какой-то предмет, попробовал и на вскидку - ружье оказалось отлично сбалансированным и прикладистым, словно для меня сделано. Хороша была и ложа - английская без всяких "наростов" снизу (пистолетных) и без "щек" сбоку, а все это, на мой взгляд, нарушает чистую простоту строгих линий, сдержанное изящество рабочего ружья. По душе пришлась мне и чеканная гравировка лишь на колодке ружья.

Могли бы смутить и малый калибр и сильные чоки обоих стволов, да и трещинка на шейке ложи. Нелегка будет стрельба влет из двадцатки да еще с резкой ограниченностью осыпи дроби чоками... Но разве нельзя привыкнуть? Я без колебаний решил: покупаю! Много пришлось мне слышать, что тульские ружья грубы, тяжелы, некрасивы,- но то, что я держал в руках, опровергало подобные суждения. Правда, стенки стволов были потолще, чем у заграничных ружей, но это создавало лишнюю тяжесть грамм на сто - полтораста, что практически не может затруднить охотника. Отыскался и еще плюс - длинные 70 мм патронники.

Встретился мне добрый друг Михаил Иванович. Ну, конечно, тары-бары: "Как живы-здоровы?", "Как у вас Плакун работает?", "А повязана ли ваша Лютня?" и так далее. Дошло и до оружия.

- Слышал я, Василий Иванович, у вас обновка?

- Да, Михаил Иванович, купил я бескурковку 20 калибра. Тулка с орлами на стволах, обновка-то, выходит, не новая.

- Двадцатка? Ох, трудненько стрелять из таких ружей влет! Да еще левый-то чок? - несколько расстроился Михаил Иванович.

- Не только левый. Оба ствола с одинаковыми чоками.

- Не знаю, как вы будете стрелять. Охота по перу теперь не для вас. А по крупному зверю как? По медведю-то такой крошкой-пулькой...

Возражать я не мог. Не оправдываться же тем, что поверил в ружье. Ну и сказал что-то вроде: "проверю, привыкну..."

Узнав, что никаких пристрелочных данных у меня нет, что веса заряда и снаряда не определены, мой друг взялся установить их, как он сказал, "для начала пристрелки". Тут же отговорил меня от пользования черным порохом. "Бескурковка и черный порох - какая отсталость!" - ругался он. Ну я и обещал попробовать "Сокол".

Добрый человек Михаил Иванович с искренней заботливостью относился к людям, особенно к "братьям-охотникам". А меня, поклонявшегося тому же богу, что и он - гончей - он ценил особенно. Поехали мы к нему домой. На его аптекарских весах был навешен заряд бездымного пороха "Сокол" - 1,6 грамма и дробовой снаряд 24 грамма. Для этих заряда и снаряда были сделаны мерки из стреляных бумажных гильз. Мой наставник работал точно и подогнал мерки замечательно. Он сразу же заявил, что меркой для пороха я вправе пользоваться лишь в начале пристрелки, а в дальнейшем обязан каждый бездымный заряд взвешивать. С великой благодарностью я принял эти мерки... и пользуюсь ими всегда, а взвешивания не производил некогда. Как велик этот грех, не знаю. А стрелял и стреляю невешанными зарядами не хуже, чем мои товарищи по охотам.

Стал я охотиться со своей двадцаткой, привык к ружью, приспособился. И забыл я, что оно двадцатого калибра, и не вспомню чоки, и в голову мне никогда не приходит, что мог бы иметь ружье "более подходящее". Многие годы, десятилетия прошли...

Особенно презрительно относился к моей тулке добрый мой знакомый Глеб Александрович. Только и слышал я от него: "Брось ты эту ерундовину, брось! Заведи настоящее ружье!"

И пригласил я его на весеннюю охоту в "моих" лесах валдайских. Глухариных токов я знал в этих местах не один. И тяги знал я, хоть и не отличные, но такие, что пару, а то и тройку вальдшнепов за вечер брал.

Поехали мы в свое заветное Заозерье. А от поезда, от рельсов девять километров шли, конечно, пешком, поустали. И решили с устатку первую ночь поспать дома, в избе. Ну а вечером постоять на тяге. Пообедали, чайку попили, пошли. Гостя я поставил, как водится, на лучшее место и ближе к тому же - версты полторы от Заозерья.

Вечер был тихий, теплый. Стоял я на полянке, любовался красками зари и наслаждался песнями, особенно дроздов, провозглашавших на весь мир свои намерения - "Проведем! Проведем!", "Плыть, плыть!", а еще слушал зябликов, честно говоря, смаковал разнообразие оттенков у разных певцов, гремевших одно и то же, как бы одинаково.

Гукнул выстрел Глеба... минут через пять - дуплет... Ладно же! Не на пустом месте гость. А тут ко мне вальдшнеп циркает... вон он!... Налетел. Выстрелил и я... А вот опять грохнул Глеб Александрович... И еще... Так и пошла у нас перекличка выстрелами...

Когда стемнело, зашел я к товарищу, чтобы вместе идти домой, а то впотьмах как бы не запутался. Стрелял он немало, должен быть доволен. Подошел я к его месту, окликнул: "Эй, эй! Как охота?"

- Да черт его знает, - промямлил гость. - Стрелял по восьми, да что-то не нахожу...

- Давай вместе поищем! - уж очень больно душе, когда пропадают подранки.

- Да нет! - отговаривает Глеб. - Не стоит искать... А ты, Василий Иванович, много ль стрелял?

- По трем стрелял, в том числе по одному дуплетом.

- А много ли взял?

- Трех и взял, - ответил я, а самому неловко: человек расстроен.

Пришли мы домой. Нас хозяин, конечно, расспросил. И поддел Глеба.

- Вишь, наш вальшень привык к двадцатому калибру, ему двенадцатый внове. У меня-то хоть двенадцатый калибер, так я их не бью. Это ништо! На мошниках, Глеб Александрыч, отыграетесь.

Но и с глухарями Глебу не везло. А возможности были. В тех местах тогда охотхозяйств еще не было. Сроки весенней охоты устанавливались строго, но охотхозяйства еще не были организованы и ограничений числа взятых на токах глухарей еще не существовало. Но я сам для "своих" токов установил: брать за весну с одного тока не больше двух глухарей, а всего на ружье не более пяти. Токов в лесах вокруг Заозерья было не мало (некрупных), а были и такие, куда кроме меня не ходил никто.

Пошли мы с Глебом на самый богатый ток "у Долгого Моста". Подслух вечером прошел удачно - и я, и гость со своих точек слышали подлеты. Ночевали хорошо на берегу суболоти, где много было соснового сухостоя. Костер был красивый, немаленький и без искр - спать тепло, не опасно.

Вечер был тихий; безветренным осталось и утро. Проснулись вовремя. Только-только стало белеть между кронами старых сосен и елей. Журавли сыграли свою очаровательную песню на ближнем болоте, откликнулись подальше, потом донесся тот же гимн из далей. Настроение у нас было светлое, радостное. Еще бы! На вешнем празднике побыть это же удача!.. Подвел я товарища к его точке, не мешкая отправился к "своим" наслушанным. Тихо-тихо подобрался, присел на кочку. Засиживаться не пришлось: ближний глухарь щелкнул... повторил... а вот и всю песню сказал... Но темновато - подожду подходить, послушаю.

Красива ли глухариная песня? Не охотнику, человеку, не пристрастному к природе, покажется непривлекательной. А я задумался: может быть, в природе все красиво?..

Выстрел, а за ним и другой оборвали мои раздумья. Дуплет по глухарю! Должно быть, Глеб согнал-подшумел и палит в угон! Эх, - да и все!.. Но он слышал не одного, может, другого возьмет... Ну и пошел я к "своему". Именно "пошел", а не стал подскакивать. Три довольно быстрых и широких шага под каждую песню - больше ничего не надо. Никогда не скачу, не прыгаю...

Мой глухарь пел на макушке огромной ели, а вокруг почти такие же. Подошел я почти под самую "певчую" ель, обошел вокруг - не видно. Отошел подальше - увидел. Далековато стрелять, ну да картечь возьмет. Сменил я нулевку на картечь... Выждал, выстрелил. Мошник упал камнем. Посидел, подождал, чтобы другу не помешать. А он больше не стрелял. Я-то посиживал, а солнышко не медлило. С тяжелым сердцем направился я к товарищу: "Что же у тебя случилось?" - "Да, понимаешь, лес такой захламленный... А другой не пел..."

Продолжали мы охоту, а она шла все так же не весело. Сводил я Глеба Александровича на тока "на спорных", "на Полешкинных", но каждый раз он стрелял неудачно: то мимо, то делал подранка, а то просто сгонял, подшумев. Так ничего он и не взял "в пределах договоренности". Назначил ведь я ему всего трех глухарей... Но для утешения уступил еще одного "за Рябуками". И там он взял, наконец, глухаря, изрядно побегав по болоту за подранком.

Я не скажу, что мой гость не охотник, хотя стрелок неважный, а главное, стрелок нервный. Не скажу и про себя, что стрелок отличный, далеко до отличного. Но привел я здесь сообщение о нашей охоте ради ружья. Вот, говорят, что из двадцатки стрелять слишком трудно. Это неправда. Если привык к ружью, так три вальдшнепа подряд на тяге не чудо, ну а картечный выстрел по глухарю тоже свидетель в пользу моей двадцатки с чоками. А не сбив ни одного вальдшнепа (мы ведь и еще побывали на тяге), Глеб Александрович признал, что влет из моего ружья стрелять можно и даже очень.

Я, конечно, мог бы расхваливать свою двадцатку и за то, что осечек не дает и подранки у нас с ним редки, но тут сравнение с ружьями более крупных калибров никакого выигрыша моей тулке не принесет, так как и осечки, и нерезкий бой отнюдь не связаны с калибром. Я дорожу своей уверенностью в ружье и не сомневаюсь, что мелкая картечь уложит на месте волка (мне даже посчастливилось взять одного из-под тульской общественной стаи гончих), я знаю, что рысь из моего ружья будет убита не только картечью или нулевкой, но даже дробью № 2, если стрелять метров за двадцать, знаю, что по зайцу и лисице можно уверенно бить метров за сорок. Если говорить о стрельбе дробовой, то тут, конечно, с 20 калибром при сильном чоке бывает не все ладно. Так, при стрельбе молодых тетеревов да и другой птицы на малых расстояниях, чуть забылся, не дал отлететь сколь-нибудь, - ну и разобьешь птицу в тряпку. Первое время у меня бывали такие случаи, а потом привык отпускать близко вылетевших. Все нужные навыки пришли и укрепились настолько, что незачем мне стало вспоминать - помнить, что за ружье у меня в руках.

Отлично показала себя тулка-двадцатка и при стрельбе пулей. Мне и в голову не приходило отказаться от медвежьей охоты из-за малокалиберности ружья. И при стрельбе, правда, по некрупному медведю (пятипудовику) был, например, весьма показательный случай. Я стрелял в полуугон с правой стороны метров за тридцать. Попав в заднее ребро, пуля (Жакан) взломала его, перебила все ребра правой стороны и остановилась лишь в горле. Медведь не сделал дальше ни шагу.

А вот другой выстрел по такому же зверю. Пуля пробила медведя насквозь, сломав с каждой стороны по два ребра. Медведь пошел шагом. Бросившись догонять его по глубокому снегу, я стрелял из левого ствола в момент перелезания зверя через канаву, и пуля перебила ему позвоночник.

И еще медведь. После малоудачных выстрелов соседа на облаве десятипудовая медведица остановилась с перебитой плечевой костью. Я стрелял метров за сорок; от пули по ребрам она сразу легла. Осталось подойти и выстрелить в лоб.

Если позже я стал отказываться от медвежьих охот, так это лишь потому, что как-то не по душе мне убивать столь крупного и умного зверя. Думаю, что сказанное доказывает силу моей тулки.

Довелось мне стрелять и по лосям. И по этому зверю ни 20 калибр, ни чоки не подводили. Стоило мое ружье похвалы за выстрел на пятьдесят метров, сваливший разом очень большого быка. Был и еще случай, когда большой бык был сражен одной пулей; правда, он прошел шагов сорок. И прочие выстрелы по лосям подтверждали хороший бой ружья пулей. Но именно из-за этих "удачных" ударов по лосям я отказался стрелять по этому зверю и если и попадал на лосиную охоту, то брал на себя роль загонщика в облаве.

После медведей и лосей надо уделить внимание и птицам малого "калибра" - бекасам. В своей долгой жизни я не раз имел возможность охотиться на этих удивительно быстрых и по своему облику каких-то особенно благородных пернатых. Приходилось мне ходить на болота и с легавыми, а больше со спаниелями, которые утешают меня с тех пор, как я утратил возможность держать гончих. Признаюсь, что спаниели, конечно, из-за отсутствия у них стойки, нередко делают стрельбу бекасов особенно трудной. Кое-кто, пожалуй, скажет: "И ружье-то двадцатого калибра не для бекаса, да еще оба ствола чоки - тем более не для этой птицы, а тут еще спаниель!"

Могу добавить: и стрелок-то по бекасу я неважный - так где уж мне осилить бекаса! А вот, несмотря ни на что, и тут были у меня удачи, и тут моя тулка не подвела. Я и не мечтал брать каждого бекаса, поднятого моей маленькой собакой, но не так уж плохо у меня получалось. По записям этих охот я подсчитал число израсходованных патронов и количество птицы, и средний расход зарядов на одного бекаса оказался у меня от двух с половиной до трех. И я бывал доволен охотой.

Упомяну еще глухаря на току. Хороший бой должен быть у ружья, чтобы оно годилось для этой охоты. Я много бывал на глухариных токах, есть что вспомнить. В одну из весен еще до Великой Отечественной войны я позволил себе взять за весну восемь глухарей, и сделал я из своей тулки по этим восьми восемь выстрелов. Приходилось мне стрелять глухарей по осени из-под лайки и результаты работы моего ружьеца были близки к этим.

Сказав немало о бое моего тульского ружья, нельзя промолчать и о прочности его.

Я уже упоминал, что при покупке ружья были на шейке ложи чуть заметная трещинка (могла показаться царапинкой) и повреждение воронения стволов в результате "хранения" в земле, зато внутри сияли, как новые. Порча воронения меня не беспокоила, а вот трещинка на шейке ложи как-никак тревожила. С годами она из пустяковой черточки стала узенькой щелочкой. В ложе создалось "движение": если взять за конец ложи и потрясти, замечалось пошатывание. Положение угрожающее! Во время одной из моих лесных командировок я нашел в деревне мудрого старого слесаря (он же и кузнец), и мы вдвоем придумали жестяную муфточку, которую он и сделал аккуратно и очень ладно. Шатание было устранено, но, конечно, надо было сделать новую ложу. А тут немного позже выпал удачный случай побывать в Туле. Председатель общества охотников разрешил отремонтировать мое ружье в мастерской общества. Пожилой мастер (фамилия запомнилась - Костромин), работавший прежде на Тульском оружейном заводе, принял ружье как старого друга:

- А! Наше! Выпуск тринадцатого года, цена 125 целковых. Ну как? Нравится вам наше изделие?

Я сказал, что лучшего не желаю. Ответ, конечно, старику пришелся по душе. Он стал разглядывать "беды", снял жестянку.

- Ну воронение - это проще простого, ложу сделаем в точности и прикладиста будет как старая. Ну-ка, а качка стволов? - он потряс ружье, взяв за шейку у самой колодки. - Смотрите-ка, ружью лет двадцать пять, а качки столько, что еле-еле распознаешь. Уберем, конечно.

Действительно, качки я до этого не замечал. Прочно изделие!

Ремонт был сделан отлично, и ложа ничуть не потеряла прикладистости. И опять пошли годы и годы, десятилетия и десятилетия.

И вот как-то в ноябре на стылом косогоре упал я и сломал ложу. И опять удалось мне воспользоваться работой тульских мастеров. Мало того, что отлично сработали новую ложу, но еще произвели развитие гравировки, изящно продолжив скульптурную чеканку, которую ружье имело "сроду".

Качка стволов в соединении их с колодкой была позаметней, чем прежде, но ведь ружье-то только у меня работало больше пятидесяти лет!

Повторю: да, подлинное было дано мне счастье в тульской бескурковке двадцатого калибра!

В. Казанский

"Охота и охотничье хозяйство № 11 - 1984 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100