Калининградский охотничий клуб


Охотник


Как только начнет стаивать снег и зачернеют под весенним солнцем пашни, так подходит то сладостное время, когда над редким осинником за ручьем тянут вальдшнепы, на мшистых лесных полянах и среди мелких зарослей токуют тетерева.

В лесах по оврагам еще виднеется осевший и почерневший снег, но среди порубок, меж пней и засевшей молоди уже по-весеннему отражается в лужицах чистое небо по вечерам, и лес наполняется весенним гомоном птиц, которые на вечерней заре особенно хлопотливо и беззаботно лепечут и копошатся перед сном в темной чаще.

Пришла тетеревиная пора.

ОхотникНа охоту нужно непременно идти с Васильем-охотником. Его всякий знает: живет он в крайней избе, у которой один бок выпер бугром и на всякий случай подперт бревном. Хозяин Василий - плохой. Наружность невзрачная: худощавый, с редкой бородкой и всегда нечесаными волосами.

Это - человек, у которого весь смысл жизни в охоте. Он охотится на всякого зверя, на всякую птицу, только при условии - бить в сидячую. Стреляет он уже 30 лет, но в лет бить еще не выучился. Поэтому на охоте он все время только и делает, что подкрадывается. И в это время он, очевидно, переживает высшее наслаждение. Точно какой-то тысячелетний инстинкт движет им, когда он, взяв в одну руку ружье, на четвереньках, ползком пробирается меж кустов и время от времени припадает к земле, затаившись. Поэтому и птицу он любит больше степную, солидную, которая сидит на открытом месте, а не выпархивает, как сумасшедшая в чаще из-под самых ног, когда в пору только обругаться и плюнуть с испугу, а не то что целиться в нее и стрелять.

А места он знает, как никто.

Перед вечером я зашел за Васильем.

- На ток пойдешь?

Василий сидел в избе на лавке и чинил хомут. Он не вскинулся, не бросился в чулан за ружьем, как можно было ожидать от страстного охотника, а сначала ничего не ответил и продолжал еще некоторое время колоть шилом и продергивать заостренный ремешок. Потом, посмотрев в окошечко на небо, сказал:

- Пойтить можно, отчего ж не пойтить...

И, отложив хомут, лениво поднялся, осматривая по лавкам, как бы ища чего-то, потом увидел на крюку около двери свою рваную зимнюю шапку и надел ее на лохматые волосы.

- Что ж хомут-то не дочинил, домовой! Опять малому за водой не на чем ехать, - крикнула жена, стоя с ухватом в полуоборот у печки, откуда доставала чугун с зеленым бельем.

- Это дело не уйдет, и завтра починим, - сказал Василий, не оглянувшись, и пошел в чуланчик с сквозной жиденькой тесовой дверкой за ружьем.

Он вышел на крылечко, осмотрелся кругом, опять посмотрел на небо, держа ружье в руке, и тогда уже сказал:

- Надо итить в Павловскую порубку. Покуда дойдем, покуда салаш поставим; там и заночуем.

- Ружье-то у тебя все прежнее?

- Прежнее...

- Ты бы новое завел.

Василий сначала молча посмотрел на ружье, потом сказал:

- Хорошо и это. Сам сделал.

И правда, ружье Василья наполовину его собственной работы. Ствол он купил на базаре за полтинник, к нему приделал вытесанное топором из полена ложе. Ствол прихватил к ложу полосками из жести. И вся эта снасть похожа скорее на старинную крепостную пищаль, чем на ружье. Мушку для прицела он сам присадил. Но не угадал, и вышло криво. Поэтому он целится мимо мушки. И поэтому никто, кроме него самого, из его ружья стрелять не может. Потому что, сколько ни целятся, оно все забирает вправо аршина на два.

И стрелявший, обыкновенно посмотревши из-за дыма в то место, куда целился, только говорил: "Чтоб тебя черти взяли, уродина какая!.. Его, должно, влево надо было отводить".

Но, насколько его нужно отводить влево, это знает один Василий.

Да потом и ни один живой человек не согласится стрелять из его ружья, в особенности с его зарядом: порох он засыпает всегда прямо горстью, отряжая потом ладонь о штаны. А так как ладонь у него определенной меры не имеет, то он старается только об одном, чтобы мало не насыпать. И когда выстрелит, то всегда его качнет назад, как от сильного ветра. А потом он осторожно проведет рукой по лицу, посмотрит на ладонь и только тогда идет на то место, где сидела дичь.

И, если там ничего не оказывается, он скажет вслух, хотя бы с ним никого не было:

- Еще левей надо было брать...

Ружье у него всегда заряжено. И на какую дичь его ни позвали бы охотиться - на тетерева или на медведя, он на всё сыплет дробь и крупную и мелкую. Да еще держит в кармане штанов пулю наготове, в случае встречи со зверем тут же опускает ее в ствол.

Вечер наступал. Когда спускались в лощины, охватывало весенней сыростью от ручьев, в полной весенней воде которых дрожали под напором течения верхушки затопленных ивовых прутьев. Ноги то мягко шли по мшистой низине луга, то шлепали по воде. И стоял тот тонкий весенний запах отходящей земли, который так волнует охотника, когда после долгой зимы, сугробов и метелей выходишь в первый раз на весеннюю тетеревиную охоту.

До Павловской порубки нужно было идти сначала полем, потом лесом, с его грязной, изрытой колдобинами и глубокими колеями дорогой.

Если спросить у Василья, далеко ли до места охоты, он всегда ответит:

- Нет, тут недалече, только поле перейтить, да лес пройтить. - Но, сколько нужно пройти этим полем и лесом, об этом не упоминается.

Мы прошли поле, вступили в лес, где сразу после открытого места показалось темно и нужно было иногда приглядываться, чтобы не попасть в лужу, не наскочить на пень. И только Василий, не изменяя хода, шел своей неслышной плавной походкой, с ружьем в руке, которое держал параллельно земле. Легко перескакивая пни, обходил стороной по кустам, как будто его глаза в темноте различали так же хорошо, как и при свете.

- Ну что же, скоро?

- А вот тут сейчас.

А сам все идет и идет... И неизвестно, когда будет это "тут".

Так как каждую минуту спрашивать неловко, то и идешь за ним молча, то и дело попадая или в лужу, или натыкаясь на невидимый в сумраке куст.

Место охоты, наконец, перед нами.

Большой лес кончился, и потянулся без конца березовый молодняк в руку толщиной, отдельными группами молодых березок, идущих врозь от одного корня.

Между березками виднелось гладкое пространство только что освободившейся из-под снега бурой травы с прелыми листьями, изредка попадающимися обгорелыми пнями.

Василий идет еще некоторое время вперед и, наконец, останавливается. Ставит ружье и осматривается с таким выражением, как будто он один и никого с ним нет.

Перед нами на открытом месте, на мшистой мягкой почве стоят кое-где редкие березки, дубки и между ними пни, чернеющие из желтой жесткой прошлогодней осоки. Дальше виднеется порубка с молодой порослью, за ней стеной идет крупный лес.

- Здесь?

Василий делает знак рукой, одновременно показывающий, что здесь и что нужно говорить тише. Ни слова не говоря, ставит ружье к дереву, снимает с пояса ножичек и скрывается в кустах.

В ожидании его стоишь среди кустов, на которых краснеет отблеск вечерней зари, смотришь на темнеющее чистое небо, на котором уже слепо мигают первые звезды, на вершины неподвижно застывших молодых березок и вдыхаешь весенний запах лесной сырости и свежести... И так кажется хорошо это место где-то вдали от всякого жилья, среди поляны и леса под далеким весенним небом.

Наконец, кусты раздвигаются, и показывается Василий с охапкой веток под мышкой. По его молчаливой фигуре, неторопливым, как будто ленивым движениям никак нельзя подумать, что этот человек предан охоте со всей страстью. И когда ему рассказывают про охоту, сколько в других местах водится дичи, он так же равнодушно слушает, не проявляя никакого, видимо, одушевления. Но в то время, как самый пылкий охотник утомится и заснет, он все будет ходить, лазить по кустам и подкрадываться.

Шалаш сделан. Воткнуты в мягкую весеннюю землю заостренные ножичком ветки, макушки их притянуты и связаны, а сверху на них набросаны еще ветки и надерганная у пней сухая осока. Эта осока настелена и в шалаше, так что получилось мягкое сухое логово.

Мы залезаем внутрь шалаша. Василий накладывает пистон, который держит, зажав губами, в то время как взводит с усилием огромный курок.

- А дробь у тебя на тетеревей годится?

- На все хватит... Что ни подвернись, - в самый раз будет. Ну теперь разок покурить - и баста. Вы спите пока, я тогда взбужу.

Ложишься на спину и сквозь крышу шалаша смотришь на небо, ловишь глазами и опять теряешь еще неясные бледные звезды и прислушиваешься к весенним, едва различимым шорохам: то ли пробежит полевая мышь, то ли расправится примятая трава, но все эти неясные звуки сливаются в одно впечатление ранней весны, среди этих незнакомых лесных пространств, куда никак не попал бы, если бы не был охотником.

Дремлется... Свежий ветерок ходит по лицу. Открываешь глаза и опять закрываешь.

Осторожное потрогивание рукой и негромкий голос.

- Пора... гдей-то пролетел один. После короткой дремоты чувствуешь холод предутренней свежести и непреодолимую жажду сна. Хочется уткнуться лицом в осоку, нагревшуюся от лежанья, и - спать, спать... Но сейчас же опять начинается более настойчивое потрогивание рукой, раскачивает за плечо.

И вдруг сон мгновенно пропадает. В редком утреннем воздухе ясно слышны где-то далеко, у крупного леса знакомые волнующие звуки: "ч-чу-фы... ч-чуфы..."

- Далеко... - шепчет Василий, и сейчас же неожиданно припадает к земле, потом высовывает осторожно голову вперед и смотрит вправо. - Полетел... теперь пойдут.

И грозит мне, не оборачиваясь, пальцем, как будто это я шепчу, а не он сам.

Смотришь на бледное, еще не окрасившееся зарей небо над неподвижными безлистыми верхушками березок, и со всей страстью и нетерпением ждешь одного: чтобы увидеть знакомый силуэт Кургузой большой птицы с куриным, но быстрым и энергичным полетом.

И думаешь: "Ну что ему стоит! Как мало нужно для счастья. Только бы увидеть. Хоть одного, как он пролетит. Пусть даже мимо куда-нибудь".

Василий опять припадает к земле и даже сжимается шеей, как бы желая сделаться меньше. И я вижу, но совсем не так и не с той стороны, с какой ждал, как что-то мелькнуло меж березок, нырнуло вниз и, распластав на излете крылья, село.

Он!.. Черный петух. Сел на полянке. Поправил крылья и, сложив их, замер, точно заснул. Потом прошел между травой, все молча. Но как далеко! И опять проходят минуты за минутами. Взгляд напряженно прикован к одной точке. От напряжения начинает рябить в глазах и кажется, что черная точка пропала. Усилием шире раскрываешь глаза и видишь ее опять. Здесь!..

Где-то сзади шалаша ясный шуршащий звук полета быстрых и сильных крыльев. Но где?.. Сел или пролетел мимо? Высунуться нельзя. Нужно лежать и неподвижно, терпеливо ждать, когда сядет на поляну перед шалашом.

Лежишь и всю силу воли и желания сосредоточиваешь на одном местечке, где около обгорелого пня стоит молодая белая березка и кругом нее гладкое, точно скошенное пространство побуревшей прошлогодней травы. Время идет.

Опять шуршащий полет крыльев, и вдали на длинном суку молодого дубка, оставленного на порубке при сводке леса, садится большая черная птица. С минуту сидит, оглядываясь. Потом нагибается шеей вниз, делается большой, невероятно большой от распущенного хвоста, и слышатся эти чуфыкающие звуки.

Два петуха, почти одновременно слетевшихся, мелькнув белой подкладкой крыльев, сели далеко за той березкой, которую мысленно себе наметил.

Смотришь на них, не моргая, и думаешь: "Почему они сразу не сядут близко?"

Все внимание, вся сила желанья сосредоточены на этих двух точках, едва различимых за кустами.

Заря загорается румяным пологом над дальним лесом. И точно по какому-то сигналу сразу из многих мест несется чуфыкающее клохтанье. Возбужденному слуху кажется, что оно наполняет собою весь лес, сливается с музыкой просыпающейся природы и разгорающейся зари.

С нетерпением, от которого теряется всякое самообладание, думаешь о том, почему Василий поставил шалаш здесь, а не ближе к тем березкам. Разве не видно было сразу, что они там должны собраться. Пролежим так и уйдем ни с чем.

Вдруг Василий, совсем припав к земле, медленно поднял свою пищаль и стал наводить ее куда-то влево из шалаша, куда - мне было не видно.

Он крепко прищурил левый глаз, я смотрю на его морщинистую с редкой растительностью щеку, прижавшуюся к ложу ружья, и с замиранием сердца и моргающими от ожидания выстрела глазами жду... Проходит минута, две. Он все целится. Потом, покачав головой, опускает ружье и снова начинает целиться.

А кругом все сильнее и сильнее, точно подгоняемое и возбуждаемое разгорающейся зарей, слышится клохтанье-чуфыканье.

Что-то неожиданно и оглушительно бухает.

Все звуки мгновенно стихают. Василий проводит ладонью по щеке и долго смотрит на то место, куда стрелял.

- Дюже сильно влево взял, - говорит он шепотом, когда опять начинается понемногу токованье, как бы удивленно смолкнувшее.

Теперь я вдруг вижу двух черных, больших, как кур, птиц, которые или пляшут или дерутся за кустом около пня. И я уже в свою очередь поднимаю медленно стволы ружья и жду, не подойдут ли они на выстрел. Но в это время сидевший позади замеченный мной у березки большой петух вспархивает, перелетает через дерущихся и садится близко, совсем близко, так что замирает сердце и темнеет в глазах.

Осторожно, в волнении переводишь стволы налево и нажимаешь спуск курка. За дымом выстрела видишь трепыхающуюся птицу, как трепыхается зарезанная и брошенная на траву курица. Потом затихает.

Опять наступает тишина. Два тетерева улетели и долго виднелись над кустами порубки, потом неожиданно взяли круто вниз и опустились.

Мы все лежим. Взгляды то напряженно устремлены на неподвижные на заре кусты, то возвращаются к лежащей в траве чернеющей птице.

- Больше не прилетят... Василий грозит пальцем,

А заря все больше и больше разгорается на чистом утреннем небе. Лес, притихший после выстрела, опять заговорил сотнями звуков. На кончиках травы уже виднеется круглыми капельками и лежит седым налетом на листьях, кустах роса. Темнеют два следа от наших ног. А над низким местом направо белеет среди кустов поднимающийся утренний туман.

Сейчас взойдет солнце, брызнет румяными полосами на мокрые ветки кустов и заискрится в капельках росы на траве. Но в это время слышен шум крыльев. И Василий, встрепенувшись, как от чего-то очень близко севшего, быстро наводит ствол опять влево и бухает из своей пищали.

- В самый раз попало, - говорит он, - на целый аршин в сторону брал, - и уже более поспешно, чем в первый раз, и с некоторой тревогой проводит по щеке рукой. На руке кровь.

Когда мы выходим из шалаша, шагах в двадцати лежит убитая птица, от которой даже разлетелись в стороны перья. Заряд Василия сделал свое дело.

Но, чем сильнее испорчена птица, тем больше заметно у него удовольствия.

- Вот это уж попало, как полагается, - говорит он, разбирая окровавленные перья. - Весь зоб дочиста выбило.

- Да ведь и тебе попало?

- Ничего... Это вот из бочонка из этого шибануло.

Забрав теплых еще птиц, мы идем. Темный, извилистый след от наших ног ложится по росе. Дальние макушки леса уже загораются румяным светом от взошедшего солнца. Небеса чисты и высоки. За лесом в утреннем тумане виднеется деревня с прямыми столбами дыма из труб и точно греющимися на солнышке избами по бугру. А кругом роса и свежий запах сырой, весенней земли.

П. Романов

"Охота и охотничье хозяйство № 1 - 1989 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100