Калининградский охотничий клуб


Памятные дни


Весною, лет двадцать пять тому назад, ехал я в поезде в Вологодчину, на охоту. Соседями по купе оказались тоже охотники. Разговорились, познакомились... Олег Борисович Зерчинов был значительно старше нас всех и в разговоре уверенно держал вверх. Но о многом охотничьем, что рассказывал он, я был уже наслышан и сам немало изведал, а вот одному редкому наблюдению за прилетными птицами рассказчику позавидовал.

дупелиный токПоутру я выходил из поезда раньше попутчиков (они ехали дальше на Север) и не утерпел: попросил у Зерчинова телефон - захотелось повидать те места, где бывал он, о которых так интересно рассказывал.

Но время шло - пролетали годы... И хотя охотничьей весне я по-прежнему не изменял - посещал уже известные, привлекавшие меня угодья или забирался в какую-нибудь неизведанную глухомань - к Зерчинову за просьбой-советом пока не обращался. Лишь через семь лет я позвонил ему по телефону. И вот радость! - он вспомнил, узнал меня. Но разочаровал:

- На Катромское озеро не езжу. Охоту на гусей там запретили. А в эту весну и вообще на непромысловом Севере по всей дичи запрет. Теперь не до охоты.

Я знал, что на Вологодчине охота запрещена, но все-таки вопросительно воскликнул:

- Но весну-то встречать, наверное, собираетесь?! Поедемте вместе.

- Нет, нет! Без ружья?.. Какая уж там весна: ни встречи, ни охоты, - подчеркнуто сухо ответил Зерчинов.

Я же встречать весну - и без ружья - на речные разливы, на боровые токовища - готовился заранее; потому и вспомнил про давнишний рассказ Зерчинова - про его редкое наблюдение.

- Жаль, жаль... - подосадовал я. - Часто вспоминаю ваш рассказ о птицах, хотелось бы самому повстречаться с ними, - и решительно спросил: - А не посоветовали бы, к кому из тамошних жителей обратиться за помощью? Может, кто знает то место, провел бы туда?

- В деревне одни старики. Им не до наших забот, - раздраженно ответил Олег Борисович.

"Повсюду по деревням всё та же нерадующая картина", - подумал я и уже робко спросил:

- А если вы подробно растолкуете путь на то птичье сборище, я найду его? - И для придания просьбе большей деловитости добавил, что премного раз, бывало, пользовался в охотничьих скитаниях подобными объяснениями.

- Думаю, что нашли бы, - ничуть не сомневаясь, ответил Зерчинов. - То место от деревни близко. Рисовать-вычерчивать ничего не нужно. Вот слушайте, записывайте.

- Из деревни Конечной пройдете в сторону озера километра полтора-два - до мохового клюквенного болота; дорога проста, ее вам укажут. На болоте - редкие, невысокие деревца. Оно хорошо просматривается. По нему - тропа. Дойдете до его центра и вправо, в метрах двухстах, - птицы! Три-черыре года назад там собиралось до шестидесяти птиц, - продолжал Олег Борисович. И, наконец, заключил: - Станция Пундуга вам знакома: всякий раз, когда едете, не минуете ее. Так вот, оттуда до деревни 17 километров. Селений по дороге нет. Транспорта - тоже. В деревне вам будут рады. Самовар раздуют - чаем напоят. Переночевать оставят. Вернетесь - позвоните!

- Спасибо... - всего одно слово сказал я в ответ. В трубке уже рычали частые гудки.

Краткая деловая поспешность, с которой Зерчинов объяснял этот охотничий поход, не смущала меня. Все было ясно. И через неделю я уже собирался. "Но прежде чем попасть в зерчиновские угодья, не могу не побывать в своих, - рассуждал я, - по ним уже год тоскую, хотя и посещаю их не одну весну..." Тем более, что на вольных вологодских просторах и те и другие места находились рядом - "рукой подать!"

...С окрайки глухариного токовища - из охотничьей избушки - нужно пробрести лесами шесть километров до узкоколейки, успеть на самый ранний, груженный хлыстами мотовоз, проехать на нем 40, а затем пройти два километра до широкой железнодорожной колеи и еще случайным поездом полчаса до Пундуги; последние 17 километров пешком - от станции до деревни - представлялись мне уже пустяками.

Весна в тот год отродилась ранняя. В конце апреля - начале мая снег неглубоким сплошняком вылеживался только в темных ельниках. Лыжи, как бывало в эту пору не раз, не понадобились. И я пробрался на заветное токовище. Наслушался и насмотрелся глухарей и копалух, а заодно и журавлей с тетеревами и разных певчих птиц. И переполненный наблюдениями с еще большим азартом принялся за поиск новых впечатлений.

И вот проснулся в своей избушке с "первыми петухами" и открыл дверь в прохладу золотой, еле занявшейся, пронзившей сосновые кроны зари: мох на кочках был мягок - первая ночь без мороза; глухари едва-едва распевались...

Пока, не спеша, натягивал сапоги, опоясывался ножом, топором, заполнял да прилаживал нетяжелый заплечный вещевой мешок, света и птичьих звуков поприбавилось.

Под этими птичьими песнями, под "тэканье", шипящее причитание петухов и баканье глухарок я и стал осторожно пересекать - не спугнуть бы певцов! - протаявшее от снега, покрытое лужами, но еще твердо промороженное в ровде - торфяной и мшистой исподи - токовое болото. Перебрел, отвернув сапоги-заколенники, топкий от наводопевшего снега еловый приболоток с ручьем и через Глухариный угор, по Крестьянскому просеку выбрался на протянувшийся из Сохты древний и глухой, позабытый и непригожий ныне Долгозерский волок.

Как же я люблю его и помню по сей день! Сколько студеных ручьев по душистым таволожьим ложкам, возле осветленных угорышей, пересекало его, сколько крепких остожий и бревенчатых санников виднелось на притиснутых к нему пажитях!.. Хищно обрубленный леспромхозовскими пилягами на три четверти своего двадцативерстного пути, он теперь навечно потерян в частейших, во всю силу наросших по всей округе мелятнике и кустовьях. Лишь в неподвластных тому всеядному ведомству крестьянских лесах - чудом нетронутых, прикрывающих луга и поля обезлюдевшей Сохты, - ничтожная часть того волока по-прежнему рассекает целительным узким просветом плотный живой строй громадин-стволов.

Я прошел по волоку до Световой - напряженной электрической линии - и слева, над низиной, увидел едва начавшее подниматься солнце... Птицы гремели!

Здесь я встретил восход. Коротко передохнул. А через полтора часа был уже на объездной стрелке узкоколейной железной дороги.

Вскоре, вперевалку, с перестуком, подъехал с двумя мотористами мотовоз-одиночка специального "техухода". И мы поплелись неспешно - "тихоходом", без всякого, за ненадобностью, техухода.

Из кабины мотовоза, сверху, по обе стороны, - мир для наблюдений. Немного проехали: скачет справа, вдоль нашего пути, не остерегаясь,- тарахтящее, двигающееся страшилище зверьку ни в чему! - чалый заяц; почти весь серый, лишь кое-где клочками мелькает шерстка зимней белизной. Проскачет, присядет, поглядывая на нас. Снова поскачет... Словно заманивает: а ну, кто кого перегонит?

Не побоялись ни грохота, ни вида мотовоза, когда тот на "кислых" участках дороги предельно сбавлял свой ход, и два старых глухаря с глухарками, прилетевшие, оттоковав, поклевать камушков. Всего лишь в полутора-двух метрах от передних колес, перебирая мохнатыми лапками, но не очень-то торопясь и кося крупными краснобровыми глазами на мотовоз, как на добро знакомое им чудище, бежали перед ним, прекрасные и бесстрашно доверчивые к нему птицы. Пробежав три, пять и более метров, кто-то из них, наконец, нехотя "сползал" с дорожной насыпи на мох или несколькими взмахами сильных крыл переносил себя в кроны ближайших деревьев. Но стоила мотовозу чуть удалиться, глухари снова появлялись, уже позади него, возле двух криво изгибающихся стальных полос на гладком песчаном полотне дороги...

В половине десятого часа я был уже на широкой железнодорожной колее - на станции. Но быстро уехать не удалось: пришлось прождать поезд около пяти часов.

Только после полудня - в три часа - я тронулся в путь от Пундуги к деревне Конечной. Грунтовая дорога, некогда ровная, лесная, а теперь выхльктанная по обе стороны и оканавленная, почти на всем своем протяжении была однообразно унылой: разъезжена глубокими колеями, с частыми грязными льнами, без просветов обочь, без полянок, без далей, обросшая сырым непролазным лиственным молоднячком. Зато на каждом шагу радовали птицы: сменяя друг друга, без умолку, мелодично и нежно распевали милые пеночки-веснички!

Возможно, где-то подальше и сохранились по ручьям небольшие рослые еловые островки, но мне видеть их не удалось. А ведь в былые, но еще памятные времена дорога эта - как и многие-многие другие северные межволостные и монастырские лесные пути - похожа была на незабываемый Долгозерский волок.

Весенний зной не щадил, однако шел я быстро и отдыхал коротко возле пересекавших мой путь чистых ручьев.

Из дичи видел тетерку, нескольких уток и две пары рябчиков: отдыхая у ручья, подозвал манком одного из петушков и даже поперекликался с ним; слышал и промелькнувшие взлеты тетерева и глухаря: петухи сидели за поворотами дороги и, заметив меня раньше, чем я их, тотчас взлетали и исчезали.

К деревне подходил полем, на заре - солнце было у закатной черты. С юга, стороной, не задевая ни деревни, ни поля, наплывала гроза: далекий свинцово-низкий горизонт пронзали частые молнии и долго и глухо, и долго и глухо рокотал-перекатывал гром.

Не снимая со спины ноши, я прилег к оставленному с осени беремени льна и прислушался...

По всему полю - по зеленям и жнивьям - кричали, зигзагом мелькая то белесым, то темным пером, чибисы. И не поднимаясь ввысь, а трепеща у самой земли, заливались, особенно протяжно, жаворонки. Изредка блеяли бекасы и стонали кроншнепы. Неподалеку бормотали и с шумными подлетами чуфыкали тетерева. В мелколесье на одиноких высоких елях наперебой голосили белобровики и царственно рассыпали посвисты певчие дрозды...

Постепенно меня пленила и усыпила эта разноголосая звуковая красота вечерней зари, сказалось и утомление долгим нелегким путем - я крепко заснул.

Когда очнулся, птичьи песни утихли, слышны были только одиночные дрозды, да еле-еле журчали зарянки. Гроза ушла. И среди нескольких ярких и крупных звезд плыли легкие облачка. Вдали, на неугасающем северном небосклоне, силуэтами острились кровли высоких изб. Я встал и направился к ним.

Изба, в которую я постучал, оказалась той, где часто останавливался Зерчинов. Хозяина - Руфа Федоровича - дома не было; старик уехал к дочери в Вологду, и в избу меня впустила его жена. Она тоже прожила здесь немало, но была подвижна и еще в силе. Истопила поутру широкую русскую печь, вскипятила самовар, мы позавтракали, напились чаю, поговорили...

Потом я стал помогать ей по хозяйству: наносил воды в баню и в избу, наколол и уложил, впрок, поленницу березовых и ольховых дров. А после обеда принес из подызбицы в горницу на пророст для посадки более двадцати ведер отборной картошки. К тому часу хозяйка и баньку вытопила.

На болото я не спешил - идти туда надо было незадолго до захода солнца. И поэтому с удовольствием отдался редкому случаю - древнему северному крестьянскому обычаю - парению и мытью. Эх, как легко я потом шагал, обласканный медвяным жаром, мягкой водою и душистым веником, по вечерней прохладе к тому неведомому болоту и тому таинственному скопищу птиц, ради коих потратил два памятных охотничьих дня!

Похолодало. Северный ветер нагнал туч. Жаворонки пели отрывисто и вяло, чибисы притаились; примолкли и лесные птицы. Изредка покрикивали лишь кроншнепы (днем я видел стаю поболее трех десятков птиц, значит, только что с юга; они резво проносились над полями, мокрыми лугами и ивовыми кустами, потом взмывали, с резкими покриками мчались ввысь, почти скрываясь с глаз, но затем возвращались и снова так же, пролетев круг, два и три, исчезали...).

Найти дорогу на болото было действительно нетрудно. Топкая травянистая тропа без отвороток протянулась от колодца-родника (про который почему-то забыл упомянуть Зерчинов). Неподалеку от него на березках, насторожившись, сидели три тетерева, но пропустили меня, не слетели.

Подойдя к центру болота, я увидел давнишний ветхий остов скрадка, излаженный кем-то для охоты на тетеревов; он приткнулся к двум сосенкам на высокой сухой мшистой кочке, в окружении низких, тонких березок. Здесь я задержался, стал всматриваться вправо, вдаль - туда мне следовало идти; стал прислушиваться...

Ветер дул с прежней силой, птицы молчали, лишь где-то едва слышно бормотнул, а потом чуфыкнул тетерев, но ему никто не ответил. Было неуютно, прохладно, иногда даже зябко. Однако с четверть часа я все-таки честно высматривал и выслушивал болото и, хотя одолевало сомнение - будет ли при такой неприветливой погоде удача, - направился к месту своей конечной цели.

Как и наказывал Зерчинов, в метрах двухстах от тропы я остановился, подыскал посуше кочку с разлапистыми деревцами, которые бы немного прикрывали меня, принес сосновых веток, уселся, привалившись к шатким стволикам, и вынул кисет с махоркой.

Смеркалось... Ветер мало-помалу стихал и далеко-далеко коротко и нервно пропел певчий дрозд.

Я подождал еще минут двадцать, докурил самокрутку, посмотрел на часы: было без четверти девять (по старому времяисчислению). Начал привставать, чтобы размяться, согреться... Но тут с резким шелестом крыльев пронеслась мимо меня и, тотчас снизившись, уселась на травянистую кочку небольшая буроватая птица.

"Дупель!" - так же стремительно, словно полет этого кулика, мелькнула мысль. И как был я неуклюже сгорблен, на полусогнутых ногах, так и замер, и стал выжидать...

Наконец услышал неведомые мне, свистяще-щебечущие, нежные звуки. А чуть позже к ним присоединились еще более оригинальные: частое шипящее постукивание (напоминающее учащенное коленце глухариной токовой песни - "тэканье", пропеваемое петухом перед самым началом "точения"), а следом за этим постукиванием - снова свистящее щебетание. Эти никогда не слышимые мною, покоряющие напевы повторялись с промежутками от одной до полутора минут. И я слушал и слушал их...

Онемевший от нелегкого согбенного стояния, я посмотрел на часы - стрелки лежали врастяжку. Вот как - прошло полчаса, пока я выслушивал песни: долго ли, коротко?.. "Ну и диво, прилетел всего один дупель,- подумал я,- наделал "шума" и всё: конец брачным песням, конец току; в непогожий час по весне ведь всякая божья тварь скучает..." И решил подойти поближе к птице, потерявшейся в расстеленных повсюду плотнеющих сумерках.

Пригнулся покруче, шагнул раз, второй, третий и в последний миг вдруг услышал справа и слева уже знакомое резкое шуршание крыльев снижающихся дупелей. Они сели передо мною - не более чем в пяти метрах - в десяти шагах. Снова замер. Среди соломенно-седой травы и карликовых березок я видел двух этих птиц, бесшумно разбегавшихся в разные стороны. И тут же услышал токовую песню, а за ней следом - другую.

Вновь неподалеку сели две птицы и за ними, в течение минуты, еще несколько. Пришлось опять выстаивать, пригнувшись, и высматривать то тут, то там пробегающих дупелей.

Вскоре стал слышать еще более участившиеся посадки и сбоку, и позади себя. И вот вокруг и передо мною - в семи - десяти шагах - там, где среди темнеющих кочек начинался обширный проясненный травяной островок, - и дальше замелькали, засуетились изрядно высветленные быстрыми перемещениями птичьи существа. Это мелькание светлых перьев на брюшке и на концах опущенных крыльев помогало мне не только различать отдельных птиц, но и приблизительно сосчитывать их. Зерчинов был прав: дупелей налетело и набежало более полусотни.

Уже отовсюду доносились привораживающие распевы. Птицы не раз подбегали ко мне так близко и так страстно заливались брачными трелями, при этом закидывая к шее распущенный хвост, что мне захотелось дерзнуть - накрыть какого-нибудь куличка шапкой. По-видимому, ничем я не выдал себя: ни природным цветом охотничьей одежды, ни даже светлыми пятнами лица и кистей обеих рук - все это не отпугивало разыгравшихся птиц. "Этим озорным куликам и непогода нипочем, - уже перестав сомневаться в успехе своего похода, радовался я, - недаром же мне посчастливилось так точно набрести на самый центр дупелиного токовища!"

Время от времени на мгновение ток затихал, а потом с утроенной силой вновь распевался: вокруг все щебетало, трепыхало, булькало, шипело, постукивало и трепещало. И тут же рядом слышались мелодичные подпевания, наверное, исходившие от самок; из-за них-то и разгорались драки: дупеля-петушки гонялись друг за другом, прятались среди кочек, вновь появлялись и даже в погоне поднимались на крыло, взбивая воздух в полете.

Кулики настолько увлекались токованием, что позволяли мне осторожно, пригнувшись, переступать и выбирать лучшее место для обзора, где, казалось, птиц было побольше, где четче виделось мелькание светлых перьев, откуда почаще доносились песни.

Однако разглядывать растоковавшихся дупелей становилось все труднее и труднее: небо нависло ненастно пасмурное; быстро стемнело... Ведь я простоял уже более часа! Лишь в одиннадцатом (по-теперешнему - в двенадцатом) часу, не упуская из виду бойко снующих вокруг меня куликов, начал медленно пятиться к тропе. Отходил и, не умолкая, следовали друг за другом или соединялись по двое, по трое свистящие щебетания, вперемежку с булькающими постукиваниями, заполнявшие строгую тишину наступающей ночи... Если бы не темнота - ни за что бы не ушел, тут бы и заночевал. Удивительно веселое, заманчивое и звучное это птичье игрище - дупелиный ток!

Хозяйка еще спала, когда, поев домашнего ржаного хлеба с топленым молоком, я вышел на крыльцо. Серел рассвет, и лил плотный дождь. По нему мне предстояло отправиться в обратный путь.

В Москву вернулся на следующий день и, переполненный непотускневшими восторгами и впечатлениями, прямо с вокзала позвонил Зерчинову. Он живо откликнулся, начал расспрашивать, я - рассказывать... Мы почувствовали понимание, интерес друг к другу, договорились о встрече.

Все прошедшие годы я не раз вспоминал про счастливо найденный дупелиный ток, да и, бывало, нередко рассказывал про него охотникам. Но никому из них почему-то не довелось наблюдать этих токующих птиц и не случалось переживать все то, ради чего стоило недосыпать и промокать, промерзать и лишаться покоя, и за что, с сердечной благодарностью, я обязан Зерчинову.

Нынешней осенью я ехал с лайкой в давние любимые места на охоту. Незадолго до моей станции поезд, как и прежде, остановился в Пундуге. И перед открытым окном предстал в березах крутоверхий, с широкими северными и фигурно резными свесами почти вековой деревянный вокзал. Свежий, чистейший воздух тянул с полей и лугов... Несколько человек вразброд стояли на низкой пустой платформе; возле берез - телега и лошадь.

Прошло более пяти минут, а поезд почему-то не отправлялся. И тут я услышал: "Стоять будем долго, оборвался электропровод".

Пришла утомленная проводница и посоветовала немногим оставшимся пассажирам выйти прогуляться, а сама тут же принялась за уборку.

Я вышел с лайкой на платформу и медленно стал приближаться к лошади: собака редко видела таких домашних животных - пусть получше познакомится. В развилке березовых стволов засунута была охапка свежей мягкой травы, и лошадь, выхватывая оттуда пучки, сладостно, с хрустом жевала ее. А собака настороженно наблюдала за этим невиданным ею доселе действом.

Вскоре подошел хозяин лошади, и мы, что редко бывает, встретились глазами. Он понравился мне спокойным, долгим и добрым взглядом, своими ровными, неторопливыми движениями, опрятной одеждой.

- Издалека, не с Конечной ли? - спросил я. И мы снова встретились глазами.

- М-местный я, - заикаясь ответил он. И, чуть помешкав, добавил: - Лет пятнадцать, как порушили Конечную, луга и пашни забросили. М-местами, поди, и дороги туда не сыскать...

Кипятком окатило меня.

- Ну, а болот там не осушают, каналов не роют, рек не поворачивают? - ядовито, напрямки спросил я.

- Да нету там теперь никого, - миротворно успокоил меня мужик.

"Никого и ничего, значит, не осталось?.." - как во сне я спросил сам себя.

А ток-то как? Цел ли хотя бы дупелиный ток?..

В. Веенцев

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1989 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100