Калининградский охотничий клуб


На лунках


Шшух-шаа, шшух-шаа.,. Мерно и деловито переговариваются лыжины. С каждым шагом я рушу нетронутость снежной пелены, оставляя за спиной широкую рыхлую борозду. Много пересекла она с утра опушек и перелесков, березняков и сосновых увалов, редин и частелей.

лыжникМорозно, и солнце набирает силу - бодрый, искрящийся затевается денек. Как тихо сейчас здесь без нас... Зимой тишина совсем не такая, как летом даже после заката. Летом она все-таки живая, из чего-то состоит, а сейчас - абсолютная, безгласная, как космос. Только дятел постукивает. Но он не нарушает, лишь усиливает впечатление. Всегда нужна одна маленькая деталь - исключение, чтобы почувствовать общий характер картины. Пустынные громады гор становятся истинно громадными, если на их фоне где-то затерялась человеческая фигурка, и море безмерно, когда его можно сопоставить с крохотным штришком одинокого паруса. А стукоток дятла нужен, чтобы постичь абсолютность зимней тишины. В ней даже глухой ритмичный шорох лыж раздается-царит на всю округу: шшух-шаа, шшух-шаа...

Впереди поросшая от края редкими кустиками поляна, окруженная старыми развесистыми березами, посередине - издалека видна темная дыра, пробитая в сверкающей поверхности снега. А вокруг - глаза торопливо и жадно обшаривают искрящуюся целину - нетронутое пространство. Неужели, правда?..

Сегодня такие снежные норы я видел не раз - это тетеревиные лунки. Поклевав на заре мороженых березовых сережек, посидев неподвижно в лучах холодного солнца, косачи прячутся в снег. Такая у них сейчас жизнь: набил зоб и дремли в сумерках. Тетереву, говорят, вся зима - одна ночь... Но лунки, которые попадались до этого, всегда были парными: в одну птица юркнупа, через соседнюю вылетела. А эта - одинокая, сама по себе. Неужели косач сейчас сидит под снегом, прямо вон там передо мной? Не верится... Но ведь - одна! Умом я себя убеждаю, и доводов против нет, но все равно поверить боязно. Ведь ради этой встречи я, собственно, и кружил с утра в заснеженных просторах, оставляя позади бесконечный рыхлый след...

Зима перевалила на вторую, глухую половину. Закружили снеговеи, ветры неуемные, поднимая метельный дым, белыми столбушками шастая по опушкам, завивая по логам сувои, выстругивая в полях жесткие заструги. Завалило леса снегами, высоченными шапками укрыло пни и накренившиеся лесины, от грузной нависи покорно опустились черные лапы елей. Закуржавелись, заиндевели сосны. Кончился срок зимним охотничьим потехам любителей, промысловики вышли из таежных избушек в "жилуху". Рыба полусонная стоит неподвижно под метровым льдом, за день еле дождешься поклевки, другой. Мертвый сезон. Что ж теперь, сидеть безвылазно дома до первых весенних ручьев?..

С некоторых пор я стал все больше увлекаться фотографией в природе. Хорошо принести из лесу пару рябчиков или пушистого беляка, привезти осенью корзину опят или туес брусники. Вот так же можно вернуться домой с одним-двумя фотоснимками, которые останутся на всю жизнь. Нечего делать в лесу многоснежной порой глухозимья? А мне пришла в голову затея собрать для себя фотоальбом: "Птицы зимой". Это лишь со стороны может показаться, что просто: щелк! - сорока, щелк! - снегирь... Попробуйте к той же сороке подойти на нужное расстояние. Не-ет, не то, которого бы хватило бы для верного выстрела,- на пяток шагов, нужных для фотоаппарата! А ведь еще надо позаботиться, чтобы снимок что-то выражал, имел настроение. Сорока, например, особенно смотрится, когда сидит на верхушке куста, на чистом белом фоне, и веточки ее не зачеркивают. Снегири, конечно, должны быть запечатлены обязательно на фоне осеребренной изморозью березы - такой получится выразительный "морозный" кадр! Кажется, совсем простая вещь - синицы на городской кормушке. Но как их поймать в объектив: весь день сидеть у раскрытой форточки? Что скажут домашние...

Так я перебирал в голове различные сюжеты для фотографии в зимнем лесу и вдруг воскликнул: "Ба, а лунки-то!" Ах, какой может получиться снимок - тетерева, вылетающие из-под снега в вихре сверкающей снежной пыли! Между прочим, была прежде особая охота за тетеревами на лунках - у Сабанеева есть советы, у Бианки рассказ. Теперь уж забылась эта забава: тетеревов осталось мало, да и срок ей - когда зимний сезон закрыт... Но ведь с фоторужьем можно! Вот какое прекрасное занятие нашлось мне в глухую пору зимы в заваленных снегами лесах. Стали рисоваться картины, одна живописнее другой, мечта зародилась и уж не давала покоя. Наконец, я собрался в лес.

Лыжи у меня, разумеется, были - не узенькие спортивные, а те, что официально называются "лесные", шириною в ладонь. Охотился я на них по полям, ездил малыми снегами на козьи загоны, однако все до наступления матерого глухозимья. И вот с первой же попытки стало ясно, что ходить на них сейчас совершенно невозможно! Духа хватило, может, на километр, не более. Это не ходьба, когда каждый шаг дается с таким трудом, будто беспрерывно карабкаешься на крутую гору, оставаясь притом на ровном месте (глупейшее, надо сказать, состояние!). На каждом шагу ногу задираешь, словно перед тобой высоченный бетонный порог, но лыжину он не держит - пошла вниз, тонет... Наконец, вроде, уперлась, переносишь на нее вес тела, и она снова начинает уходить вглубь, словно под тобой бездонная трясина. И каждый раз, полметра пути, повторяется вся эта изнурительная процедура. Осилил двадцать - весь в испарине, дыхаешь запаленно. А дорога, с которой недавно сошел, вот она, еще виднеется рядом! Усмирил сердце, начал снова - еще пятнадцать-двадцать шагов на счет, передышка. Разве это, скажите, передвижение?

В довершение всего обнаружилось, что у моих "лесных" невероятная отдача. Как-то ведь ходил по мягкому снегу декабря и не замечал, а на сухом и сыпучем февральском!... По ровному месту еще кое-как полз, но стоило попасться первому бугорку, мгновенно нога из-под меня выскользнула куда-то за спину, и я сунулся разгоряченным лицом в остудный снег. Пока барахтался, в рукава потекли ледяные струи, глаза застлало водой - ничего себе, как в проруби искупался! Наученный опытом, перед подъемом на склон лога я вырубил себе добрую жердь - решил брать препятствие верхом на шесте. Втыкаешь его перед собой и подтягиваешься обеими руками. Вскоре от такой, извините, "ходьбы" плечи стали ныть, будто погрузил вагон дров.

Короче, больше я в ту зиму в лес не попал. Но неудовлетворенное желание осталось, картины вылетающих из лунок тетеревов не меркли перед глазами. Неужели напрочь закрыта от моих глаз зимняя тайга неодолимыми снежно-сыпучими хлябями?

Осенью мне выпала командировка в Туруханск. Пришлось много толковать с разным людом о местных промысловых делах, в том числе, меня свели с известным в прошлом соболятником, старым таежником Николаем Де-ментьевичем (нужно было расспросить, как тут все велось в прежние времена). У Николая Дементьевича старая банька в ограде оказалась целиком отведена под таежное имущество, скопившееся за годы: капканы, поняги, бакари и бродни, был тут даже старинный самострел-черкан - настоящая музейная коллекция. "Это теперь моя зимовьюшка, - усмехнулся хозяин. - Приду, покопаюсь - будто у себя на участке побывал..." Среди прочих "экспонатов" я сразу засек настоящие промысловые лыжи.

Они были на камусах, с креплениями из широкой лосиной сыромятины, под пятками - берестины. Сам вид у них был какой-то грубовато-натуральный, глубинно-таежный. У меня вырвалось непроизвольно: "Не продадите?.." - "Нет, - твердо ответил хозяин. - Новых купить негде, а самому уж не сделать - дохожу свое на этих. У нас без лыж, как хлеборобу без лошади, все равно". Настаивать было бесполезно, только испортишь отношения. Зато расспросил старого обо всех деталях и хитростях, пристрастно и тщательно все записал в блокнот.

"Из чего они у вас сделаны-то?" - "Мы обычно берем кедру. Выпиливаешь нужной длины сутунок, клиньями раскалываешь на плахи. Самая лучшая часть - заболонь, которые слои ближе к поверхности, их и стараешься сохранить, строгаешь полегоньку". Носы у тех лыж были еле загнуты, и я подумал, что сами распрямились от старости. Ничего подобного, Николай Дементьевич пояснил: круто загнешь мысы - они снег таранят, как бульдозер, а отлогие с каждым шагом выносит на поверхность, они работают, наподобие самолетного крыла на взлете. Все до последней мелочи рассчитано и проверено в этих, казалось, грубых таежных лыжах. Но главное, Николай Дементьевич заметил про камусы: у них, мол, теперь тоже кое-кто из ушлых целиком не подбивает, потому как дефицит. А ставят лишь лентой посередке, оно, вроде, и хватает.

Колоть клиньями кедровые сутунки - уж больно первобытный какой-то труд. Зато (приятель надоумил) я добыл на пианинной фабрике две доски особой "резонансной" ели. Рубанком я их не строгал - вылизывал долго-долго, осторожно ощупывая и оглаживая ладонью теплую поверхность древесины, даже стал кожей чувствовать ее толщину. А толщина - где в карандаш, а где и мене, страшновато смотреть: неужели выдержат?.. Привезенные из Туруханска серовато-седые полосы камуса приклеил водостойкой полимерной смолой. В прежние времена, разъяснял Николай Дементьевич, таежники использовали для этой цели клей, вываренный из осетриных кож: он, твердея, придавал лыжам прочность. Да где ж их теперь взять, осетров...

И вот я - царь и повелитель заснеженной тайги: покорись, зима-владыка! Шагаю по поверхности бело-пухлой пучины, куда захочу, когда пожелаю, нет мне преград! По снежному морю шествую - "аки по суху". Остается за спиной широкая лыжня, дружно без устали переговариваются лыжи-самоходы: шшух-шаа, шшух-шаа. Иду через сверкающие снегом елани, пересекаю заброшенные ополицы, березовые редкостволья и сумрачные распадки-ельники, не забочусь об обратном пути, далеко ли остался спасительный берег дороги. Легкие лыжины пружинят на каждом шагу и, как бы играючи, поддают, подторкивают ногу от земли - веселый получается ход. Хорошо.

Синички звонко перекликаются вокруг новыми голосами: ци-фи, ци-ци-фи! Каждая сопровождает меня некоторое время и затем передает другой. Прохожу опушкой под редкими взрослыми березами. Солнце лучит в холодно-голубом небе, снежная пелена искрится, березы всем своим белоствольем светятся, иней на ветвях играет. Хорошо! Под березами снег испещрен мелкими крестиками - это чечетки, серенькие с красными шапочками, подбирали рассыпанные, словно опилки, березовые семена.

Уже снял сегодня хороший кадр в свой альбом: "Свиристели прилетели". Я их заметил еще на окраине поселке, когда сошел с электрички: что за стайка перелетает над голыми вершинами - ни дать, ни взять, скворцы! Подошел ближе - свиристели. Они очень доверчивые, подпускают совсем рядом. Сидят нахохлившиеся, пухлыми шариками, вобрав головы в плечи, с таким видом, будто недовольны: "Экий мороз с утра, а тут еще, говорят, надо фотографироваться..." Впечатление усиливает взъерошенный над головой хохолок. В телеобъектив я хорошо рассмотрел подробности: они скуластенькие, черноклювые, с дымчато-розовой грудкой цвета зимнего заката. Хвост отчерчен желтой строчкой, на крылышках золотой и карминный крап. Стайка сидела на рябине в палисаднике.

Шшух-шаа, шшух-шаа... Уже несколько часов без устали разговаривают лыжи. Много осталось километров за спиной, и приятный гул появляется в ногах, ощущение честно поработавших мышц. Бодрое молодое чувство. Да, найти теперь косачей в снегу непростое дело. Помнится, Сабанеев советовал: надо с вечера или на рассвете объезжать в розвальнях опушки и осматривать окрестности в бинокль, а заметив птиц на березах, запомнить место. Розвальни, лошадка... Многое изменилось с тех пор, как писалась та книга. Вообще-то, лунки мне попадались несколько раз, но все старые и пустые.

Сперва я ходил по чистым опушкам, где старые березины караулом окружают белые поляны. Казалось, что здесь косачам удобнее: поклевал, сложил крылышки и бух вниз головой! Да и мне виднее - далеко заметны на нетронутом снегу чернеющие осыпные норки. Но вскоре понял: не падают они вниз головой - такое случается лишь в детских сказках! Слетев с ветвей, планируют к облюбованному месту, да еще борозду в снегу пропашут и затем принимаются разгребать лапами по-куриному, зарываться поглубже. А что касается до чистых мест, то их тетерева не очень-то жалуют: наверное, потому, что сильно заносят ночные метели, черствеет от мороза снег над головой. Чаще выбирают мелкие кустики (по-сибирски - "ерник"), некоей, кочки в приболотицах. Что ж, учтем...

Встречались, правда, и одиночные лунки, да все... обманные - не тетеревиные. Сперва было: как замечу поодаль, так и замрет душа. Но чаще всего это оказывались копанки соек. Тоже прелюбопытнейшее явление. Сидит сойка на кусту, вдруг слетает и на совершенно чистой полян" ныряет в снег (вот они, действительно, пикируют грудью!). Ударяет по сторонам крыльями, начинает копать все глубже, до травы, так что на поверхность выбрасывается сенная труха и всякий мусор. И чего-то, видать, нужное себе добывает. Что? Спрятанные с осени припасы или слышит сквозь толщу снега грызунов? Или помнит место ухоронки? Этой загадки я пока разрешить не мог. А что мешают их копанки в поисках тетеревов, то несомненно. Даже раздражают. "Вот оно!" - вспыхивает горячая надежда... И с каждым разом сильнее разочарование, все меньше начинаешь верить в истинную удачу.

...Но сейчас-то передо мной явно тетеревиная лунка! И она одна, без соседнего выхода. Значит, косач сидит под снегом?... Я останавливаюсь и начинаю торопливо менять объектив аппарата на более длиннофокусный. (Уж если делать "фотовыстрел" на взлете, так чтобы лирохвостый вышел покрупнее! И чтобы снежный фонтан схватить - вот будет снимок!) Нервничаю, не сразу попадаю по резьбе камеры... Так, все-таки сделал. А какое примерно установить расстояние резкости - на сколько он может подпустить? Не знаю… Ну, хорошо, шагов на пятнадцать - дальше и снимать бесполезно. Выдержку определил... Кажется, все подготовлено, аппарат на изготовку, пошли полегонечку.

Шшух-шаа, шшух-шаа... Переставляю лыжи, как могу осторожнее. Хотя, конечно, он меня уже слышит, только неизвестно, на сколько шагов способен таиться? А как хочется подойти поближе, до верного снимка...

Когда охотишься с ружьем, подобного, как сейчас, напряженного состояния не бывает. Ведь заранее знаю, что птица - вот она, сидит, именно в этой точке, и через миг!... А осенью следов на траве не видишь, ничего не предполагаешь - и нет момента такого напряжения. Если только на охоте с легавой из-под стойки... Но это когда было-то в последний раз! Считай, в далекой юности. Да-да, именно то самое ощущение я испытывал, когда, бывало, сеттер сделает картинную стойку и ты, замирая, приближаешься с ружьем на изготовку, и каждая жилка в тебе дрожит от напряжения и предчувствия: вот-вот... еще шаг, другой... Спасибо тебе, друг-фотоаппарат, какое прекрасное мгновенье и далекое состояние возродил ты во мне!

Шшух-шаа, шшух-шаа... Вдруг как рванет! Не впереди, из той кочки, с которой я не сводил глаз, а в стороне, в кустиках! Гром крыльев, кажется, оглушил, я оторопел на мгновенье и тут же непроизвольно, рывком развернулся в ту сторону, даже сделал шаг. Но в этот миг взвилось посреди поляны рядом с дыркой, которую я видел, и я дернулся назад... Они не взнялись всем табуном, как обычно случается осенью, вылетали по одному, по два - справа, слева, спереди, даже каким-то образом позади (как же я не заметил их сразу в этих кустиках?! Видно, взгляд был заворожен одной единственной лункой на чистом...) Я мыкался из стороны в сторону, а мгновенные столбы искрящейся снежной пыли возникали то тут, то там, и в каждом - черный косач, хвост лирой. Один взорвался, прямо почти между лыж! Господи, да что же это такое? Вот они, косачи, рядом, рукой хватай - и ничего нельзя с ними поделать, как сквозь пальцы выпархивают один за другим - хоть брюхом на них падай!..

И так же сразу все стихло.

И только тут я спохватился: ба, у меня же в руках фоторужье... Ну, совершенно вылетело из головы!

Шшух-шаа, шшух-шаа... Лыжи, кажется, переговариваются насмешливо: ну, и охотничек, а мы-то столько времени носили его по снегам! Я сам костерю себя, на чем свет стоит: "Такой кадр упустил, раззява!.."

Но постепенно остываю на ходу от перенесенного потрясения, стихает обида, мысли в голове возвращаются к обычному порядку... Нет, это просто уму непостижимо: как я забыл про то, ради чего пришел сегодня в лес?! Целый год мечтал, представлял себе эту картину, даже воображал, как именно буду ловить птицу в видоискатель, слышал щелчок затвора, запечатлевающий редкостный миг... Как можно было все мгновенно забыть?

А дело, видимо, в том, что я... настоящий охотник, то есть, я имею в виду - по характеру. Драгоценнейший миг взлета дичи - тот самый, ради которого мы, собственно, и собираемся дома, меряем пешие километры лесов-полей, придумываем маршруты, готовимся. И вот - удар молнии, ослепила вспышка истинно охотничьей страсти, и все остальное вокруг на мгновение выключилось, померкло. Так же, между прочим, как на многих -зимних снимках, которые делаешь в такие вот яркоснежные дни: мощный поток солнечного сияния просто забивает мелкие детали кадра на негативе, и они исчезают, уходят в небытие. Вот так "фотоохотник"...

Постепенно мир на душе восстановился. Обидно... А все же были, были косачи из лунок! Эдакий денек подарили мне расчудесные лыжи, такой играющий радостью зимний день. Пусть пока не получился заветный снимок - весь этот ослепительный день со всеми его картинами и переживаниями останется живым кадром в памяти. А снимок мы еще сделаем!..

Б. Петров

"Охота и охотничье хозяйство № 3 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100