Калининградский охотничий клуб


Прощание


Ранний звонок меня не разбудил. Я проснулся от чувства тревоги, вошедшей в дом от разговора Аллы, хотя она говорила по телефону в соседней комнате куда тише, чем треск звонка.

- Когда это случилось?

- Что же не дали знать, Лена?

- Ах ты, горе какое... А от чего?

Лена... Кажется, среди наших знакомых одна только Лена, дочь Коли... "Нет уж, вряд ли увидимся",- сразу же вспомнились слова его, когда я был в последний раз в Хреновом. Я тогда попытался обратить в шутку резанувшую меня фразу. "Нет, нет... Я уж знаю... Вряд ли..."

Коля?! Неужели...

охота- Николай Аркадьевич умер, - сказала Алла, возвращаясь от телефона. - Больше месяца назад. Сразу не дозвонились, а потом уж решили известить при случае. Лена проездом, у нее через час поезд.

Ах, Коля, Коля... Болью облилась душа. Мой давний, старинный друг. Сорок с лишним лет дружбы, не омраченной ни малейшим темным пятнышком, словом раздражения, упреком... Наша дружба была охотничьей, и потому - праздничной и светлой. Когда, окончив школу, я уехал, мы обменивались нечастыми письмами, но время от времени я наведывался в родные места, и мы снова закатывались в бор, в степь. И вот - будто обвалилось что-то, какой-то жизненный пласт, питавший радостью многие мои годы. "Вряд ли..." Как чувствовал... Теперь уж в нашей дружбе ничего не прибудет, остается только вспоминать...

Он был старше на одиннадцать лет. С возрастом эта разница стиралась, но в год знакомства мне исполнилось пятнадцать, а за его плечами была армия, фронт, ранение, - целая жизнь. Этим она могла и кончиться, как у большинства его сверстников, но ему было суждено вернуться. Он пришел с фронта до Победы - без руки. Высоко, под самое плечо. Молодые парни возвращались в ту пору только "по чистой", чаще всего - с увечьем. Они долго донашивали армейское, погуливали, от них в клубе частенько попахивало спиртным, в этом чувствовался душевный надрыв от неожиданно исковерканной молодости,- люди жалели их и все им прощали.

Колю я никогда не видел в форме. В черной довоенной вельветовой толстовке с орденом Красной Звезды, с широкими прямыми плечами и крепкой, - кажется, стукни, и загудит! - грудью, с темными вьющимися волосами над открытым широколобым лицом, он оставлял впечатление здорового, от земли, крестьянского начала, чистоты и основательности. Не пил и не курил, с насмешливой иронией относился к уверениям курильщиков, что это, де, "помогает" пережить невзгоды. И никогда не сквернословил,- самый первый и верный признак умного человека, у которого язык управляется разумом, а не болтается по ветру, у которого каждое слово имеет свое значение и вес. Ни разу я не слышал от него каких-либо сетований или рассказов о ранении, - он не поминал потерянную руку, будто и не было ее. Лишь обиняком узнал я случайно, что Коля с простреленной рукой выходил лесами из окружения, рана в таких условиях воспалилась, началась гангрена... Коля избегал посторонней помощи, обходясь одной рукой, помогая ей зубами, а если человек сам кидался помочь,- принимал этот порыв молча, поблагодарив затем скупо и вроде бы недовольно.

Нас сблизила охота. Из двухгодичной эвакуации за Урал я вернулся охотником. В те годы в березовой лесостепи под Курганом была великолепная охота по уткам и зайцам, весной округа гудела от тетеревиных токов. Здесь, в воронежских местах, на болотах и по речке Битюгу тоже держались утки, в бору и в запущенной, забурьяневшей степи было много русаков и лис.

Коля охотился с мальчишеских лет, охотился в армии, когда служил на срочной до войны в Сибири. Как же он будет теперь стрелять? С двумя-то руками не успеваешь поймать стволами вымахнувшего в бурьяне зайца, мелькнувшую в сосновой посадке лису.

От постоянной двойной нагрузки рука у Коли стала мощной и ловкой, и он, казалось, шутя обращался с курковой тулкой. Лучше многих других приноровился стрелять даже навскидку. В дополнение к старому смычку гончих, сидевших во дворе с довоенных времен, он завел пару молодых. Приобрел и я щенка-полукровку: чистого гончака тогда достать было трудно.

Вскоре Коля стал появляться повсюду с темноволосой скромной девушкой. Я молча по-мальчишески ревновал Колю. Он и ухаживал не как все: в клуб и на танцы они почти никогда не ходили, а если и заглядывали, - тут же исчезали. Я догадывался, что это, как и все, что бы ни делал Коля, - всерьез. Так и вышло: они с Марусей поженились, потом родилась Лена. Но я зря опасался, что семейные заботы отодвинут охоту,- ничто не изменилось. Все так же собирались мы летними вечерами у них на крылечке поговорить об охотничьих делах, вспомнить были и небылицы, диковинные случаи на охоте. Убравшись по двору, выходил отец Коли, Аркадий Степанович, вернувшийся из армии позднее сына, после окончания войны. Заядлый опытный охотник, очень спокойный и уравновешенный, он молча посмеивался над нашей шумоватой "травлей", изредка ронял реплики добродушным снисходительным баском, рассказывал об охоте в молодые годы, о том, как доводилось иногда охотиться и в армии, пополняя по указанию командира походный стол дичиной. На наши голоса и смех подворачивали знакомые; велосипедисты, не слезая с седла, висли на штакетнике, перекидывались парой фраз и катили дальше, поскрипывая педалями.

Впрочем, такие посиделки, на которые приходили обычно Колины соседи и друзья с детства Шура и Костя Корнеевы, собирались в межсезонье, в предвкушении охоты. Когда начинался сезон, "график" встреч на крылечке ломался, утятники разбредались по излюбленным местам, и мы встречались от случая к случаю - поделиться впечатлениями.

Коля жил ближе меня к охоте, я обычно заходил за ним. Маруся собирала его: застегивала сзади ремень патронташа, помогала нацепить котомку, подавала ему тулку. Легавых тогда на селе не было, мы натаскивали по уткам гончих, и некоторые из них вполне сносно помогали.

В тихом гулком бору висел легкий рассветный туман. Первые лучи солнца трогали макуши сосен; начинали птицы. Натягивая сворки, раздувая ноздри, гончие разбирали следы на отросевшей дороге, тащили в посадки. Легко шагалось по песчаной плотной колее, легко было дышать разлитым в соснах остывшим бодрым воздухом и чувствовать, как наполняет он расправившиеся от спорой ходьбы легкие, как, напоенная его озонной свежестью, пульсирует в жилах кровь... Длинный охотничий день впереди представлялся как сплошной сияющий праздник! Был оставлен дом, село, будничные заботы,- у нас был День Охоты!

В бору было много больших и малых болот, дороги и люди избегали их, а мы спешили к ним, чтобы погрузиться в их загадочный зеленый, полный потаенной жизни мир. Какие только "пропастины" мы не пролезали! Перевесив патронташи на шею, ощупывая ногами корявые корневища кувшинок и затонувшее колодье, забирались на зыбкие, одеялом качавшиеся на воде лабзы-наплыва, брели меж высоченных, неустойчивых под ногой кочек, продирались сквозь высокий ломкий тростник и жесткое прутовье прибрежных талов. Коля наизусть знал лес, мы безошибочно выходили от одного болота к другому. Окруженное соснами и кустами, болото лежало немо и глухо. Казалось, - как и всем, кто смотрит на него со стороны,- оно безжизненно и мрачно. Но вот, не выдержав более присутствия людей, взлетает осторожная цапля-чапура, садится на вершине сосны, вытянув, как кочережку, шею с клювастой головой.

- Наплавано, - отмечает Коля следы на ряске. - Что-то есть. Может, конечно, и курочки, - сейчас поглядим!

Еще не обсохшие от прошлого болота, в хлюпающих мокрых башмаках, лезем в воду. На кочках, как перевернутые корчажки, поблескивают под солнцем черепахи. Одна за другой они падают, бултыхнув, в воду. Собаки уже забрались на наплыв, потрескивают слежавшимся сушняком, над ними покачиваются метелки тростника. Выставив торчок желтоухой головы, плывет меж розовых свечек рдеста уж. В зарослях перед собаками что-то мелькает темное - курочка? Или крыса?

Вымахнув из кочек, отвесив нескладные ноги, махами широких бурых крыльев уносит тщедушное цыплячье тельце выпь. И вот, наконец, поднимается, веерочком растопырив хвост, сбочив голову, тяжелая матерка! Коля изворачивается, махнув пустым рукавом, лихо вскидывает тулку, - обвиснув в воздухе, показав белый испод крыла, кряква шлёпается в кочки. Вздымая брызги, прыжками поспешают на выстрел собаки...

На охоте, как на охоте, - бывает всякое. Однажды на краю Солотей, степных осиновых колков, я пнул трухлявый пень, - и он загудел: шершни! Хорошо, что перед нами лежала степь, дул ветерок, - мы бросились встречь ветру и оторвались от погони.

- Ну, дали мы с тобой! - хохотал Коля, оглядываясь на далекие уже Солоти. - Жаль, время не засекли, - был бы мировой рекорд! Будешь знать, как пеньки футболить!

Хуже было, когда мы нежданно потревожили шершней на наплыве, густо заросшем талами и тростником. Бежать было некуда,- на зыбкий остров мы пробрались с трудом. Коля оказался ближе к гнезду, его ударили три шершня, и два - в грудь, под сердце. Через несколько минут места укусов опухли, Колю начало знобить, разболелась голова, начался жар. Я уговаривал его вернуться домой.

- Что дома? - Лежать. А может, как раз и надо размяться... Идем, идем дальше!

С воспаленным от температуры лицом, перемогая боль и прикладывая "компрессы" из влажных лопушков кувшинок, он снова лез в болота, вытаптывал уток, стрелял...

Мы оба предпочитали ходовую охоту. Не в характере Коли было скрадывать дичь или таиться в ее ожидании, - он искал ее открыто, умело и азартно.

С открытием Черной Тропы начиналась самая любимая, долгожданная пора легкой, широкой ходьбы, настоящей работы гончих, наслаждения музыкой их голосов в осеннем лесу, настоенном крепким, ядреным духом бронзовой листвы дубов и хвои, с горячим порсканьем и накликами собак, с живыми рассказами при встречах у квартального столба, "как у кого что было".

Мне все равно было, куда идти, - лишь бы с Колей. О чем только не переговорили мы по пути на охоту или возвращаясь домой, или шагая рядом, пока собаки молча прочесывали сосновые посадки! Он заканчивал тогда заочный лесной институт, и много рассказывал о деревьях, об особенностях древесных пород, упоминал латинские названия.

- Ишь, как нарисовал, - Коля отдирал отставшую сохлую кору на мертвой сосне и показывал лабиринт ходов жучка-вредителя. - Бластофагус минор - лубоед сосновый малый. Это - маточный ход, а эти, как гребень - личиночные, и в конце каждого - камера-колыбелька...

Он шумно возмущался, когда отмечал какие-нибудь непорядки в хозяйстве знакомого лесничего: - Ну, ты погляди - что же он делает?!

Остановившись внезапно с повешенным на шею ружьем, Коля откидывал растопыренную пятерню, обводил ею нерадивую сечу либо кое-как натыканную посадку. Топыря губы и вздернув брови, он пояснял, что именно было не так, как полагалось, и снова крякал раздосадованно: - Кто же так делает?!

Всяческая бесхозяйственность, тяп-ляпство и лопоушество претили ему, и он неизменно отзывался на них бурно и презрительно-насмешливо. Наделенный характером ярким и непосредственным, он и в другом человеке точно подмечал черты, выделявшие его среди прочих, и это вызывало у него самый большой интерес, симпатию и уважение к человеку. Коля вообще всегда удивлял меня особенной зоркостью и цепкостью своего взгляда, остро подмечавшего каждую малость в природе, в людях, в их поведении, - казалось, он постоянно был собран и нацелен на мгновенное и точное восприятие. Я старался учиться у него, перенять это качество, столь необходимое охотнику, - да и только ли охотнику? - и корил себя в глубине души, когда это плохо получалось. Наверное, качество это позволяло хорошо знать и очень тонко понимать собак, он замечал и чувствовал, как никто, все оттенки их поведения: замешательство и сомнение, досаду, ревность, нетерпение...

Далекие от собак, невнимательные люди ждут от них невозможного, относятся к ним, как к служкам, которые должны уметь все, - им, "господам", остается лишь стоять на лазу и крутить головой, дабы не пропустить зверя. На них же "по-господски" и вымещают свое недовольство, когда, не поняв друг друга, не находят или упускают зверя...

Коля сотрудничал со своими гончими, старался закрепить ростки полезного в их работе, терпеливо помогал им набраться умения, и они, не имевшие, как правило, ни чистых кровей, ни родословной, от поля к полю становились опытней и мастеровитей.

- Да ты, Колюха, верблюда заставишь гонять! - воскликнул однажды один из местных охотников, гончак которого упорно не брался за работу. - У нас ведь кобели из одного гнезда!

- Что-то Гаркал третий раз к тому кустику возвращается и скалывается, - вслух размышлял Коля. - Не иначе, сметок здесь. Подостыл, видно... Давай-ка прошурудим вон то болотце, - не лег ли в нем? Куда ему еще деться?

Мы "шурудили" и, действительно, поднимали русака. И начинался гон...

Он стоял где-нибудь на просеке, на дорожке в обычном своем выгоревшем, вымокшем брезентовом плаще с обтрепанными полами, подпоясанном патронташем и ременной сворой, с тощей котомкой за плечами, куда Маруся уложила краюху хлеба и шмат сала либо кусок холодной зайчатины. Что-то удалое, "гусарское" было в его фигуре, в его позе с чуть откинутой прямой спиной, в съехавшем, видавшем виды треухе, из-под которого выбивался вьющийся вихор волос, в быстрых, искрящихся глазах и в смехе, закатисто-заразительном и простодушном. Тишина бора, стволы застывших сосен, писк синицы в хвое над головой, плачущие голоса гончих, неподвижный силуэт Коли в глубине просеки, - ожидание... Сколько раз я видел это, сидя потом над чистым листком бумаги, мучительно подбирая подходящие слова...

Коля делал мне знак, тыча в пространство стволами тулки, и, балансируя откинутой рукой с ружьем, срывался в бег: неловко бежать, когда неуравновешенно тело. Я подхватывался и тоже перебегал к дорожке у протоки,- гон близился и, кажется, действительно, должен был проследовать там.

И вот... Спящий лес вдруг сразу оживает: меж сосен ковыляет, вскидывая "цветок", заяц. Он близится, близится, он идет на меня! Счастливый, волнующий, трепетный миг!

Подвывают гончие, неторопливо подходит Коля. Пазончим лапки, даем собакам, - ах, молодцы, трудяги! - и шумно обсуждаем, как "все было".

- Ну что, - дальше? Не печет? - лукаво косится, смеется Коля, вспомнив, как однажды на его вопрос я ответил, что нет, не устал, только подошвы немножко печет: намял. - Нет? Ну, печет - не в счет! Вот когда задымятся - тогда перекур!

Подзадоривая друг друга, мы состязались в выносливости, заворачивали такие круги, из которых "черт за ночь не выскочит".

- Перекусим "на крови"? Иль не будем "руку перебивать"?

- Вроде, пора, - соглашался я и подыскивал вглядом, где расположиться.

- Чего, чего, - сидеть?! - преувеличенно изумлялся Коля. - Ишь ты! На, ходу, что ли, нельзя челюстями работать? Давай ходом!

Повесив на грудь тулку, - всегда курковую, легче взвести курок в случае осечки, - он ловко держал в руке и хлеб, и сало, откусывал по очереди.

- Может, все-таки посидим? - насмешливо искушал Коля.

- Ну, нет! - не поддавался я. - На ходу, что ли, нельзя? Вон, собаки в хвороста полезли, глядишь, выковырнут русака, - ходом, ходом!

Густыми сумерками мы возвращались домой. Остывал к ночи осенний воздух, бор погружался в темноту. Смутными тенями мелькали в стволах сосен тихо трусившие гончие.

- Давай засворим, - предлагал Коля. - Заяц уже встал, наткнулся где-нибудь на свежачка, - увязнут в ночь, кричи их потом.

Я пристегивал свою Затейку, Коля - Гаркала и звонко накликал - тау! тау! - отставшую Шнырку.- Иди-ка, иди сюда, Шнырок... Это где же ты, волоха, столько ряпухов набрала?

В тихих соснах далеко разносится голос Коли. Рассказывая, он порой вдруг резко останавливается,- я полошусь, оглядываюсь, рука взлетает к ружью,- может, он что-то заметил? Нет, просто он вспомнил неожиданно очередной случай, жестикулирует растопыренной пятерней.

В густеющей темноте светлеют висящие на спинах русаки. Идем усталые, но довольные, ублаготворенно счастливые. В разговорах дорога кажется короче. Меж сосен начинают помигивать огни крайней улицы,- близко село. А дома - упревшие с обеда щи, долгий чай, отраженное самоваром красное, пылающее после пребывания на воздухе лицо, сладкая истома в ногах...

- Завтра как, - идем?

- Конечно, о чем разговор! - стараюсь я скрыть радость.

- Тогда, как обычно - заходи!

...Время от времени я наведывался в Хреновое. Коля работал главным агрономом совхоза-сада. Степь у села было не узнать: громадный молодой сад тянулся на пять километров. В него забредали из леса лоси и кабаны, в нем жили зайцы и куницы.

Коля допоздна пропадал на работе. Я заставал его либо в саду, либо на большом асфальтированном дворе между складов и холодильников. Здесь же работали и его взрослые сыновья Володя и Паша, тоже, конечно, охотники. По двору сновали автопогрузчики и автокары, разворачивались грузовики и рефрижераторы, блестела в сторонке черным лаком начальственная "Волга", прикатившая за яблоками из Воронежа. Не обращая на нее внимания, Коля стоял посредине, знакомо откинувшись чуть назад, вносил порядок в это столпотворение. Горы ящиков, пустых и со светившимися в щели яблоками, весы, подводы, машины...

- Виктор! Ну, что же ты так свой "Зил" поставил?! Как же теперь в склад попасть? - как всегда при всяком нерадении, в голосе Коли было столько чувства, что шофер смущался недогадливости, спешил в кабину: - Счас, счас, Аркадьич, ты только не шуми...

Его спрашивали, куда-то звали, к нему обращались, он успевал что-то решить, что-то уладить, он то распекал кого-то, то объяснял, то возмущался,- и тут же по какому-то поводу раскатывался смехом, от которого разгибались над ящиками, улыбались люди. Чувствовалось, как его уважали, - я был горд за друга.

- Вот, в нарушение всех и всяческих законопорядков построили сами с помощью шабашников, за яблоки, - водил он меня по новому складу. - То средств не дают, то подрядчика нет... Ничего не пробьешь - глухо! А без склада - тысячные убытки, как такое можно терперь?! Перед людьми стыдно! Вот, за сто двадцать верст за яблочками прикатили, на это времени хватает, а что-то решить - шиш!.. Насчет охраны договариваемся с харьковским обществом служебного собаководства,- львы, а не собаки! - насчет машин урожай вывозить - с военными, и за все одна валюта: яблоки...

На складе пахло так густо и так великолепно, как могут пахнуть только полежавшие яблоки.

- Попробуй вот это, - "осеннее полосатое" ... Или "россошанское". А это - "пепин шафранный"... "Суворовец"... "Кальвиль", "симиренко", "фарфоровое"...

Коля водил меня от одного штабеля ящиков к другому, показывал сорта, - крупные, красивые, чистые, один вкуснее другого; в жизни не видел подобного изобилия и разнообразия яблок.

- Я, Коля, знаю только один сорт: джонатан из Венгрии... Ну, еще гольден болгарский...

- Безобразие! - шумно возмущался он. - Форменное безобразие, что же это такое?! Пять - шесть тысяч тонн - и яблок своих нет! Выращиваем - мучаемся, но еще больше мучаемся, когда вырастим: не берут. Да что же это за безобразие? Для кого же мы все это выращиваем?

- Аркадьич, - вернулся! - объявил догнавший Колю шофер.

- Сдал?

- "Сда-ал"... - шофер смыкнул по подбородку рукой.- И на повидло не взяли...

- На повидло?! Да ты что, - такие яблоки, и на повидло!

- Так и туда, Аркадьич, не взя-али!

- Ну, что ты будешь делать! Два дня всех объезжаем, бочку бензина сожгли, яблоки колотим, а потом на сок или на джем...

- Ну что, Аркадьич, - в яр?

- Да ты что! Мелба, россошанское, скрижапель - и на свалку? Да что же это за дураки такие, - люди скажут. И правы будет!

- Так ведь не берут, Аркадьич!

- Возьмут! - упрямо надвинув картуз. Коля бежал в контору - звонить, упрашивать, доказывать, ругаться...

Этому огромному саду, где не раз мы гоняли русаков, придали еще два, в Анновке и в Чесменке. Коля мотался и туда, растил тысячи тонн яблок, груш и ягод, оберегал их от червя и холодных рос, от заморозков и града, и мучался потом под тяжестью навалившегося урожая, его некуда было деть... Плоды его садов были на Всесоюзной выставке, к нему ездили за опытом другие садоводы, ученые и агрономы. Его звали куда-то с повышением, звали в город,- он отказывался. Может быть, зря? Сейчас многие покидают родные места, это стало привычным.

Коля вообще редко выезжал из Хренового. Человек большого внутреннего достоинства, он, мне думается, стеснялся и не любил чувствовать себя гостем, он уверенно чувствовал себя только хозяином.

Есть правило, когда пишут прощальные слова о людях известных: о почивших либо хорошо, либо ничего.

Коля, Николай Аркадьевич Веренко не стремился к широкой известности. Он знал: в мире есть куда большие ценности, нежели тщеславие и популярность. Он любил свой дом, свои места - бор, Битюг, степь и Солоти, он был их частью в одном целом и знал, что, оторвавшись от них, став только частью, потерял бы почву под ногами и ощущение полноты бытия.

Я должен рассказать о нем не только потому, что он был другом, но потому, что это был очень хороший, красивый человек с душой открытой, пылкой и справедливой. Он страстно жил, страстно работал и страстно любил охоту,- он ко всему в жизни относился горячо и страстно. Люди любили его. Дружба с ним была дорога мне, она украсила мою жизнь.

Он был ярким представителем славного племени гончатников, - тех "классических" гончатников, на которых держится эта старинная, прекрасная, азартная, здоровая охота.

Избрала ли его Охота, отметив склад его души? Или благодаря ей сложился таким его характер? Трудно утверждать то или иное. Знаю лишь - охота приносила ему радость. И он щедро делился ею с другими.

В. Чернышев

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100