Калининградский охотничий клуб


Последний глухарь


Надеюсь я, дорогие мои читатели, что не осудите вы меня за то, что не будет в этом моем охотничьем рассказе охоты, такой, какой понимаю ее я, какую всегда старался писать для вас. Не будет в этом рассказе и занимательной фабулы-сюжета, какие привыкли мы искать в рассказах,- все то, что прочтете вы дальше, и есть настоящий рассказ-откровение, рассказ-исповедь, рассказ-боль, на которые только и способен я сейчас, здесь, среди своих лесов и озер, какие люблю всем сердцем и по каким теперь вся моя боль-беда.

глухарьИтак, не пишу я сегодня своей охоты, потому что этой моей охоты здесь, в наших местах, увы, давно уже нет... Молчит лес, молчат озера и болота, молчат грустно, мертво, молчат по-зимнему могильно другой раз даже в самую весну, когда по всем законам жизни, каждой жизни положено, хоть и коротко, и пусть негромко, но обязательно положено спеть свою весеннюю песню...

Сегодня, ранним утром, добрым, уже отходящим от ночного апрельского морозца, слышал я в звонкой тишине, одетой, как на праздник, нарядным инеем-кружевами, воркование тетерева-косача.

Косач подавал голос с бугра за леском, с Волковых полян, где из века в век пахали и сеяли хлеб и где возле хлеба была всегда самая разная птица. Там, на Волковых полянах, были когда-то и тетерева. Еще лет семь-восемь тому назад встречал я там по лету два-три тетеревиных выводка. К осени эти тетерева подрастали и перебирались на вырубки, к бруснике. Здесь же, недалеко от вырубок и Волковых полян, тетерева и зимовали, сбиваясь в небольшой отряд-стайку и пощипывая по морозам березовую почку.

Этих тетеревов, вылетающих на березы, что на виду в нашей деревни, я еще застал. Нет, я не охотился за ними: птиц было уже совсем немного, и их надо было только беречь в надежде,. что, может быть, здесь, где позабыто-позаброшено все хлебное ремесло, тетерева все-таки как-то выживут, продержатся. Но нет, не получилось. И теперь вот этот одинокий петух-токовик рассказывает с сердцем всем, кто может слышать и понимать его, о приключившейся беде...

Нет хлеба - нет тетеревов, серой куропатки, гусей на пролетах, нет больше и журавлей по весне и по осени возле нашей деревушки. Так уж устроена умная человеческая жизнь - всегда притягивала она к себе и птицу, и зверя. Но жизнь людей в нашем лесу рухнула - брошены лесные деревни, брошены поля-пашни. И вот теперь этот одинокий тетерев-токовик будто оплакивает-поминает своей не по-весеннему грустной песней все, что когда-то было здесь, у нас... "Чуффы-чуф-фы", - по привычке попугивает своего, так и не явившегося к нему соперника, потом перестает и чуффыкать, и ворковать и перелетает на другие поляны, за горой Горнюхой, что так же позабыли свою хлебную ниву. И теперь уже отсюда, из-за Горнюхи, приходит ко мне стон-воркование, пожалуй, самого последнего в наших местах тетерева...

А ведь когда-то, и совсем недавно, пусть и небольшой, но был все-таки тетеревиный ток прямо перед моим домом на озерном острове Бодунове. Раньше всегда собирались сюда два-три петуха, и уж один-то тетеревиный выводок всегда подрастал-мужал здесь, окружив себя границей-водой от тех же лис-врагов.

Но и тут, на Бодунове вторую весну не слышу я тетеревиных песен. Последних тетеревят вместе с матерью-тетеркой переловили здесь по лету, еще малыми цыплятами в петли бездельные мальчишки-дачники, которым уже не довелось услышать от своих отцов и дедов никаких правил жизни в лесу. И теперь эти ребята, прибывшие сюда, в лес, в бывшую когда-то живой и по зиме деревеньку, только на летние каникулы, прибывшие сюда со своим новым городским правилом: хочешь - бери, а не возьмешь - останешься ни с чем - и не принявшие от отцов, дедов никаких лесных знаний, обернулись для нашего леса варварами - врагами всего живого.

..."Чуффы-чуффы", - попугивает сам себя, свое одиночество тетерев, токующий на полянах под Горнюхой. Я не могу больше слышать эту птицу-сироту и ухожу домой.

Вчера по насту добрался я до своего глухариного тока, конечно, без ружья, но с охотой, с охотой-надеждой увидеть этот глухариный ток и хоть не шибко здоровым, но все-таки живым и в эту весну...

Токовище это, считайте, последнее в округе, неразгромленное, не распуганное до конца... Тут же, за нашей деревушкой, прямо по горе Горнюхе, за которой на полянах, поди, и сейчас все еще убивается-голосит в надежде услышать хоть какой-нибудь ответ тетерев-бедолага, проложена граница местного заказника. Лесу этому заказнику отдано было много и только для того, чтобы сберечь здешние, некогда знаменитые глухариные тока, что по нашим, когда-то дорогим боровым местам собирали на каждый ток-игрище чуть ли не по сотне петухов-мошников. Может, и не было никогда сразу по столько петухов на каждом здешнем глухарином сборе, но десятка по два птиц я еще застал. И на богатые те токовища хаживал я без ружья - видел, чувствовал, что токовищам этим приходит конец, а потому и не мог быть вместе с теми, кто, не уважая никакой жизни, участвовал в уничтожении самих "производительных сил" природы.

"Производительные силы" природы - это вовсе не художественный образ. Вспомните Большого охотника-старателя Николая Александровича Зворыкина: "Многие породы птиц и зверей стерты человеком с лица земли. Исчезнувшая порода не может быть восстановлена. Она, следовательно, исчезла навсегда, быть может, лишив человечество громадной пользы. Несомненно, что люди привыкли брать от природы больше, чем следует, не восполняя ее производительных сил. Не вкладывая в живую природу своей заботы, а только разоряя ее, человек приводит животное население к катастрофическому положению... Кто сознательно относится к природе, тот не разоряет ее. А если он охотник, то не забывает и о задаче сохранения производительных сил ее".

Так вот для сохранения убывающей славы наших глухариных токов заказник у нас и устроили. Только наш заказ-исповедь не пал на лесодобытчиков. И будто в насмешку над нашим беспокойством за судьбу жизни здешнего леса проложили лесодобытчики свои лесовозные дороги к самой сердцевине нашего глухариного заповедного царства - и пали перед мощной лесодобывающей техникой самые лучшие и последние наши боры-беломошники...

Страшное это время было для всей лесной жизни. Нет, не ходили мы туда, на лесосеки, а лишь по реву всесильной техники, рвущейся к остаткам лесной кладовой, горестно знали, куда, к какому очередному солнечному бору катится теперь стальное колесо смерти. Голос-хрип техники, атакующий лес, был над нами все время вместе с нашим немым от бессилия криком о помощи. То этот рык-хрип на какое-то время стихал, когда лесоповал прятался за стену еще живого леса, то вдруг врывался в самую деревушку, вскинувшись на холм-гору и снеся с нее все, что только что росло, высилось там, тянулось к солнцу...

А тут еще вместе с неумолчным громом беды рассказы-бахвальство водителей лесовозов: вчера, мол, десяток глухарей привез, а третьего дня и того больше...

Тогда без ружья в кабине, наверное, не выезжал в лес ни один шофер. Уж какие, откуда были у них ружья, как доставались им, были ли подтверждены хотя бы одним охотничьим взносом - увы, некому было спросить об этом жирующих стрелков. Песок, галька, навезенные на новые лесовозные дороги, что перерезали все наши бывшие глухариные боры, позвали к себе на песок, на гальку птиц. И били тут глухарей и прямо на дороге - только чуть притормози машину, и на деревьях - птица, не понимающая человеческой подлости, снявшись с дороги от машины и не видя самого человека, спрятавшегося за стеклом кабины, не улетала далеко, а чаще всего тут же, у дороги, присаживалась на дерево. Гремел выстрел - и машина катила дальше, к следующему глухарю-добыче.

И по сей день глухариный лесной заказник начинается сразу за моей деревушкой, но, увы, ни заповедных глухариных токов, ни глухариных боров-беломошников в этом заказнике, считайте, что уже и нет. И только мое, спрятавшееся в стороне от лесовозных дорог небольшое глухариное игрище еще живо, еще собирается каждый год играть свои весенние игры. Правда, и этому току уже досталось, но уже не от местных шоферов-водителей, а от вполне цивилизованной и даже очень образованной столичной публики...

Честное слово, не сужу я чрезвычайно строго тех шоферов - водителей лесовозов, которые наперебой выколачивали в нашем заказнике заповедных птиц... Живут эти люди жизнью чаще всего безграмотной по части знаний природы, леса, хотя и живут все время среди лесов, но живут не созидателями-строителями, а лесорубами, добытчиками, разрушителями лесной жизни. И не их в этом вина. Но отсюда и психология, и разрушение собственной личности порой до такой степени, что и себя-то сам человек не в состоянии собрать в нечто целое. Наука нужна этим людям, знания - большие человеческие знания - правда о жизни того же леса. И знаю по опыту, что до науки такой весь наш народ охоч и весьма тут способен. Вот вам и заслон варварству-разбою. Учить надо народ, учить, а потом и спрашивать!

А вот что, скажите пожалуйста, делать с людьми учеными, да еще записанными инженерами человеческих душ? Какую им нести науку, когда за ними такие университеты?

Правда, в последние года два-три походы на глухариный ток наших москвичей-дачников (разумеется, в запретное время и в запретных местах) и гостящих у них по случаю глухариной охоты друзей приутихли. Но здесь, скорей, всего моя вина. Не выдержал я, привез в деревню ружье и все прочее, что к ружью полагается, заявив тем самым, что я возвращаю себе охоту - охоту видеть наш лес живым и здоровым. А уж объявился охотник, то, стало быть, и заявил он какое-то право и на свои охотничьи тропы. Значит, у наших охотничьих троп появился и хозяин - уж что-что, а строгость во мне ко всякому воровству-подлости мои дачники-соседи подметили сразу. Может быть поэтому и побаиваются сейчас вершить свои запретные охоты.

Вот и теперь проверил я свой подшефный ток. Цел, жив, правда, здоров не очень. Мало совсем птиц на току, хотя и время, и погода - все для глухариной игры. Да и летом с трудом разыскал я возле тока два выводка. И глухарят в выводках было немного - может, лиса похозяйничала или еще кто из лесных охотников? Но и это надежда. Глухарь от хлебного поля не зависит - ему лес только нужен да лесной порядок. А лес пока вокруг того токовища есть и под повал не отдан. А порядок? Придется и мне тут немножко побеспокоиться, чтобы недоученные или слишком ученые охотники до добычи не нарушили чуть теплящуюся жизнь.

Недели через две по правую руку от моего дома, как раз под Мырьиной горой, пробьется к озеру через снег и льды Щучий ручей. А там, у Щучьего ручья, откроется полой водой и первая весенняя разводина. И почти тут же на эту разводину ожившей воды опустятся одна, много - две и совсем много - три пары кряковых уток. Так было раньше каждую весну.

Весна на нашем лесном озере всегда немного запаздывала, будто забывала сразу, в своей самой первой дороге на север, заглянуть в наши, затерявшиеся в лесах места и только потом, когда проходила над полями, лугами, реками и большими озерами подальше, вспоминала о нас и возвращалась обратно, чтобы разбудить и нашу, живущую не по-весеннему землю... И так каждый год.

Совсем недалеко от нас, возле большого селения уже и трясогузки кувыркаются на крышах, ловя первых проснувшихся мух, уже и чибисы кричали вовсю свое "чьи-вы? чьи-вы?", и кряковые утки гуртуются на полях возле расползшихся по пашне весенних луж, а у нас, среди седых снегов только скворцы зябко жмутся к своим скворечникам, да поторопившиеся зяблики мышатами снуют у меня под окном на огороде, подбирая с грядок только-только показавшийся из-под снега какой-то корм, оставшийся для них с осени. И не спешат к нам пока ни чибисы, ни трясогузки, ни кряковые утки, будто знают, что пугни зима весеннее тепло - и ледяная стужа вернется прежде всего к нам, в наш лес, еще не прогретый как следует весенним солнцем. Но отступит совсем зима, и только-только начнет разливаться широкое апрельское тепло-благодать, как тут же явятся к нам, забыв о всех своих графиках-перелетах, и трясогузки, и чибисы, и дрозды, и кряковые утки - все в один день... Вот тогда у Щучьего ручья и услышишь вдруг первое здесь в этом году призывное утиное "кря-кря-кря-кря..."

Так было каждую весну. И каждую весну одна пара кряковых уток оставалась на Бодуновом острове, другая перебиралась в дальний угол нашего озера, в залив Илексу. Ну, а третья пара, если вдруг и оставалась у нас, то искала себе пристанище чаще всего где-нибудь по речке, что вытекала из нашего озера и петля за петлей среди низких, заросших берегов петляла в сторону к другой озерной воде.

Три пары кряковых уток на целое озеро - а не маловато ли это, не бедновато ли рядом с теми заливными озерами по нашим среднерусским местам, заросшим другой раз травой от берега до берега?.. Конечно, маловато, если сравниваться нам с богатыми на утиный корм водоемами. Но наше озеро глубокое, по берегам его совсем мало травы - мало здесь для уток корма. Вот потому и радуемся мы даже двум-трем утиным выводкам.

Встанешь утром пораньше, когда еще спит работающий мир, когда ничей чужой голос не рушит утренней тишины, и ждешь, ждешь в этой тишине громкого, позывистого "кря-кря-кря-кря..." наших уток... "Кря-кря-кря-кря...", - слышится у Щучьего ручья, слышится день, другой, третий - да, это наша утка. Она никуда не полетела дальше, осталась здесь, и здесь, на Бодуновом острове, и в этом году будет ее гнездо.

А затем будут у Бодунова острова и утята. И эти утята вместе с матерью в светлые летние ночи севера станут приплывать к нашему берегу и кормиться тут среди зарослей водяной гречихи, возле самых наших мостков, откуда и берем мы воду. И знают в деревне этих своих уток. Знают и, видимо, всегда берегли, если из года в год здесь, на виду у людей на Бодунове острове выводит утка своих утят.

Но вот что-то случилось. В прошлом году на первые весенние разводья к Щучьему ручью прилетела всего одна пара уток, и та вскоре куда-то исчезла, а наша утка в ту весну на озере не появилась...

Судьба тех уток, которые облюбовали себе дальний на нашем озере залив, известна... Года три-четыре тому назад к дальнему заливу, к Илексе проложили лесовозную дорогу, и туда, где прежде был у нас самый глухой, самый медвежий угол, теперь за всякой озерной и лесной данью гонят и гонят машины и мотоциклы. И там, в Илексе, тогда первыми загремели ружья в день открытия осенней охоты на водоплавающую дичь... А много ли надо пороха и дроби на один утиный выводок, доверчиво крутившийся до этого возле самого берега?.. Вот так уток в Илексе разом и извели.

Ну, а на Бодунове? Кто, как, зачем разрушил эту нашу заповедную жизнь?.. А может, виноваты тут и не люди, а хищники или какие-нибудь болезни?.. Да и по прошлым годам редко когда весь утиный выводок с Бодунова острова доживал до осени. И переживали мои сыновья, подсчитывая, такие потери утиного семейства... Было сначала девять утят, потом - восемь, семь, а там исчезли-пропали сразу два малых утенка. И видели мы последний раз нашу утку у Бодунова острова всего с четырьмя подросшими утятами.

Как хочется мне винить в нынешнем сиротстве Бодунова острова кого и что хотите, но только не людей с ружьями... Но не могу отделаться от мысли, что кто-то и среди нас нашелся такой, у кого не дрогнула рука, поднявшая ружье в сторону заказанной миром, заповедной утки... Не могу отделаться от этой мысли, ибо помнится мне острой болью похотливый голосок одной нашей молоденькой дачницы-чревоугодницы, призывавшей своего мужа-рыцаря к утиной охоте: "Уточку хочу - хочу уточку..." И пошел бы этот добрый молодец за уточкой, только-только показавшей своим детишкам-утятам путь-дорогу от гнезда к родной им стихии, к воде, если бы случайным свидетелем снаряжавшегося уже похода не оказался автор этих строк... Не выдержал, не посчитался я, что в гостях у этих дачников-москвичей, и воспротивился, восстал против черной человеческой похоти, не желающей знать на пути к своему ублажению никаких запретов, никаких заповедей.

Видимо, с тех самых пор и определен был ваш покорный слуга "законником", что с точки зрения нашего местного разгульного беззакония должно было звучать крайне неприлично. И "законника" я своего принял, но те разбойные ружья от наших уток в тот раз отвел.

А может быть позже, потом, слишком переученные наши рыцари, слыхом не слыхавшие никогда о каких-то там производительных силах природы, о порядке и чистоте, без которых нет и не может быть у человека никаких дозволенных ему отношений с живой природой, и порешили все-таки наших заповедных уток?

Не хочу верить этому, не хочу знать, видеть людей хуже, чем они есть, но все равно живет, вертится во мне червем-сверлом эдакая опасливая мысль: "А что если снова пропоет-простонет молодая жена своему стареющему мужу": - "уточку хочу, уточку" - и пропоет-простонет все это уже без свидетелей, без меня?.."

Но пока я здесь возле своего озера, рядом с Бодуновым островом, что еще в снегах со своей северной стороны, рядом со Щучьим ручьем, который недели через две оживет и подарит нам первое наше весеннее разводье... Прилетят ли утки в этом году к Щучьему ручью? А если прилетят, то может быть, и останутся снова здесь, на нашем озере? Ведь совсем недалеко от нас Корбозеро, большое и отмелое, утиное озеро, заросшее так, что с берега к нему никак не подступиться. Там, на Корбозере, и плодится-множится, поди, вся наша утка... А что если оттуда этой весной и заглянет к нам какая пара кряковых?

Корбозеро - озеро охотничье, некогда славное, известное, наверное, далеко за пределами нашего леса. И стремятся туда, видимо, со многих сторон самые ярые охотники до утиной охоты. Но охота там, как говорится, технически трудна, требует она плавсредств. К берегу не подберешься - остается только добывать лодку у местного населения, а еще лучше добывать лодку вместе с помощником-гребцом: тот потихонечку гребет, а ты знай себе постреливаешь кряковых с подъезда.

Некогда Корбозеро было достаточно людным местом, но дальше жизнь там, как и по другим лесным местам, нарушилась, а с ней поубавилось, конечно, и лодок, годных для той же утиной охоты. Лодки теперь на Корбозере, считай, почти все под надзором местного егеря, устроителя здешней охоты. А раз так, то и поездка сюда на охоту, на готовую и подконтрольную охотничьей службе лодку, сопряжена с определенными условиями... Словом, просто так, без соответствующих высоких прав, права на здешнюю охоту, выходит, и не получишь. Вот и поговаривает местный охотничий люд, что повыбил сначала по лесовозным дорогам глухаря, а там всех своих уток по своим, не таким богатым, как Корбозеро, на уток местам, что, мол, туда, на Корбозеро дорога только одному начальству...

Бог знает, так ли все это в точности, но, видимо, доля правды в людской молве определенно имеется. Я сам на той Корбозерской охоте охотником не бывал, но неумолчную стрельбу в день открытия утиной охоты слышу каждый год - от Корбозера до нашей деревушки по прямой, через лес всего километров девять. Ныне леса наши поубывали, поредели, и голоса ружейных дуплетов добираются к нам без особого труда... Тах-тах, тах-тах - и так, считай, с утра до вечера, с рассвета до темноты.

Уж сколько за это время бывает добыто-отстреляно пернатой дичи на Корбозере, точно не знаю. Если судить лишь по небольшому числу лодок, готовых принять счастливых охотников, да по нормам отстрела, то добываться дичи за день охоты на Корбозере должно не очень много. А вот если вести этот счет по числу выстрелов, делая даже самые лихие скидки на любые неумения стрелять влет, и то все равно добытая дичь на Корбозере должна исчисляться мешками...

Да, да, не улыбайтесь и не считайте меня бароном-завиралой, когда добытых уток исчисляю я мешками - и не заплечными мешками-рюкзаками, а мешками обычными, которыми отмеряют лук, картошку и прочий объемный магазинный товар.

Мешок уток за день на одного охотника - это еще не самая большая добыча, которую приходилось встречать мне даже здесь, по северным, не самым уж самым утиным лесным местам... Знавал я одного стрелка, который вдвоем с сыном, но при рабочей собаке привез как-то домой с воскресной охоты аж три мешка набитых уток...

Куда? Зачем эти мешки, набитые загубленной птицей, в тех местах, где не ведут ее заготовку, а стало быть, и отсутствует магазинный прием?

Хозяйка дома, принимавшая охотничьи трофеи мужа и сына, на мой вопрос ответила просто:

- Куда-куда? Каких раздали, какие так и попортились в мешке...

И все! Конец!.. И только ради ублажения похоти стрелков - достичь, добыть... Не видел я никогда в этом обнаженном, ущербном для самих людей биологизме никакой охоты и охотниками мастеров такой стрельбы никогда не считал, хотя знал и богатые промысловые охоты. Но там все иначе, и о той охоте-промысле как-нибудь в другой раз... А что тут? Что, кроме животной страсти, вырвавшейся из-под слабого контроля закона-порядка, установленного было людьми ради сохранения, хотя бы своего личного, благополучия?

А может у тех лихих стрелков водилось все-таки хоть что-то от настоящей охоты? Может, была у них страсть к собаке, умение подготовить, поставить своего четвероногого помощника на охотничью тропу?.. Нет, и собаки-то у таких стрелков если и бывали, то чаще доставались им случаем, уже в рабочей кондиции... Не было у таких изводителей дичи и понимания природы, не знали они ее настоящего голоса, ее тайн... Вот и все.

И не вспоминать бы сейчас эти мешки и эти охоты - вседозволенность, которые встречались мне последний раз, пожалуй, эдак лет двадцать тому назад и которые теперь пообузданы хотя бы законом. Но вот беда - произведя свои подсчеты, брал число выстрелов, гремевших в один день над утиным Корбозером, делил это число на не такое уж великое число охотников, допущенных к той охоте, делал, как уже говорилось, всякие скидки на неумение стрелять и все равно в итоге нет-нет - да и поглядывал на меня из-за цифр, как из темных углов недавней бесконтрольной стрельбы все тот же мешок добытой дичи...

И опасение мое подтвердил егерь, которому только что поручили вести надзор и над нашей и над всеми прочими охотами в округе - так и есть - и сейчас на Корбозере попадаются такие стрелки, для которых до сих пор нет никаких запретов... И не скажи им ничего - тут же поставят на место, и хорошо если на прежнее твоё место поставят, а то и с местом самим распрощаешься. Вот и молчит тут даже сам охотничий надзор. Только знает, помнит с досадой, что и в этот раз такой-то неуемный стрелок отбил семь десятков кряковых уток...

Так откуда же теперь уткам быть у нас, на нашем озере, на весенних разводьях у Щучьего ручья, когда прошлой осенью хватило всего одного дня, чтобы добить остаток этой самой кряковой утки на Корбозере - остаток от прежних неуемных охот, которые никак не могут расстаться со своими мешками набитой дичи...

И все-таки я жду, жду с неугасающей своей надеждой-верой в жизнь первую весеннюю воду по берегу, там, где к озеру бьется, точит потихонечку снег и лед наш Щучий ручей...

В прошлом году, примерно в это же самое время, добирался я к себе в деревушку от почты и магазина по той самой лесовозной дороге, которую недавно провели в бывший глухой конец нашего озера, в Илексу... Добираться к людям, к магазину, к почте и возвращаться обратно этой дорогой стало вроде бы и легче - по крайней мере, по зиме эту дорогу чистили, и, миновав свое озеро по льду на лыжах, эти лыжи можно было теперь оставить на берегу, а дальше быстренько-быстренько на своих двоих по чистой дороге...

Дорогу к озеру строили на моих глазах. Валили рядами лес, и на эти ряды бревен возили и возили без конца мощными самосвалами песок. Сначала дорога шла по старой лесной тропе, а затем выпрямилась и снесла на своем пути небольшой сосновый борок, что веселой солнечной куртинкой стоял на краю болотца. Здесь, возле этого болотца, по сосновому бору и раскидывался обычно по весне и пусть не очень громкий, но живой, а оттого сильный и красивый глухариный ток.

Но сосняк дорога подмяла под себя, а бывшее глухариное болотце закидали со стороны дороги разным лесным ломом... Конец еще одному родничку нашей лесной жизни...

Прошел год, другой - следы глухарей возле этого прежнего глухариного токовища я уже не встречал - птиц, наверное, перебили еще тогда, когда насыпали дорогу. И уже почти забывались мной и прежний борок, и прежнее болотце, где игрались когда-то тайные птичьи игры. Также зачеркнув напрочь прежнюю боль по разрушенной жизни, и в этот раз, прошлой весной, миновал я в своей дороге знакомые мне по глухарям, когда-то жившим здесь, болотце и искореженный сосняк.,. И вот тут-то, уже почти расставшись с прежним глухариным токовищем, увидел я на снегу следы-печать токующего петуха-мошника...

глухарь- Батюшки! Да откуда же ты? Как уцелел? Где был все это время? Как вспомнил-нашел свое прежнее место?

А следы глухаря упрямо метили собой весенний снег по краю дороги, печатали, ставили знаки живой таежной жизни и по самой дороге людей, будто эта жизнь, восстав из ничего, вернулась обратно и теперь требовала вернуть ей ее прежние права...

Увы, глухаря, явившегося на свое разгромленное токовище, приметил не я один... По дороге к озеру и обратно вечно сновали мотоциклы с рыбаками-подледниками, и следы токующей птицы не могли остаться в тайне. Недели две спустя, когда снег на дороге сошел совсем, но лед на озере еще держал человека, я наведался туда, где недавно с удивлением встретил глухариные следы. Прежние следы птицы, конечно, расползлись под солнцем, но вот следы людей, входивших недавно в лес, а затем вернувшихся обратно, я увидел. Увидел и расстроился... Конечно, это местные стрелки-добытчики, проведав о глухаре, явились в лес за добычей...

С чем вернулись обратно эти люди, не посчитавшие никаким грехом охоту за последним глухарем? Добыли ли отважную птицу, упрямо ставившую свои знаки-следы сверху на следы людей?.. Этого я не узнал, но следов глухаря, где-то пережившего беду и вспомнившего свои родные места, я больше не встречал. Да и снег в лесу скоро совсем сошел, и глухариным следам уже не на чем было печататься...

В том году, в самом конце весны мы с сынишкой попадали в деревню от людей, от магазина и почты, попадали по той же самой дороге, ведущей к нашему озеру. За плечами у нас были продукты. Поклажа немного утомила, и мы присели передохнуть у края дороги как раз там, где когда-то поднимался глухариный сосновый лесок и где по весне встретил я следы последнего здешнего глухаря. Мы сидели на поваленном сосновом стволе, и я негромко рассказывал своему сынишке о погубленном токе и о глухаре, все-таки вернувшемся обратно, и о людях, которые не считают для себя позором, преступлением устраивать охоты на последних живых птиц и зверей. Я закончил свой рассказ, мы помолчали и только-только собирались встать и вскинуть за плечи свои рюкзаки, как откуда-то сверху и чуть со стороны раздалось громко и близко: "Чок... чок... чок... чок..."

Я замер. Удержал рукой и сына. "Чок... чок... чок... чок..." - повторил настороженный лес... И снова тишина. А потом опять громко и ясно: "Чок... чок... чок... чок..."

- А вдруг сейчас после этого "чок... чок" и заговорит, запоется лесом сама колдовская глухариная песня?

Конечно, это был глухарь! Тот последний, упрямый глухарь, которого не напугали ни дорога, проложенная людьми через его прежнее токовище, ни стрелки-добытчики, помечтавшие добыть эту завороженную-заговоренную самой тайгой птицу.

Глухарь снова неторопливо выслушал свой лес: все ли здесь, в этом лесу, нынче в порядке... "Чок... чок... чок... чок..." Казалось, и теперь все было готово к глухариной песне, но этой песни мы так и не услышали. То ли самой глухариной песне было уже поздно звучать на границе близкого лета, то ли сам лес, тоже помнивший обиды от людей, не позволил и нам приобщиться к его вечным тайнам...

Вот и весь мой сегодняшний охотничий рассказ. Другого подарить вам, увы, пока не могу, ибо и сам, как наш лес, несу в себе свои боли-тревоги за судьбу-жизнь не только своего леса...

А. Онегов

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100