Калининградский охотничий клуб


Урок птичьего языка


Стоят теплые дни. На тонких обнаженных ветвях берез висят прозрачные капли. Сок переполнил побеги и выступил живыми росинками. Запахи проснулись. Задышала сырая земля. Деревья после долгого сна глубоко вздохнули, и от этого по лесу поплыл легкий аромат забродивших почек. Загорчила воздух оттаявшая прошлогодняя прелая листва. Запахи ожили.

А звуки вовсе разгулялись! Они в лесу тоже ведут себя по-разному. Когда холодно или ненастье, звуки притихают, шепчутся или переговариваются в полголоса, словно как мы, когда в комнате кто-то спит. А то вдруг разойдутся, загалдят, раскричатся, вроде на базаре. Вот как сегодня. Все птички вокруг наперебой свистят, звенят, щебечут. Ручей неподалеку бубнит без умолку. Похоже на репетицию оркестрантов перед концертом. Каждый, не обращая внимания на соседа, настраивает свой инструмент, все пиликают, дудят, перебирают клавиши, пробуют голоса. Прилетел дятел и строго постучал по стволу:

- Тише! Разгомонились...

Но никто не обратил на него внимания.

И только когда солнце тихо спустилось за кромку леса, оркестранты начали складывать в футляры свои пиликалки и дуделки. И тогда в полной тишине стало раздаваться пение дрозда.

Он сидит посреди вырубки на одинокой березе, на самой верхушке, и поет. Говорят, эта береза, на которой вечером заливается дрозд, и есть центр леса, центр весны. С прилетом дрозда на лесных вырубках начинается вальдшнепиная тяга.

Мне было лет семь, но я и сегодня отлично помню: отец прибежал с работы и стал торопливо переодеваться. На кухне уже сидел его товарищ в кожаных выше колена сапогах и с ружьем. Они собирались за город на "вальдшнепиную тягу". Я, понятно, не знал, что это за диковина - "тяга", но почему-то немедленно начал ныть:

- Возьми меня с собой, ну возь-ми-и-и...

Сначала приставал "на сухую", а потом стал громко и настойчиво реветь. Мама, разумеется, и слышать не хотела, чтобы отпустить меня на ночь глядя в лес, где еще сыро и даже снег не весь растаял. Но отец вдруг сказал:

- Ладно! Одень его теплее. Подумаешь, на автобусе прокатимся - все равно что в парк.

С этого вечера я стал охотником. И это связано у меня в душе с вальдшнепиной тягой.

Сколько было различных вечеров до того - ничего не осталось в памяти. А тот помню. Меня поразила тишина. Необыкновенны были и запахи апрельского леса, и голые березки на фоне закатного неба. Какие-то птички вокруг попискивали, а одна особенно настойчиво и четко выговаривала на всю вырубку.

- Вон видишь на верхушке? - негромко сказал отец в тишине вечернего леса. - Это дрозд, лесной дирижер. Без него и тяга - не тяга.

- А что это - тяга?

- Мы будем с ружьем тихо стоять здесь на вырубке, а вальдшнепы - это такие коричневые птицы, лесные кулики величиной с голубя и с длинными носами - будут в сумерках летать (охотники говорят "тянуть") над вершинами деревьев и хоркать: "Хор-хорр..." Может, и на нас один завернет.

Вот как вальдшнеп пролетел - не помню. Может, он в тот вечер и не тянул?

...А сегодня будет тяга? Обидно, если вечер пропадет. Они ведь с прихотями, эти вальдшнепы, - то летают, то вдруг нет. Тем более, сегодня я приехал на новое место. Решил убежать подальше от машин. У нас под городом есть хорошие вырубки, проверенные, только там рядом тракт. Ловишь тишину, негромкий, вкрадчивый вальдшнепиный голос, а в уши лезет натужный вой МАЗа, берущего гору... А сегодня будет тихий мягкий вечер. Тепло. И от машин я уехал. Правда, где-то недалеко тарахтит трактор, но он, конечно, скоро уйдет. Дрозд поет чисто и отчетливо, так что каждую фразу можно записать карандашом.

- Кви, чи-чи-чи. Кви, чи-чи-чи.

- Чо-чо-иррь! Чо-чо-иррь!

А издалека, с нижнего конца вырубки, доносится ответ:

- Чьо-хэй! Чьо-хэй!

- Пю, пю, пю, пю. Чай-пить. Почти по-человечески выговорил: "Чай пить"..

- С баранками? - рассмеялся я. Когда долго бродишь по лесу или вот в такие особенные доверчивые вечера, вдруг приходит - открывается будто бы "второе зрение". Как бывает у бегунов и лыжников: сначала дышать трудно, воздух становится вокруг словно все реже. Но надо не останавливаться, и вдруг за какой-то чертой откроется свободное "второе дыхание". А когда открывается "второе зрение", то происходит, словно до этого у тебя перед глазами была декорация, нарисованная на плоской фанере, и вдруг стал настоящим лес с его влажной глубиной, шершавыми стволами и живыми запахами. И все, что попадается на глаза, становится важно и понятно и близко касается тебя.

Бывает также и "второй слух", когда начинаешь ловить и понимать такое, чего в другой раз не услышишь.

Вот в углу глаза показалось, кто-то вдруг побежал-побежал по ровной подстилке слежавшихся прошлогодних листьев. Я обернулся: мышонок? Нет, просто один из листков подсох раньше других, отлепился и от самого неуловимого ветерка побежал между стволами. Вы только посмотрите, какой шустрый!

Вот дрозд снова что-то сказал по-своему, и я вдруг опять его понял:

- Ку-пиил, ку-пиил...

Честное слово, так и сказал: "Купил", только в растяжку.

В теплом чистом воздухе над вырубкой от одинокой березы, как с кончика радиоантенны, разносится:

- Чи-чи-кьюй! Чи-чи-кьюй! Сказав, дрозд нетерпеливо ждет, что ответит собеседник с нижнего конца вырубки. Я не расслышал, а дрозд расслышал и ответил:

- Не хочуй, не хочуй. Твист! Твист!

- Хи-хи-хи-хи! - донеслось с нижнего угла.

- Тиррр-квик, квик.

Последней фразы я не понимаю. Все-таки не сразу открывается мне птичий язык.

- Ви-тёк! Ви-тёк!

Эге, Витёк! Это еще кто такой?

- Чьи они, чьи они?

- Сво-иии, сво-иии.

- Фи, фи!

- Юр-pa! Юр-ра... Вот еще и Юра есть.

- Буб-ли-ки-ки, буб-ли-ки-ки. Значит чаек с бубликами будет! Тоже не худо.

Быстро темнело. Сумерки загустели, из низин все смелее выползала ночная прохлада. Дрозды, наболтавшись, разлетелись по домам. На несколько минут установилась полная тишина. И тут из-за кромки высоких вершин раздалось:

- Цссик, хорр-хорр...

Это первый вальдшнеп, лесной кулик, свесив длинный нос-указку, облетал заросшую вырубку.

- Хорр-хорр-хоррош, - ворчал он довольно.

"Как будто мне отметку ставит за урок птичьего языка", - подумал я и ответил по-человечески:

- Спасибо, спасибо, долгоносый. Счастливого полета!

Первого я всегда пропускаю...

Все-таки какие чудные минуты - тяга! Недаром она исстари любима русскими охотниками. Даже в стихах воспета - у Алексея Константиновича Толстого есть стихотворение. Я его когда-то специально учил:

Сквозит на зареве темнеющих небес

И мелким предо мной рисуется узором...

на охотеУзором, узором... какой-то там едва одетый лес... Вот и забыл. А хорошее стихотворение. Есть и у художника Прянишникова картина "На тяге". И в "Анне Карениной" тяга описана. Наверное, никакой охоте так не везло. Уж очень красивые вечера весной в неодетом лесу. Даже если стрельба не разрешена, все равно я каждый год езжу за город без ружья - просто постоять, послушать тягу. Вот только этот трактор никак не перестанет рычать. Скоро, что ли, он уберется?

Все-таки какой же там в этом стихотворении лес? Рисуется узором... прохладный и едва одетый лес? Нет, не прохладный... Во что-то там едва одетый лес...

А трактор, кажется, стал тише. Наверное, отправился на отдых. Да, смолкает. Вспомнил! В весенние листы едва одетый лес! А дальше как? ...Слух и зренье мои напряжены, э-э... и вот через мгновенье... смотрю, еще один в последнем свете дня... несется на меня. Сейчас все вспомню! Что-то я пропустил в последней строке.

И в это время рык трактора словно вырвался откуда-то! Бурлил, бурлил придавленно, будто загнанный в подземелье, и вдруг прорвал все запоры и ринулся.

- Гр-гргр-гр!...

Чтоб тебе провалиться! Ты же затих, ушел куда-то? А теперь еще громче стал. Скоро темнеть начнет - неужели он до ночи будет реветь? Нет, кажется, опять стихает... точно, удаляется.

Значит, что мы там пропустили? В последнем свете дня - так! - чертой трепещущей несется на меня. Точно!

- Гр-гр-гр-гр!

Да что за напасть! Откуда он вырывается?! Ведь ушел же, ушел, смолк! И опять рычит, все громче и громче. Вот тебе и уехал от машин, нашел настоящий покой! Словно он нарочно от меня прячется, делает вид, что убрался, и вдруг набрасывается из засады. Опять тише стал. Может, все-таки убрался?

Дыханье притаив, нагнувшись под осиной, Я выждал верный миг...

- Гр-гр-гр-гр!

Каждый раз он как будто на меня наезжал и переезжал. Это теперь, конечно, не тяга!..

Трактор рыкал неподалеку всю ночь! Лежа у костра я старался задремать, пытался нарочно его не слушать, и он как бы примолкал на время и вдруг снова свирепо набрасывался.

- Гр-гр-гр-гр!

Это была настоящая пытка. Я проклял все трактора, все эти машины и механизмы, которые, как раньше драконы питались живыми людьми, теперь поедают тишину, лишили нас возможности хоть где-нибудь, хоть на миг остаться в настоящем бесценном покое, когда становится слышно и как мышонок пищит, и как трава растет, протыкая прошлогодний лист, и как птички устраиваются в гнездах на ночлег. Все, все пожирают, проглотили бездушные трактора, нет больше тишины на свете и не будет ее никогда!.. Конечно, стихотворение я так и не вспомнил.

Утро настало тихое, росистое. Я вышел из леса на опушку, и открылась такая ширь полей, что само собой вздохнулось вольно и глубоко, словно поднялся на вершину горы. Я и правда стоял на пригорке, а вокруг во весь размах лежали поля в колках и до самого дальнего леса густо темнели влажные пашни, с нетерпением ожидающие, когда их осыпят золотистым дождем семян. Чтобы отдать свою весеннюю силу этим маленьким зернышкам, гнать, гнать вверх зеленые ростки, стебли, колосья, наливать тяжестью новое зерно.

Трактор я увидел внизу, около межи. Рядом копошились люди, стояла грузовая машина с хоботом, торчащим из кузова. Я подошел, поздоровались.

- Вот сеялки цепляем, собираемся первый заезд сделать, - ответил пожилой мужчина.

- Значит начинаете...

- Дождались момента! Сколько готовились...

- А что же он целую ночь тут рычал? - спросил я, кивая на трактор.

- А как же, культивировал, почву под сев готовили.

Я незаметно подошел к своему мучителю. Он тихо урчал на малых оборотах и вздрагивал, как усталая лошадь. Он дышал теплым запахом масла, работающего мотора и парной земли. Знакомый, волнующий запах. Первый сев, долгожданный момент... Сколько хлопот и тревог в селе! Не-смолкающий звон в мастерских, шумные совещания механизаторов в табачном дыму, словно военные советы перед наступлением, приподнято-ответственное настроение. Все ждут последней команды. Вот-вот, днями поспеет земля...

И наконец, утром по селу проходит колонна тракторов. На переднем сидят торжественно-важный старейший механизатор и молодой веселый парень. Женщины останавливаются и провожают трактора взглядами, старики выглядывают из окон.

- Удачи вам!

В правлении колхоза бухгалтер кричит в телефонную трубку, передавая первую сводку:

- Выехали, выехали! Сегодня пять агрегатов приступили к покровному боронованию! Влагу, говорю, закрывают, влагу!

Я незаметно взглянул на ворчащий трактор. Показалось, что и он покосился глазом-фарой, спросил: "Ну, что, мол, понял?"

"А уж я тебя, друг, ночью на все-то корки костерил! Ничего, ты, брат, прости... Сев есть сев, великое, брат, человеческое дело..." - мысленно сказал я ему. А тяга - что ж, тяга еще не раз будет!

Б. Петров

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100