Калининградский охотничий клуб


На мошников за Шексну


Кроме двух глухариных токов правого берега, мы с отцом знали еще ток на большом моховом болоте за Шексной. Там были небольшие гривки, окаймленные подросшим болотным сосняком. На самих гривках лес был вырублен в конце прошлого века, и они после пожаров заболотились. Горелый кочкарник уже давно порос местами жесткой осокой и гоноболью, на которой любили кормиться выводки тетеревей и белых куропаток. Оттуда на север, километрах в пяти, виднелись высокие моренные увалы, давно обезлесенные, с большими селами - Гритиным, Ворониным, Мяксой. В полях этих сел, "на горе" обитали русаки, лисицы и серые куропатки.

мошникМошники токовали южнее гривок на мху в болотном сосняке двадцати-тридцатилетнего возраста. От берега Шексны, ее наволоков, до тока было тоже километров пять вязких моховых плешин и сосновых ределей.

Весной 1921 года в пасхальные каникулы мне исполнилось 12 лет, а отец начал отпускать меня на тока одного уже с 10 лет, так как сам ослаб от житейских невзгод. Ныне он даже доверил мне свое любимое курковое Перде 12-го калибра, которое всегда творило чудеса в его руках. Мы с ним решили, что в первую очередь нужно освоить заречный ток.

Разгар глухариных токов приходился на самый ледоход - середину апреля, и поэтому попадать за реку надо было либо заранее - по льду, либо на лодке после ледохода.

Накануне каникулярной недели я пришел в деревню из Череповца за 20 верст через реку еще по приличному льду. Желание испытать охотничье счастье было велико, да и других занятий на каникулах не намечалось.

В максимум весеннего паводка Шексна широко разливалась, подтапливая гривы высокой поймы с ивняком и болотной ольхой. До коренного берега - второй надпойменной террасы - от нашего дома было километра два с половиной чистой воды и полузатопленных куртин мелколесья. На мелководьях наволоков обычно до спада паводка держались пролетные стайки гоголей, чернетей и парочки осевших чирков-трескунков.

Я любил это время тяжелой холодной воды, подступавшей к домам, время образования уютных заливчиков, затопленных лесных опушек. Плотная, слегка желтоватая на просвет жидкость мягко и упруго прогибалась под веслом и легко несла свежепроконопаченную и просмоленную лодку. Во время наибольшего паводка мы, бывало, садились в лодку у дома и, пересекая наискось разлив, проезжали половину расстояния до тока. Это было легко и удобно, я мог грести часами, но сегодня мой поход надо было спланировать иначе.

Итак, перед ледоходом мы вышли в полдень с отцом на берег Шексны к пешеходной тропе. Тот пасмурный день и последующие два четко запомнились на всю жизнь. Вчера уже никто из нашей деревни Пертовки за реку на лошади не ездил, боялись. От некоторых наших ребят мы знали, что сегодня утром они еще благополучно ходили в соседнюю деревню через реку. К полудню, после ночного дождя, лед подняло, и у нашего крутого берега образовался свободный закраек шириной метров пятнадцать. В нем в затишке плавали обтертые по краям, но еще прочные льдины.

Отец был сумрачен и подавлен, недавно в 87 лет померла его мать - моя милая старая бабушка. Сознавать, что силенок одолеть ночной поход по болоту уже не хватит, ему было, конечно, еще тоскливее. Меня он не торопил и ничего не советовал, понимая, что удержать от попытки переправы уже трудно. Немного беспокоясь, что отец надумает запретить, я нацепил самопал за спину, выбрал подходящую льдину и, пользуясь брошенным ребятами шестом, переплыл закраек и, не задерживаясь, прошагал полуторастаметровое пространство реки по посиневшему и пузыристому льду. Перде с нацепленным на самодельные антабки погоном без привычки временами больно било ложей по поджилкам*. Для меня ружье было явно велико, ведь я так привык охотиться с коротенькой зауэровской двадцаткой. На левой стороне у отмелого берега через закраек оказались мостки. Несколько взаимных прощальных взмахов рук, и отец поплелся обратно домой, а я зашел в насквозь прокуренную махрой дежурку к бакенщику Ивану Степановичу передохнуть от пережитого. Впрочем, в юности мы обычно не осознаем опасности, веря, что будем жить вечно.

Миновав деревню Вичелово, я углубился в болотный моховой сосняк. К вечеру стало тихо и безоблачно. Чистый воздух, запахи и звуки весны услаждали, придавали сил.

Через час ходу по неоттаявшему еще болотному мху я услышал песни мошников. Их было два: один, распустив крылья, шагал и пел по уцелевшему на чистине надуву снега, другой токовал в куртине сосняка как раз там, где я намеревался заночевать. Подойти к первому не было никакой возможности - редкие и низкие сосенки не давали прикрытия. Поэтому, полюбовавшись, я стал подскакивать ко второму. Этот глухарь пел как-то устало, с перебоями. До него оставалась еще сотня шагов, когда он замолк окончательно. Время близилось к девяти. Оглянувшись, я увидел, что солнце опускается у горизонта в какую-то темную, сизо-черную мглу.

Что делать? Находясь в центре тока, уходить не имело смысла, да и некуда: вокруг на километры нет сухого местечка, кроме того островка более крупного сосняка, где сидел петух. Спугивать его мне тоже не хотелось. Наступали сумерки, и, подождав еще немного в расчете на то, что птица поплотнее уснет, я осторожно подобрался к своему убежищу. Там еще с прошлых лет на кочках лежало несколько сухих сосновых стволиков и веток. Островок сосняка, что покрупнее, защищал от ветра. Куда девался мой глухарь, было неясно, возможно, он пел на земле и, услышав мои шаги, ушел пешком.

Перед самой темнотой, когда я тихо сидел в своем убежище, совсем неожиданно начался птичий переполох. Беспокойно кудахтали и перелетали по верхушкам сосен глухарки, слышалось скрыканье - "отрыжки" молодых петухов. Творилось что-то непонятное, кто-то или что-то сильно беспокоило птиц. Их было десятка два, и с темнотой они понемногу куда-то исчезли или затаились.

Прикрывшись отцовской овечьей курткой, я вскоре уснул в предвкушении утренней потехи. Часа через два меня что-то разбудило. Ложе- было жестковато, бок холодило. Кругом вместо темного мха расстилалась белая пелена, сыпал большими хлопьями снег. В сосняке завывал северный ветер. Карманный Павел Буре показывал без десяти двенадцать, когда в Воронине - на горе бабахнул и отвалился камень христовый и зазвонили колокола. Я вспомнил, что для такой операции в ближнем селе поп нанимал обычно кого-то из прихожан - молодого мужика со старой берданой или с самодельной ракетницей. Минут через десять-пятнадцать бабахнули и в Никольском, что за рекой километрах в десяти за нашей деревней. Вспомнил и о том, что, по некоторым поверьям и рассказу А. И. Куприна, обижать птиц в святое воскресное утро не полагается, а поэтому попытался уснуть еще часика на три. Удавалось это плохо, что-то мешало, зато стала понятна причина вечернего беспокойства копалух. В предчувствии пурги дамы предпочли поискать более спокойное убежище и не являться на утренний фестиваль.

В блеклой предрассветной мгле, при мокром снегопаде я поднялся с кочковатого ложа и покружил в окрестностях, но ничего путного не обнаружил. Один раз откуда-то донеслось мошниковое скрежетание, но завывание ветра мешало определить направление. В прогалок, на дальнем свежем надуве показался сидящий петух в настороженной позе, да через голову, низенько, на бреющем промчался другой.

Наконец полностью рассвело, но снег продолжал лупить мокрыми хлопьями. В предвидении дальнейшего бестолковья, без надежды на успех, пришлось двигаться обратно к деревне. Видимость была плохая, но направление я знал безошибочно, так как уже приобрел некоторый опыт в охотничьих походах с отцом и ориентировался в лесу уверенно. Через несколько сот шагов впереди, из мелкого желтовато-зеленого болотного сосняка отчетливо донеслась долгожданная глухариная песня. Она буквально окрылила. Несколько бодрых прыжков вперед - и шагах в шестидесяти на гладкой моховой прогалинке показался красавец-глухарь. Расправив хвост, вертикально поставив его и шею, он делал несколько быстрых па то в одном направлении, то в другом. Присмотревшись, я насчитал в бинокль в его окружении пять или шесть сидящих в пригнутых позах копалух. Словно опасаясь обидеть остальных предпочтением одной, кавалер-мошник поочередно посвящал каждой свои радиальные пробежки и песни. Мошник был уже в пределах убойного действия моего громобоя, но эта первобытная и интимная сценка из мошниковой жизни внезапно и как-то неосознанно заглушила стремление завершить ее лицезрением распростертого на мху певуна. Захотелось увидеть продолжение негаданного события, продолжение брачного таинства крупнейших птиц нашей тайги. Черт с ним, с охотничьим трофеем! Отыграюсь завтра. Я уже слышал и знал, что никто из известных мне глухариных охотников никогда не наблюдал самого акта спаривания у своих жертв, сидящих и убиваемых, как правило, на деревьях. Наглядевшись на певца, продолжавшего свои свадебные эволюции пока без более существенных предприятий, я начал колебаться, потом возвращаться не хотелось. Но судьба решила иначе.

Сквозь сетку сыпавшего снега, меж вершинками сосенок на мошниковую свадьбу стремительно скользнул серый вытянутый силуэт тетеревятника, и за кочкой бешено затрепыхался ворох светло-серых и коричневатых крыльев. Кавалер постыдно улизнул торопливым бреющим полетом меж сосенок, как бы сознавая бесплодность борьбы. Его уцелевшие подруги моментально куда-то исчезли, затаились, убежали. Я подбежал, не прячась, ближе.

В двадцати шагах голодный разбойник уже начал терзать грудь своей затихшей жертвы, лежащей с расклеванной головой. В те годы все пернатые хищники считались вредными, подлежащими уничтожению, и поэтому в Вичелово я пришел с двумя битыми птицами.

По телефону - через реку провод был подвешен на высотных мачтах - отец осведомился о положении дел и посоветовал на следующее утро попытать счастье восточнее. Там-де, у старой гривы, где летом мы стреляли тетеревей, должно быть более крупное средоточие тока.

Днем я немного отдохнул у Лукьяныча - бывалого охотника с круглым лицом, баками и постоянной трубкой во рту, поразительно напоминавшего лукавой улыбкой голландского шкипера. Потом полюбовался на подступавшую темную воду, послушал шуршание затащенных в залив льдин, понаблюдал за их вращением и разрушением. Позже зашел в гости к сельчанам, приветливо зазывавшим к себе пертовского барчука отведать пасхи и черного пива, сваренного на ячменном солоде.

Вечером пристроился на лавке у развеселившегося Ивана Лукьяныча. Он охотно рассказывал о своих охотах в молодости с Алешей-брательником и успешной стрельбе: "Стрелишь ведь, бывало, что на бегу, что влет, и ведь валится и заяц, и полевик, и все подряд, и ведь промахов-то мало было..."

На ночь я предусмотрительно отодвинул лавку от стены, но этот прием мало помог. В два часа, проклиная дребезжащий на стуле будильник и клопов, от коих свербили запястья и уши, я оделся, пожевал корку, потушил лампу и дышел в темень на улицу. Было тихо, темно, как в печке, и пахло дождем. Ни пенья петухов, ни собачьего взбреха.

Ориентироваться и идти по лесу в такую темень очень трудно, а в детстве было и жутковато. Однако пока что мне предстояло пройти по песчаной дороге километра два через хороший сосновый лес. И, поеживаясь от детских страхов, от воображаемых ведьм, волков, медведей, я двинул за скрипнувшие ворота выезда из деревни.

Через полчаса бесшумного ходу, почти вслепую, я свернул влево и, чавкая по мху быстро протекшими сапожонками, направился на север, благо неожиданно вызвездило, и Большая Медведица появилась во всей красе. Минут через сорок ходьбы по болоту по всем расчетам надо было уже выйти в расположение тока, но место, где я очутился, мне явно не нравилось. Заря меж тем расползлась наполовину горизонта, ориентироваться стало трудно, и было понятно, что глухари уже поют. Вдали ворковали тетерева. Дьявольским хохотом разразился вырвавшийся из-под ног куропач и, мелькая еще белыми маховыми, растворился в темноте. Тотчас в стороне ему ответило загадочное - "кабау, кабау, кабау"... Далеко влево, где-то на открытом болоте разлилась звонкая горловая песня журавлей. Я был в растерянности, нужной низменной гривы на болоте или поблизости не ощущалось. То ли я незаметно перешел через нее, то ли обогнул, забрав сильно на запад.

И тут я увидел справа огонь... Невдалеке горел яркий большой костер! Этого еще недоставало! Ясно, что сюда с "горы" добрались какие-то гаврики - мои конкуренты. Надо скорей выяснить, кто это, узнать про гриву. Через несколько минут ходьбы по горелому кочкарнику - я у костра, но его хозяев нет, а из темнеющего невдалеке леса доносятся все отчетливее хлюпающие по воде шаги. Вскоре рядом с костром выросла долговязая массивная фигура, подпоясанная патронташем, и с ружьем за плечами. Лица не видно. Не здороваясь, незнакомец ржавым голосом осведомился о моем происхождении.

"Далеко забираешься",- произнес он с явно недружелюбным назидательным упреком. Из темноты доносятся другие шаги, и вот уже двое взрослых мужчин в армяках стоят по другую сторону костра, недоумевающе, озадаченно рассматривая неизвестно откуда взявшегося вооруженного мальчонку. Я знал, что из Череповца за 40 верст в наши края приезжали изредка городские охотники к своей деревенской родне или знакомым в селах "горы" и догадывался, что один из незнакомцев приезжий, другой проводник.

Токовое время меж тем безвозвратно уходило, и я нетерпеливо осведомился о расположении гривки. Второй незнакомец вполне любезно указал направление - как раз то, откуда они только что вышли. Я поблагодарил и, не прощаясь, ушел. Охотники, сбитые с толку, с изумлением смотрели мне вслед, но разговора их я уже не слышал. Наверное, они подумали, что я не один, что, заблудившись, я заторопился с испугу к отцу или домой, или в шалаш на тетеревей.

Через сотню-другую шагов, за обнаруженной вскоре гривкой начался характерный болотный сосняк "токового типа", и тут же донеслось шипение нескольких глухарей!.. Обрадованный, я начал подход.

Поблизости пело штук шесть петухов! Первого я, видимо, подшумел, перепутав его песню со смежником, и он замолк, сидя на какой-то сосне. Не теряя времени и подскакивая к следующему, вижу, что он сидит на земле, среди редких низких сосенок. Прицеливаться в предрассветной темноте, да еще понизу, бывает очень трудно, и мошник, задетый, видно, лишь краем заряда, полетел, но, уже совсем скрываясь в темно-сизой мгле у линии горизонта, внезапно опрокинулся в воздухе. Торопливо устремясь туда, я вскоре с восторгом поднял свой первый трофей этой весны. Ко второму удалось подскочить и укокошить его на вершине сосны уже на рассвете, а затем по светлому удачно подобраться и к поющему третьему.

Точение и перелеты других мошников после моих трех выстрелов еще продолжались несколько минут, но потом все как-то быстро и незаметно смолкло, погода начала портиться, небо затянуло тучами, похолодало. С трудом захватывая в горсти толстые, тугие мошниковые шеи, я подтащил свою богатую добычу к кочке, что повыше, и уселся перекусить и отдохнуть. Пора было обдумать свой нелегкий обратный путь. Немного погодя вдали послышался чей-то приглушенный разговор и меж сосенок мелькнули на миг мои незадачливые незнакомцы. Они прошли, что-то обсуждая, через участок тока, явно привлеченные моими выстрелами.

Вскоре двинулся поперек их хода и я, направляясь к дальней опушке пришекснинского бора.

Навешенные на ремень за шеи и ноги еще теплые роскошные птицы беспощадно резали плечо, ноги вязли в оттаявшем сфагнуме, и я еле дотащился до дороги, что шла через бор.

Только часам к восьми удалось доплестись к избе Лукьяныча, чтобы забрать и вчерашних птиц. От ахов и охов его старушки жены по поводу моих достижений у меня переставало ныть плечо. Лукьяныч помог мне добраться до его лодки и подвез к образовавшемуся островку, где стояли кладовая пароходства и сторожка бакенщика. Здесь уже ждал меня Иван Степанович. Он накручивал ручку стенного телефонного аппарата, вызывая Пертовку. Там случилось что-то нехорошее, пасхальный самогон натворил беду.

На фарватере нам повстречалась небольшая лодка. Мужик был на веслах, а четыре бабы в платках сидели вокруг кого-то, лежавшего на сене и одеялах. В город везли умиравшего Ванюшу Слесарева с глубокой колотой раной в спине от ржавого австрийского штыка. Двадцатилетний парень, убегая от собутыльников, вспомнивших какие-то старые обиды, споткнулся от свалившихся галош, упал и был без особой злобы, а просто от алкогольного тумана приколот старшим соседом.

* Английские ружья обычно выпускались без антабок.

Н. Верещагин

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100