Калининградский охотничий клуб


Чуть южнее моря Лаптевых


Выбравшись, наконец, из спальника и набросив на голые плечи ватную куртку, что лежала у него в головах, Бурмин таблеткой сухого спирта быстро разжег маленький бензиновый примус, которым всегда пользовался по утрам, чтобы не возиться с железной печкой, которой пользовался только вечером - просушить вымокшую за день одежду и обувь. Потом достал из "кухонного" ящика кастрюлю с супом, но прежде, чем поставить ее на огонь, сломал ложкой толстый слой желтого гусиного жира, до изжоги надоевший ему за это время, и выбросил его из палатки.

Чуть южнее моря ЛаптевыхПроделывая это, Бурмин усмехнулся, вспомнив, как, живя в городе, скучал именно о таком наваристом супе из дикой птицы, с темным кровяным бульоном и привкусом горчинки от опаленных перьев, и вот поди ж ты....

Он ел гусятину с сухарями, запивая пищу еще достаточно жирным бульоном из литровой кружки, а после долго пил чай, чтобы уже потом как можно меньше пить сырую воду. Это была, пожалуй, единственная его прихоть - не пить сырую воду, а так...

Сколько Бурмин себя помнил, он всегда был очень непритязателен и неприхотлив во всем, что касалось устройства быта. Привычка к рациональной достаточности, выработанная годами вынужденного ограничения, крепко засела у него внутри еще со времен работы штатным промысловиком, когда порой месяцами приходилось питаться лишь рыбой, мясом да вермишелью, а спать - в пропахшем потом и псиной спальнике из собачьих шкур. Тогда часто возникавший вопрос о выборе между чем-то необходимым для успешной работы или лучшими условиями существования всегда решался Бурминым в пользу первого. Было ли это правильным, он не задумывался, просто делал то, что считал нужным, и, возможно, поэтому числился хорошим, надежным промысловиком, умеющим сделать свой минимум при любых неблагоприятных условиях.

Когда последняя кружка чая была выпита, Бурмин, не торопясь, покурил, оделся, убрал в ящик кухонное хозяйство, проверил на ощупь сушившиеся на правилках шкурки ондатры, но снимать не стал - они были еще сыроваты. Потом взял висевший у изголовья патронташ, набил патронами и перепоясался им. Браунинг стоял тут же, под рукой. Вороненый ствол бельгийской стали холодно поблескивал свежей смазкой в полумраке палатки. Темно-коричневая матовая ложа удобно улеглась на руке.

Бурмин пять раз передернул затвор, и пять снаряженных пулевых патронов, которыми он на ночь заряжал самозарядку, один за другим выскользнули на постель. Подобрав их, Бурмин внимательно осмотрел каждый, а затем вставил в маленький кожаный патронташ, специально пришитый им к куртке на уровне груди. После этого он достал еще пять снаряженных крупной, "гусиной", дробью патронов, наполнил ими магазин браунинга и, дослав последний патрон в патронник, щелкнул предохранителем.

Горизонт расширился, и, выбравшись из палатки, Бурмин на секунду зажмурился от брызнувшего в глаза света. Чуточку привыкнув, окинул цепким профессиональным взглядом расстилающийся ландшафт, где за солнечными бликами отражений угадывалось больше воды, чем суши, и минуту постоял неподвижно, впитывая глазами эту световую мозаику и глубоко вдыхая влажный прохладный воздух, заполненный нестройными, перекрывающими друг друга звуками тянущих к югу гусиных стай.

Наглухо застегнув палатку, Бурмин обошел ее кругом, проверив и подтянув растяжки, потом достал из рюкзака двенадцатикратный бинокль и еще раз внимательно осмотрел долину, решая, куда отправиться в первую очередь. Процедура эта, повторяемая ежедневно, если позволяла погода, экономила массу времени, давая возможность не тыкаться вслепую по извивающимся протокам, а сразу плыть туда, где было скопление дичи.

"Ощупывая" биноклем зеркальца озер, Бурмин видел на их расплавленной солнцем поверхности темно-серые живые пятна, то собирающиеся в плотный комок, то вытягивающиеся в линию от берега до берега, а иногда кем-то спугнутые, взмывающие в воздух и превращающиеся в утиные стаи или гусиные клинья.

Эффект присутствия, созданный оптикой, был полным, и, намечая маршрут, Бурмин по привычке выделял сюжетно важные детали видимой картины, передний и задний планы, градацию светотени. Это напоминало мгновенный карандашный набросок, зарисовку, эскиз - все, что угодно, только не подготовку к предстоящей охоте, и от этого Бурмину стало не по себе.

"Хватит, ты не на пленэре..." - мысленно ругнул он себя, но, спрятав бинокль, все же достал "Никон" и отщелкал несколько панорамных кадров, подумав в очередной раз, что очень удачно выбрал место для своей стоянки.

Расположенное на невысоком, сложенном из дикого камня и глины холме-останце, заросшем по вершине пушицей, а чуть ниже - растущими вкривь и вкось тонкоствольными лиственницами, место возвышалось над окружающей равниной, давая прекрасный круговой обзор на многие километры вокруг. "Приют в конце пути!"- как-то назвал его про себя Бурмин, невесело размышляя о том, что приходится забираться в укромные места, когда наступает время "зализывать" раны...

Холм этот, где стойла сейчас палатка, а в двадцати метрах от нее белело свежими затесками недостроенное зимовье, Бурмин выбрал с вертолета. Тогда они два раза из конца в конец облетели всю долину, ища удобное место для посадки, и Бурмин, глядя в открытый иллюминатор на проносившуюся внизу "болотину", дважды задерживал взгляд на этом холме, возвышавшемся над равниной, а в третий заход попросил командира "вертушки" совершить посадку именно на него.

Небольшой полуостров, над которым возвышался холм, с трех сторон огибала излучина протоки, соединяющая два озера, где Бурмин расставил рыболовные сети и капканы на ондатру. Плавая на лодке по этому насквозь промокшему царству и иногда блуждая в нем в поисках обратной дороги к "Приюту", Бурмин, чувствуя себя наполовину земноводным, с изумлением думал, что если такой "лягушатник" здесь бывает осенью, то одному водяному известно, что же творится здесь Весной. Течения тут почти не ощущалось, и вода была чуть горьковатой, темно-коричневого цвета от скопившегося на дне ила и гниющей древесины.

В зеленого цвета резиновой рыбацкой куртке, надетой поверх брезентовой спецухи, в зимней шапке, неся в одной руке браунинг, а в другой - герметичный кофр, в котором таскал "Никон", Бурмин по крутому глинистому откосу спустился к протоке, где у деревянных бочек с рыбой, оранжевым пятном маячила перевернутая вверх дном "резинка".

Лиственницы, росшие на противоположном берегу, сразу надвинулись, загородив своим частоколом небо, и стало темнее. Черная вода, с виду густая и маслянистая, будто олифа, покрытая рваными желтыми полосами опавшей хвои, казалась неподвижной и очень глубокой. Пяток некрупных уток с кряканьем и хлопаньем крыльев вырвались из прибрежной травы и, сделав в воздухе крутую "свечку", со свистом понеслись за ближайший поворот.

"Чирки", - определил про себя Бурмин и, хотя чувствовал, что успевает, даже не сделал движения, чтобы вскинуть ружье. За месяц охоты он порядком "сжег" патронов и оставшиеся три сотни решил использовать, стреляя только наверняка и по более серьезной цели. А чирки... - какая же добыча, только расход боеприпасов.

Подойдя к самому берегу, Бурмин внимательно осмотрел воткнутый в воду шест, на котором ежедневно отмечал зарубками уровень воды, и, достав нож, сделал очередную зарубку. За ночь уровень понизился всего сантиметра на три, и это значило, что особой возни с выставленными сетями и капканами не будет.

Первая сеть начиналась прямо от шеста. Бурмин с минуту постоял у воды, задумчиво глядя на белый пунктир поплавков и размышляя - проверить сейчас или же отложить до вечера, когда вернется обратно, и, решив, что "домашняя" сеть может и подождать, повернулся и пошел готовить "резинку".

Это была его гордость - надувной каяк канадского производства, который Бурмин случайно отхватил на одной из выставок-продаж зарубежного оборудования. Каяк стоит бешеных денег, но Бурмин тогда только приехал в город, деньги не считал, и, если бы требовалось, заплатил за такую штуку вдвое дороже. Его мало интересовала "фирма", просто любовь к хорошему, надежному снаряжению жила в нем неистребимо, а каяк был именно таким снаряжением - легким и непотопляемым, о котором он столько лет мечтал, мучаясь с самодельными деревяшками. И к тому же, каяк с его плавно выгнутыми, стремительными формами индейской пироги и цветом заходящего солнца был просто-напросто очень красив.

...Перевернув лодку в нормальное положение, Бурмин на ощупь проверил упругость бортов и, убедившись, что после холодной ночи те слегка "сдали", подкачал их качком. Затем, аккуратно уложив в носовой отсек кофр с рюкзаком, несколько капканов и сеток, приготовленных с вечера, а сверху - ружье, стащил каяк в воду.

Оранжевая сигара, с нахально вздернутыми вверх носом и кормой закачалась на черной воде протоки, словно диковинная жар-птица, неожиданно приводнившаяся на отдых и вот-вот готовая улететь, а серебристое дюралевое весло, лежащее поперек корпуса, только усиливало это впечатление.

Удобно устроившись на надувном круге-сиденье, Бурмин поочередно опускал в воду лопасти несла, и каяк, словно хорошо выезженный конь, послушный малейшему движению седока, плавно скользил серединой протоки, разрезая узким корпусом ржавые полосы плавающих хвои и листьев, которые, чуть помедлив, снова смыкались за острой кормой лодки.

Летающая в воздухе и вспыхивающая в солнечных лучах золотыми нитями паутина опутывала мягчим прикосновением лицо. Из-под полошащихся в воде кустов тальника испуганно вырывались прятавшиеся там днем щуки. Изредка слышался всплеск прыгнувшей с берега ондатры, и с нависших над водой лиственниц желтым дождем бесшумно осыпалась хвоя.

"Плыть по рекам, которых нет не карте, следовать изгибам девственных берегов - вот жизнь, достойная мужчины!" - внезапно вспомнил Бурмин жизненную установку тех лет, когда он с интуитивной мудростью открытой впечатлениям души только учился понимать и воспринимать этот мир, и нахлынувшее мгновенным просветлением воспоминание на какое-та время вернуло его к исходному состоянию ясности и чистоты, в котором он пребывал тогда. Словно стремясь догнать и продлить это забытое ощущение, которое, едва коснувшись, уже покидало его, Бурмин несколько раз резко опустил, в воду весло, отчего каяк, будто пришпоренный, рванулся вперед...

Готовый каждую секунду сменить весло на ружье, Бурмин обостренными чувствами одинокого человека внимательно вслушивался, всматривался вперед, но до конца протоки спугнул только двух гагар да стайку чирков, ту самую, что видел у "Приюта". Несколько раз он подплывал к берегу у воткнутых для ориентира вешек и, не вылезая из лодки, доставал из воды настороженные на ондатру капканы. Большинство из них было пустыми, и лишь в трех попались зверьки - с шоколадной, под цвет воды и дна блестящей шкуркой и длинным, сплюснутым с боков черным хвостом.

У самого выхода протоки Бурмин остановил каяк, загнав его для маскировки в прибрежную траву, и, чуть приподнявшись над зарослями жухлой сухой осоки, осмотрел в бинокль поверхность озера. Вытянутое вдоль пологих берегов, оно просматривалось почти полностью, кроме небольшого участка мелководья сразу же за осокой. В центре его темной россыпью беспорядочных клякс чернело несколько десятков уток, которые, расплываясь и сплываясь вновь, лениво покачивались на легкой зеркальной зыби. "Чернеть, - наметанным глазом определил Бурмин, - морская утка. Эти улетают последними, значит, на побережье уже зима и скоро она будет здесь". Еще раздумывая, как удобнее приблизиться к утиной стае, Бурмин оттолкнулся веслом от вязкого илистого дна, вывел каяк на чистую воду и, развернув его, направил в озеро.

Его план был прост, как все сущее: скрываясь под защитой теневого берега, доплыть до места, откуда было самое короткое расстояние к стае, свернуть в озеро и, двигаясь по солнцу, которое должно сыграть роль слепящего прожектора, подплыть к уткам на верный прицельный выстрел. Прием этот Бурмин использовал и раньше, но полной уверенности в успехе у него не было, и, как всегда в таких случаях, он ощущал легкий нервный зуд, и первые гребки поэтому получились у него неровными.

Сосредоточив все внимание на утках и стремясь быстрее достичь теневого берега, Бурмин уже выводил каяк из протоки, когда оглушительное "га-аа, га-ааа, га-ааа..." внезапно обрушилось на него со стороны, заставив оторопело замереть, инстинктивно втянув голову в плечи. Но уже в следующее мгновение он резко повернулся, одновременно вскидывая ружье, и увидел больших серых птиц, лихорадочно бьющих по воде крыльями, тяжело снимающихся с мелководья и рвущихся вверх в тридцати метрах от лодки. Бурмин еще помедлил, оглушенный и ошарашенный внезапной близостью, но уже через секунду пять выстрелов браунинга хлестко взорвали воздух, а спустя время, вернулись к Бурмину гулом затяжного эха.

Утиная стая, черным облаком взмывшая над озером, исчезла за кромкой леса. Поредевший гусиный косяк, выстроившись тупым углом, набирал высоту, посылая возмущенно гортанные крики сидящему в оранжевой лодке человеку. Пять бумажных гильз покачивались на воде вправо от каяка, а метрах в пятидесяти большими серыми буйками плавали четыре мертвых гуменника.

Они лежали на дне лодки, тяжелые, словно литые гири, с неестественно подвернутыми шеями и лапами. Блестящий немигающий глаз смотрел прямо на Бурмина, и он, несколько раз взглянув на него, неожиданно для себя протянул руку и закрыл глаз холодным веком.

"Сентиментальным становишься или всегда таким был? Только здесь этого не нужно, да и не только здесь, - подумал Бурмин, чувствуя, как радость удачной охоты омрачается капельками горечи, оседающими внутри. - Борьба за выживание, естественный отбор, принцип дзюдо - падающего толкни... - вот наука, которую нужно было усваивать, а ты..."

Объезжая озеро, он выставлял новые сети и капканы, проверял те, что уже стояли раньше, и эта простая бесхитростная работа голыми руками в холодной воде действовала на него успокаивающе и благотворно. Складывая пойманную рыбу и ондатр в брезентовые мешки, которые должны были предохранить "резинку" от острых зубов и колючек, Бурмин, чувствуя, как наполненные, они шевелятся у него под ногами, даже ощутил что-то похожее на удовлетворение от хорошо выполненного дела - чувство, также давно и прочно им позабытое. А впереди у него была еще другая протока и другое озеро...

Солнце садилось. Оно плющилось о линию горизонта на западе, словно вылепленный из глины гигантский шар, выкрашенный ярко-красной охрой. Белый конус неизвестной горы оделся в пурпурного цвета облачный шлем. Северная часть неба зловеще темнела фиолетовым, а тянущий оттуда ледяной ветерок морщил воду упрямыми острыми гребешками. Последний утиный косяк, оглашая криком покидаемый мир, скрылся за темной щетинкой леса, и наступила тревожная тишина.

"Это зима! - подумал Бурмин, глядя на наползающую темноту. - Недаром же так густо сегодня летела птица - примета верная".

Плавными, экономно размеренными движениями привыкшего к длительным физическим усилиям человека он гнал перегруженный добычей каяк, спеша быстрее пересечь озеро, подняться по протоке и добраться до "Приюта", где его ждали еще одна непроверенная сеть, горячий ужин, вечерняя возня с уловом, битой птицей и шкурками ондатры. Существование казалось наполненным и напоминало раз и навсегда раскрученный маховик - Колесо Жизни, как определили его древние.

Сокращая расстояние к протоке, Бурмин плыл уже серединой озера, когда услышал впереди одинокий и оттого прозвучавший неожиданно громко и резко гусиный крик. Звук шел не с неба, а откуда-то с воды.

море Лаптевых"Подранок, - была первая мысль Бурмина, - улететь не может, бедняга, вот и кричит, чувствуя скорый конец. Надо бы его добрать, чтобы не мучился..."

Он чуть изменил движение и направил каяк в сторону звука, выглядывая раненую птицу. А клик повторился уже ближе, но странно, он не был жалобным, измученным воплем, а мощным вызовом сильного здорового существа. И почти сразу же Бурмин увидел гуся. Вытягивая шею в сторону заходящего солнца, словно бы собираясь ущипнуть красный слепящий шар, гусь пронзительно и надрывно кричал, содрогая гортанным звуком вечерний воздух, а затем, оглушительно молотя крыльями и лапами по воде, рванулся и… полетел.

"Ух, ты какой"..." - сказал вслух Бурмин, несколько секунд провожая гуся глазами, а потом отложил весло и полез в карман за папиросами. Он уже подносил спичку, когда случайно взглянув перед собой, увидел несущуюся прямо на него птицу.

Черный силуэт, окантованный светлым ореолом на фоне заходящего солнца, стремительно налетал, словно идущий на таран камикадзе. Совсем рядом Бурмин разглядел длинную, чуть повернутую в его сторону шею, красный приоткрытый клюв, каплеобразное обтекаемое туловище, с плотно прижатыми лапами. Пронесясь в десяти метрах над головой застывшего от неожиданности человека, обдав его струями холодного воздуха и истошно крича при этом, гусь еще какое-то время летел по прямой, а затем, накренившись, вошел в большой пологий вираж.

Выплюнув так и не прикуренную папиросу, Бурмин лихорадочно дергал запутавшийся ремнем в лодке браунинг, а когда снова поднял голову и посмотрел - все изменилось. Теперь освещенный солнцем на фоне темного неба гусь был... медным и походил на внезапно ожившую скульптуру из горящего металла.

Сверкая ярким металлическим блеском и крича, как сумасшедший, гусь снова несся на Бурмина, и тому вдруг показалось, что гуся невозможно убить, потому что свинцовые шарики дроби сплющатся от удара по твердой сияющей меди.

"Бешеный, смерти ищет!" - отгоняя наваждение, мотнул головой Бурмин, поднимая ружье и ловя мушкой истошно орущую дерзкую птицу. Держа палец на спусковом крючке, он уже готовился нажать его, когда ослепительная вспышка внезапного прозрения сковала тело, и он понял - это же одиночка, а он ничего не боится в этом мире: ни поражения, ни смерти - ничего, кроме самого себя!

А. Буравин

"Охота и охотничье хозяйство № 9 - 1990 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100