Калининградский охотничий клуб


Вечная заря


"Почему весной грустно? - вдруг подумал Корнеев. - Все пробудилось и ожило, птицы вернулись в родные края, пора любви и песен..." Иногда посреди зимы он представлял такой вечер на вальдшнепиной тяге - бог мой, какое счастье, какой мир и благостное созвучие всех душевных струн! И вот оно - майский румяный закат, солнце тихо уходит на покой, подкрашивая акварельный мир в нежно-розовые тона. Неподалеку от Корнеева на опушке куст ивы - желто-пушистый, изнывает от обильного цвета. На бурой листве синеют хороводы медуниц. У берез вот-вот, может, завтра, лопнут напрягшиеся почки, выпуская крохотные зеленые огоньки. Все оживает, радуется и щебечет. А в себе неожиданно улавливаешь тихую мелодию непонятно откуда возникшей печали...

Вечная заряВсе заботы по выбору места позади, ружье приготовлено, слух обострился, небо алеет, взгляд скользит по прозрачной штриховке березовых и осиновых вершин, первоначальные треволнения улеглись. И тут, как обычно, выплывает тревожное сомнение: "А будут сегодня летать-то?.." Переполошенный твоим вторжением лесной мир успокаивается и начинает жить своей обычной жизнью, как все было здесь до тебя и будет после... Кстати, не оттого ли и грусть? Появляется вечернее ощущение одинокости и подсознательное предчувствие временности всего этого весеннего ликования, "что пришло процвесть и умереть"... Хотя, казалось бы, подобное настроение должно соответствовать человеку, умудренному возрастом, Виталий Михайлович совершенно точно помнит: легкая весенняя грусть посещала его на тяге и в юности, несомненно, помнит. А возможно, это ощущение - просто реакция на то, чего слишком сильно ждешь. Как... ну, например, свиданья с любимой. Которая, разумеется, самая, красивая, самая чудесная в мире. А что, очень похоже...

Интересно, чего это он сегодня расфилософствовался? В лирику, понимаешь ли, пустился. А вечереет уже заметно. Из соседнего осинника потянуло сумеречной сыростью. Только вальдшнепов не слышно, не видно, хоть бы вдали где-нибудь. Эх, только б одного услыхать, так хочется, соскучился за зиму! Просто послушать... Впрочем, тут надо честно признаться (Виталий Михайлович усмехнулся: сколько лет себя знает), стоит одному прохоркать невидимо за деревьями, и мольба к "лесному богу" сразу уточняется: "Хоть бы одного увидеть..." А затем: "Разок стрельнуть!" Э-хе-хе, охотничьи мечты границ не ведают. Вот именно, как и с любимой, самой прекрасной в мире: "Неужели сегодня не придет?" Пришла - "Только б улыбнулась... Ах, всего бы разок поцеловать!.."

В самом деле, что-то на него сегодня нашло. Весна, весна, пора любви! Тоже, так сказать, тяга. Однажды, вдруг вспомнил Корнеев, дружок-приятель Костя Лысенко закатывался: "Так ты, выходит, Виталя, сегодня тягу у "Культкина" будешь стоять? Ха-ха-ха!" - "Культкино" назывался кинотеатр, у которого Корнеев договорился встретиться с нею. Костя был на пару лет постарше Корнеева, поэтому имел право подзаводить. "Виталя, друг, не ходи! Сбегаем на тягу - какой вечер! Не ходи, обмани - злее любить будет!" - "Ну чего ты пристаешь? Я же сказал: билеты купили". - "Ха-ха-ха! Тем более! Э-эх, такой охотник пропадает из-за презренной юбки".

Знал бы друг Костя, какая она, эта "юбка"... Зина, Зинуля - одно имя чего стоило, самое прекрасное имя! И вообще, она была самая-самая. Легкая, веселая, славная. Потому что он любил ее самой чистой и самозабвенной, самой настоящей первой любовью. Ради нее он хотел стать лучше, чище, сильнее! Даже взял за правило бороться с темными чертами своего характера. С такими, как... Что-то сразу не вспоминается. Ну, наверное, со свойством увлекаться всем подряд, упуская главное,- с несобранностью. Да, скорее всего. Зинуля уже училась после десятого класса на третьем курсе кооперативного техникума, а он все болтался по городку, мыкался из одной конторы в другую.

У него был, как ему казалось, мужественный подбородок (глубокая ямка только увеличивала угловатость очертаний) и густые черные брови - вид парня решительного и... вообще! Однако в жизни Виталя никак не мог определиться. Ничего достойного в их провинциальном гнезде не было, хотелось же чего-то настоящего. (В сельские торгаши, что ли, подаваться?) Мечталось куда-то уехать, вырваться, куда-то поступить, чего-нибудь там возводить или покорять...

Виталий Михайлович вдруг рывком обернулся вправо, в сторону от заката, и настороженно замер... Нет, ничего не слышно - наверное, померещилось. А показалось - где-то вальдшнеп. Обычно у Корнеева получается так: первый раз он отмечает неуверенно - "Правда? Или почудилось..." Второе хорканье убеждает: "Есть. Но - откуда?.." На третий раз определенно: "Спереди, на меня..." И вот он вылетает из-за верхушек. Целая гамма лавиной вздымающихся переживаний - сомнение, надежда, всплеск радости... А ведь всего за считанные полусекунды. "Надо теперь слушать повнимательнее, - строго сказал себе Виталий Михайлович. - А то я из-за этих воспоминаний что-то раскиселился".

Он тщательно обозрел окружавший его вечерний лес. Солнце уже село, мягкие сумерки обозначились на опушках, но птицы еще громко свистели, хихикали и пускали трели. Сперва, когда вылез из машины и, по городской привычке наотмашь хлопнув дверцей, вспугнул весь лес, он и сам как будто оглох на несколько минут после уличного гвалта; ощущение было - нырнул с головой под воду и притих, тишина заложила уши. Но постепенно вырубка вокруг наполнилась голосами и живыми звуками. Квохтали вездесущие дрозды, суматошно перелетая с дерева на дерево, какая-то невидимая свиристелка то и дело пронзительно заливалась у него за спиной. В таком шуме немудрено прослушать негромкий доверительный голосок вальдшнепа.

А в преодолении собственных слабостей он, надо сказать, так и не преуспел. Хотя старался... Зинуля его была небольшая ростом, пухленькая, светлая, веселая. Ни блондинка, ни брюнетка (теперь такого природного русого тона волосы "не носят"), ни какая-то красавица - просто самая прекрасная. Общее ощущение - очень... как бы это выразить, живая, телесная что ли. И вспоминается обязательно смеющейся. Всем своим существом излучала ощущение бытия, радости плотского существования. И служила в этом отношении противоположностью самому Витале, всегда несколько склонному к переживанию отвлеченных понятий типа "красота", "справедливость", "принципы".

Однако подобное возвышенное мироощущение не мешало ему жестоко ревновать свою Зинулю к председателю их техникумовского профкома. Зину выбрали членом этого самого профкома, поручив какие-то протокольно-канцелярские обязанности, поэтому она иногда задерживалась после занятий и, случалось, когда выходила, то продолжала оживлённо разговаривать с этим их профсоюзным вожачком (плюгавый, надо заметить, был тип, но активист!). И ему Зинуля тоже постоянно улыбалась! Так же, как Виталию, принадлежавшей ему улыбкой! Он честно поделился с Зиной своими переживаниями, на что она по обычаю рассмеялась и бросила: "Ну и что? А ты все время бегаешь на свою охоту".

Связи тут не было никакой. Однако ему пришлось оправдываться: "Как ты можешь, Зинуля, - "твоя охота"? Ведь для меня ты и она неразрывны! Если б ты знала: я на тяге весь вечер думал о тебе, а ты говоришь..." И он, пытался раскрыть перед нею мир своих счастливых увлечений, приглашал и ее вступить в эту прекрасную страну, переживать вместе с ним. С жаром повествовал о своих походах, успехах и неудачах. Но чувствовал, что его рассказы ее всерьез не задевают, даже самые драматические приключения скользят мимо, словно было не с ним, а просто так, упоминалось о ком-то другом. Лишь однажды...

Они ездили на весенние разливы стрелять селезней (дружок Костя Лысенко держал подсадных уток). "Зинуля, ты себе не представляешь, какая это захватывающе интересная охота! Заслышав селезня, утка его призывает - аж исходит от страсти, голос становится нежным, чуть с хрипотцой, сама вся распластывается на воде. И вот он, жарко "шарпая", делает круг над шалашом и опускается в заливчик неподалеку от крякухи. Гремит выстрел!.. Селезень переворачивается светлым брюхом кверху и медленно перебирает в воздухе красными лапами..." "А утка?" - вдруг став на минуту серьезной, перебила Зина. "Что утка? - засмеялся он. - Не волнуйся, это специальная порода. Она на выстрел внимания не обращает - искупается, горло прополощет, перышки почистит и снова пуще прежнего: "Кря-кря-кря!" - другого манит". "Фу, какая противная, - с совершенно незнакомым Витале выражением брезгливого отчуждения проговорила Зина. - Зачем ты мне такие гадости рассказываешь?" Даже обидно. Ничего она не понимает про охоту! И как ей все это растолковывать?

Однажды он пришел к ней вечером с парой убитых накануне вальдшнепов, положил к ногам, как верный спаниель. Это ей понравилось. "А ты еще говоришь... Я ведь все, что хочу, только для тебя! Специально ходил один, без приятелей, чтобы никто не мешал быть там с тобою..." А она, уцепившись за чисто внешнюю ассоциацию, вдруг вспомнила: "Почему же ты возмущаешься, когда я говорю про серебряные сережки? Тоже ведь хочу быть красивой для тебя".

Зина как-то призналась, что еще когда была, девчонкой, у нее родилась страстная мечта носить серебряные сережки. Ни золотые, ни какие, а именно серебряные. Сережки - мечта? Да еще страстная! Этого он никак не мог понять. Объяснима страсть к любимому делу, к идее, природе, книгам. Но к побрякушкам! Да еще таким, за которые надо отдать целую зарплату...

Корнеев снова рассеянным взглядом обвел поверху маковки деревьев. Что-то не начинали тянуть долгожданные его вальдшнепы. А уже заметно смеркалось, на смену легким ранним пришли сумерки сиреневые. И стало заметно тише. Птицы умолкали, воздух пустел, издалека стала слабым фоном доноситься вечерняя жизнь дачного поселка, неслышная до того...

Эти сережки его как-то раздражали: разве можно было сравнивать такую дребедень и все богатства весны, которыми обладал он! К тому же он готов был, он просто жаждал отдать ей весь свой мир, все наличные сокровища, которыми владел! И стал уговаривать ее сходить с ним на тягу - убедиться, какая это поэзия в природе. "Птиц стрелять - поэзия?" - смеялась она. "Ты просто ничего не понимаешь!" - возбужденно восклицал Виталя.

На следующий день он принес ей две Книги. "Вот слушай - Тургенев". И торжественно начал заранее отмеченный закладкой рассказ "Ермолай и мельничиха": - "За четверть часа до захождения солнца весной вы входите в рощу, с ружьем, без собаки..." Она притихла с забытой на губах улыбкой. Не давая опомниться, он раскрыл в нужном месте "Анну Каренину"... "Обрати внимание: именно на тяге Левин вдруг вспоминает о Китти, своей давней любви. Думаешь, случайно? А разве случайно тягу рисовали Крамской, Левитан, Прянишников!" Полк классиков, пришедших Витале на выручку, был впечатляющим.

Все-таки уговорил он Зинулю пойти с ним на тягу. Единственный раз за время их любви, и это, собственно, стало ее кульминацией... Весна была еще юной, снег сошел только в полях, а в лесу там и здесь его остатки по северным склонам сочились прозрачными ручьями холодной ледниковой воды. Узкая лесная колея местами была совершенно затоплена, и Витале приходилось переносить свою спутницу на руках, при этом она крепко и по-детски доверчиво обнимала его за шею. Огнистое солнце опускалось сквозь голые блестящие прутья обступившей их чащи, вечер становился все тише.

"Посмотри, какие нежные цветочки!" - вдруг во весь голос воскликнула Зинуля, разглядев на мокрой листве осинника беленькие мотыльки ветрениц (они всегда становятся заметнее в сумерках). "Ой, Виталя, я хочу нарвать букет подснежников..." - "Зиночка, но надо было раньше. А теперь главное - стоять тихо. Наступает самое время". Он еще пояснил, что часто первый вальдшнеп летит, когда сгущаются совсем поздние сумерки и в душе возникает отчаяние: все, вечер кончается, простоял зря - не будет нынче лета... А первый как раз в этот момент и даст о себе знать где-нибудь в стороне. И бывает, его собьешь, упадет в чащу, а стало совершенно темно - еле отыщешь. "Слушай, возьми у меня фонарик! - вдруг радостно сообразил он. - Если упадет, где густо, ты полезешь искать, а я замечу направление и буду с места подсказывать, правее или подальше, а?" Она с улыбкой взяла протянутую плоскую коробочку со стеклянным глазком.

Дно низины, где еще прятался хмурый пласт снега, все заметнее выдыхало на них остудой. Зина зябко ежилась (на ней было старенькое демисезонное пальто, короткие резиновые сапожки и теплый платок на голове), прятала руки в рукава и внезапно прислонилась к нему спереди спиной - согреться. "Посмотри, правда серебристая звезда низко светит из-за деревьев - как Лев Толстой написал"!- изумленно прошептала она, глядя в ту сторону. "...Своим нежным блеском", - подхватил он конец фразы, обнимая ее одной рукой за плечи. Затем осторожно приставил ружье к стволу соседнего дерева, сцепил обе руки у нее на груди, прижал крепко. Она запрокинула к нему голову, и Виталя, склонившись, слегка дотронулся губами до остывшей щеки. Потянулся к губам - они тоже были прохладными, но мягкими (края теплого платка щекотали его лицо своим длинным пухом). Она вся была послушная и готовая ответить на каждое его движение - как в танце, когда он стал поворачивать ее лицом к себе...

И в этот момент ему почудился знакомый звук - где-то вне их существования, из другой жизни - страстные, хрипловатые призывы вальдшнепа. Пока еще далеко, на краю слуха. Неужто летит? Как нарочно... И вот уже совершенно у них над головами, отчетливо низко:

- Хорр, хорр, хор-хорр! - по-стариковски укоризненно проворчал он. Словно сидели на чужом крылечке, и вдруг хозяин распахнул дверь...

- Ой, кто это? - испуганно отпрянула Зина, отталкиваясь от Виталиной груди обеими руками. Но он пытался удержать ее в объятьях.

- Зинуля, ну чего ты? Я же объяснял: вальдшнеп, лесной кулик, они так весной токуют... - А сам искал ее губы и глаза, целовал поднятые в упор белые руки. Они так и оставались охладевшими, никак не согревались от его бесчисленных торопливых поцелуев.

- Что же ты не стрельнул, упустил свою добычу? - спрашивала она со смешком, когда они возвращались в город при полной темноте, под раскинувшимся над ними небом, усыпанным весенними звездами. - Прямо над головой была! А столько рассказывал...

Чувствовалось в шутке что-то скрытно обидное, но Виталя не хотел себе в этом признаваться, только молча глуповато ухмылялся в ответ. Дескать, чего ж тут говорить, сама все видела.

- А вдруг бы убил - я у тебя вроде любимой собаки должна, да?

- Нет, зачем же? Собаку все равно придется заводить. Только мне больше хочется гончую.

Из родного гнезда Виталий все-таки уехал. Разумеется, расставались они ненадолго, обещали ждать друг друга... Он не мог не уехать! Все куда-то стремились, летели, плыли, двигались - на великие стройки, на целину, в далекую Сибирь и просто "А я еду за туманом..." Виталя-то, пожалуй, за туманом больше всего. Маленько шалопаистый был, чего теперь скрывать.

Она писала письма, полные милой чепухи. Рисовала фасон, выбранный для нового платья, рассказывала, какая для него куплена материя, пуговицы и кнопочки... Вздор какой-то! И всякий раз кончала заклинанием: "Все будет хорошо, мой любимый, все обязательно будет хорошо". И естественно, через какое-то время вдруг вышла замуж. Откуда-то взялся этот механик, кажется, или электрик... Совершенно не из подлости там или коварства - просто попался живой реальный человек.

А как же их незабываемая заря на тяге? Да так, сама по себе. Наверное, и Зинуля теперь вспоминает ее со светлой улыбкой. Тогда же, понятно, ее интересовала вовсе не охота, не как тянут вальдшнепы. Не было для нее в ту пору важнее вопроса в жизни: с кем строить семью, рожать детей и растить их? На что способен этот говорливый парень, чего от него можно ждать в доме? А он ей про "поэзию тяги" да еще "вместо собаки"... Прекрасно Корнеев ее теперь понимал. Не оправдывал, нет - только объяснял. А когда известие о ее замужестве грянуло громом поражающим, он страдал непереносимо. Он ей так верил! "Все будет хорошо, мой любимый..." Вернее, он ее так не понимал...

В тот момент охота его и спасла - отвлекла, дала отдышаться и вылечила. И после бывало не раз: как только преподнесет жизнь очередной удар, всегда спасало, что можно было уйти в свои леса - зализывать раны. За это он еще больше полюбил свою охоту - единственную подругу безобманную, на которую в жизни можно рассчитывать. И платил он ей такой же верностью: приходилось решать ли о новых переездах, разных предложениях по работе - он всегда прикидывал: "Ну, допустим, зарплата больше... А как с охотой? Кажется, может получиться недурно". Или: "Не-ет, товарищи дорогие, это не по мне. Всех денег все равно не заработаешь, надо и о душе позаботиться". Вызывая порой растерянное недоумение начальства.

Теперь он ясно понимал, что свою Зинулю слишком романтизировал, просто недопустимо. Есть парни в этом деле хваткие, а он был из породы фантазеров и "воздухоплавателей". Поэтизировал, возносил в эфиры... Как, бывает, весну - уж до того нетерпеливо ждешь и хочешь ее, заранее воображаешь! И встречаешь, наконец, как настоящее божество...

Охолонув от первоначального потрясения и вернувшись к способности как-то рассуждать, он стал убеждать себя: "А пожалуй, оно к лучшему, друг Виталя, что прошла наша Дульсинея. С нею, с Дульсинеей-то, в одной квартире жить нельзя, особенно на новостройке в однокомнатной, изо дня в день обедать на тесной кухне. С нею можно вести лишь стихотворный образ жизни. Вот и прошла Дульсинея, мой друг. А тяга вальдшнепиная осталась. Сегодняшняя зорька осталась, десятилетия спустя так же томит и волнует извечный вопрос: будет сегодня летать или нет?.."

Так убеждал себя Виталий Михайлович все эти годы. И только простой малости не мог осознать: что каждой весной на тяге вспоминал и ее, свою далекую Зинулю. Сначала с досадой - чтобы вытравить болезненный образ из жизни. Потом с иронией, за которой всегда так удобно спрятаться от слишком острых ощущений. Наконец стал с удивлением замечать: обида истаяла, а что выпало им тогда светлого, то навсегда соединилось с дорогими его сердцу зорями. И теперь уж, видимо, на всю оставшуюся жизнь.

"Да-да, столько лет минуло, а я все вспоминаю ее! - вдруг с удивлением проговорил он себе то, что давно неосознанно присутствовало в мыслях.- Ведь каждую весну! А я-то гордился: победил... Что победил, свою юность? Какая чушь! Другой у меня уже не будет, самой прекрасной останется, что была дана. И в ней - незабываемый вечер, когда мы с Зинулей ходили на тягу... Ха! - вдруг еще пришло в голову Корнееву (мысль, сделавшая открытие, не могла остановиться). - Я все твердил ей, что тяга самая поэтичная из охот. А ей было весело. И нечем мне было подтвердить свои слова, только авторитетом классиков... Где ты теперь, моя Зинуля? Вот тебе доказательство - по-моему, убедительное, ведь я собирал его всю жизнь: каждой весной вспоминаю тебя - на тяге. Уже не один десяток лет. Зря ты смеялась над моими словами..."

Э-хо-хо... Так будут все же или нет тянуть сегодня вальдшнепы? Вечер-то кончается. Виталий Михайлович почти не заметил, как стемнело, скоро станет абсолютно бесполезно, если и налетит. Приближалась та самая "минута отчаяния"... Вон, кстати, кто-то лениво машет крыльями над вырубкой, как мотылек. Корнеев уже несколько раз вздрагивал, поймав уголком глаза трепет этих мотыльков на красном фоне зари. Черный силуэт округлых крыльев и хвоста, длинный нос, опущенный книзу... Бог мой, но это вальдшнеп! Почему же молча? Корнеев вскочил с колодины, на которую когда-то присел, засуетился - птица в этот момент заметила движение и резко вертыхнулась в сторону, прошла за выстрелом.

"И чего было вскакивать? - костерил себя Виталий Михайлович, - Как мальчишка! Будто первый раз на тяге! Э-эх, старый идол, в самом деле, до сих пор ума не набрался..." Корнеев больше не присаживался, стоял, напряженно изготовившись, с ружьем на руке. Вон и вечерняя звезда мокро засветилась в меркнущем небе, будто отражаясь в луже. Лев Николаевич ее когда-то видел, и его Левин, потом сам Виталя со своей Зиночкой, теперь вот он один стоит и переживает все снова, как в улетевшей юности. Вечная, вечная звезда, вечная заря весны...

Вальдшнеп возник в совершенно темных сумерках, собственно, уже на границе ночи. Сзади, как-то неожиданно коротко хоркнув за спиной, и на втором звуке - вот он, уже над Корнеевым! Как в тот вечер... Выстрел пришелся как раз в сквозную крону молодой березы. Корнеев пошел подбирать птицу и вдруг услыхал, как сверху разом пролилась, громко зашуршала по листве на полу обильная частая капель - настоящий дождик! Это брызнул сок из множества посеченных мелкой дробью веточек безлистной вершины. Береза прозрачными слезами оплакивала весеннюю грусть. Но слезы эти были сладкими.

Б. Петров

"Охота и охотничье хозяйство № 4 - 1991 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100