Калининградский охотничий клуб


Солнечное токование


Нет, что-то все-таки происходит особое с нами, мужчинами, лет в тридцать пять. Вдруг осознаем, что завершен первый из двух - чаще всего лучший - круг нашей единственной жизни. Всяк по-своему отзывается на это в общем-то лежащее на поверхности до поры до времени открытие. Петр же Николаевич Горохов, учитель русского языка и литературы одной из московских школ, к своему тридцатипятилетнему рубежу стал замечать за собой - особенно, когда касалось на уроках описаний природы русскими классиками - вспыхивающее внутри неясное, жгуче-радостное волнение. Хотелось выскочить из себя, вырваться к чему-то истинному и дорогому! Он знал это свое истинное и дорогое, запрятанное надолго житейскими обстоятельствами. Это была страсть к охоте.

токИ вот после долгого года кандидатского стажа, после придирчиво-строгого (целых десять вопросов в билете!) экзамена по охотничьему минимуму, после бумажной волокиты с покупкой и регистрацией ружья - после всего этого Горохов вздохнул вполне свободно и был особенно рад, что на дворе уже март - канун весенней охоты. Было куда и ехать: пригласил к себе на Псковщину студенческих лет приятель - заядлый охотник.

Добрый приятель Горохова, человек, как он сам любил шутить, "с самой редкой фамилией и не менее редким именем" - Иванов Василий Васильевич, - встречая гостя утром на платформе полустанка, смущенно развел руками, показывая по сторонам: кругом лежал снег. Это в конце-то апреля!

- Видишь, как Скабарщина тебя встречает... Вчера резко похолодало, а сегодня и навалило. На три пальца!

К вечеру растаяло только на буграх редких и небольших в этом глухом псковском углу полей, а в густом лесу снег лежал на земле нетронуто, пушисто и бело - как при первой ноябрьской пороше. И странно было видеть: вдруг над снегом летит большой весенний жук или зависает перед лицом комар.

- Все равно на вальдшнепов только завтра охота открывается, а по глухарю и тетереву такой снег - не помеха... - успокаивал Иванов.

У них было разрешение на одного глухаря и одного тетерева, и они засветло пришли на место, стали на ночлег на оттаявшем краю лесной полянки, в километре от тока. Иванов все прислушивался: не потянут ли вальдшнепы? И один протянул-таки прямо над ними. И вид самой длинно-клювой изящной птицы, и страстно-нежная хрип-песня неимоверно взбодрили Горохова. К тому же стала налаживаться и погода: весь день дувший с севера холодный ветер стих совсем, небо прояснилось, на землю глянули первые звездочки, поднялась над лесом и яркая, сильная в своей зрелой полноте луна.

После нескольких кружек чая Иванов сделал долгоиграющий костер-колодец и завалился на лапник. Горохов же спать не мог. Хотя бы уж повезло с охотой! Вася-то вон спокоен, сколько тут зверья и птицы добыл, а он подростком только одного зайчишку вымучил. И с той поры - целых двадцать лет! - так ни разу на охоте и не был. А глухаря вообще не доводилось видеть, то же самое и с тетеревиным током. Вальдшнепиную тягу сегодня вот только краешком глаза... Горохов вздрогнул: зеленоватую от света огня луну вдруг зловеще и бесшумно что-то закрыло. Через мгновение догадался, что это огромная сова проплыла над его головой, но пробежавший озноб проходил не сразу, и он встал от костра, чуть отошел в сторону. Луна здесь снова была ясной, золотистой, ее свет широкими полосами лежал между темными соснами и елями на искрящемся снегу, который громко хрумкал под ногами - к утру стало подмораживать.

Проснувшийся Иванов тоже боднул сапогом заледеневший снег, пробормотал:

- Ишь, как шуркает... Трудно будет подойти к глухарю.

Он уверенно повел по чаще, иногда оглядываясь и показывая рукой, где пень или канава. Мелиорационных канав здесь было много - шли по бывшему болоту. Когда поднялись на взлобок, услышали песню глухаря. Частая, дробная сыпь с металлическим оттенком - "тэк, тэк, тэк, тэ-эк, тэ-эк, тэк, тэк" - и за ней как бы точение ножа о брусок: "кчи-кчи-кчи-вжши-ши-и-и!" У Горохова мелькнула мысль, что ни одно прочитанное описание глухариного токования не в силах передать его - это нужно слышать.

Дальше продвигались крайне осторожно, делая два-три шага-прыжка под "точение". Зернистый снежный наст от их прыжков, казалось, гремел на весь лес, заставляя внутренне съеживаться.

У самых сосен услышали чуть сбоку справа еще одного глухаря. Иванов досадливо покачал головой и, передохнув, стал прыгать в прежнем направлении. Но уже минут через пять оба глухаря замолкли, а потом ближний с шумом сорвался с совсем недалекой сосны. Иванов сплюнул, выругавшись:

- Этот второй - стукач-слухач! Предупредил!..

Постояли, раздосадованные, прислушиваясь. И природа подарила-таки им минуту надежды: рядом слева подал голос тетерев, звучно, волнуя кровь, прохрипел над канавой вальдшнеп, и где-то за спиной заточил глухарь. И все это почти одновременно! И снова дрогнуло радостью сердце...

К этому глухарю подошли, когда стало почти светло. Иванов прислушался, присмотрелся и шепнул удивленно:

- На земле токует... Перебежками, пригибаясь пониже и прячась за соснами, они подошли метров на сто к глухарю - он хорошо был виден на белом снегу. Горохов смотрел, не мигая: какой же он огромный, важно-осанистый, как красив и высок его распущенный чудо-хвост! И сознание того, что глухари жили еще миллионы лет до нас, в сочетании с бессонной ночью, рассветным полумраком и нервным возбуждением создавало удивительное, потустороннее состояние - как будто переселился в другой, доисторический, пещерный мир... Иванов знаками показывал, что пропускает Горохова вперед, пусть он готовится стрелять, но тут тревожно "вякнула" невидимая прежде глухарка, и петух мгновенно, засверкав крыльями, скрылся...

День провели в маленькой деревеньке, у знакомых Иванова. Горохов сладко проспал почти до вечера. Первое, что увидел, выйдя на крылечко,- снега нет, только в тени под изгородью да под стеной сарая лежат его грязноватые, рыжие ошметки. Земля курилась легким паром, везде шелестели, мягко позванивая, мелкие ручейки, дружно пели скворцы, за огородом, над луговиной, с радостным плачем носились чибисы.

- Ну, тяга бу-удет... - Иванов довольно щурился от слепящего света мокрой зеленой озими, многочисленных луж и лужиц, которые он по ходу то и дело осушал, прорывая каблуком сапога дорогу талой воде. - С малолетства люблю эту забаву...

На тягу стали недалеко от вчерашней ночевки, на низменной, у ручья, поляне. Первый вальдшнеп вынырнул неожиданно, и летел быстро, редко и вяло "хоркая". Иванов, которому было ближе стрелять, ударил по нему и раз, и два, но вальдшнеп только сбился с полета, резко шарахаясь от просвистевшей рядом дроби, и подвернул на Горохова, который, оцепенело следя за стрельбой приятеля, сам не успел прицелиться и выпалил совсем уж наугад.

После этого было тихо целых полчаса. И все это время Горохов корил себя за растяпистость. И вот когда уже почти смеркалось кругом и только небо светилось, когда запахло теплым вечерним паром, сразу с трех сторон потянули вальдшнепы - однако шли они по самым краям поляны, по сути в лесу, стрелять было неудобно. Горохов не выдержал, прошел глубже в ольшаник, но тут же ровнехонько над его прежним местом пролетел вальдшнеп. Бегом кинулся обратно.

- Не бегай! - коротко и спокойно крикнул ему Иванов и тут же свистяще: - Петя-я...

Над поляной, боком к Горохову, низко и не спеша тянул вальдшнеп, как-то по-особому проникновенно стонущий свою песню и казавшийся в сумерках необычно крупным.

Горохов повел ружьем по всем слышанным и читанным им правилам, обогнал стволами птицу на корпус- полтора и, продолжая вести, мягко нажал на спуск. Вальдшнеп, кувыркаясь в воздухе, еще не успел упасть на землю, а Горохов, блаженно заорав: "Есть!", помчался к нему во весь дух. Подбежал и Иванов, они глянули друг на друга счастливыми глазами и вдруг обнялись, поцеловавшись.

- Ну, с полем тебя, с полем! - Иванов рад был не меньше побледневшего от счастья Горохова. - Теперь начнешь бить почем зря! Главное - начало!

Стояли до полной темноты, но тяга кончилась. А Горохов чувствовал сейчас в себе такой прилив сил и уверенности, что, казалось, откуда бы не появился вальдшнеп, как бы несподручно не летел, он бы его достал. Только бы появился!

Они развели костер, Горохов пошел было к ручью за водой и как споткнулся: почудилось, что ли?.. Да нет же, вальдшнеп тянет! Прыгнул назад, схватил ружье, тут же вскидывая его к небу, и сразу отличил налетающую на него птицу. "Штыковому клади ствол на клюв и с поводкой бей", - мелькнуло в сознании сегодняшнее наставление Иванова, и хотя, конечно, клюв в такой темени разглядывать было некогда, ударил он на редкость точно - вальдшнеп свалился чуть ли не в костер.

- Ну, молодец! Ну, неофит московский! - Иванов неподдельно восхищен. - И скажи, пожалуйста, какая реакция у человека! Я и опомниться не успел, как уже в котелок вальдшнеп падает... - Взглянул на часы, повернувшись к огню: - Двадцать минут двенадцатого! Сшибить в такое время...

Он долго не мог успокоиться, обычно такой сдержанный, все восклицал что-то, а закончил сурово-шутливо:

- И нечего тебя, Петюшка, теперь подстраховывать! Нынче поодиночке на промысел пойдем. Выбирай по вкусу...

Горохов подумал, прикидывая. Глухаря он уже видел и подход к нему знает... Давай-ка на тетеревиный ток!

Эта ночь резко отличалась от вчерашней - как, впрочем, и должна отличаться зимняя ночь от весенней. Кругом было черно, свежо дышала пробудившаяся лесная земля, пахло оттаявшей березой... Вот как довелось: в два дня в двух временах года побывать. "Разве увидишь такое, лежа на диване перед телевизором?" Горохов тихо улыбнулся, засыпая чутким, уже охотничьим сном.

И проснулся он без всякой побудки, одновременно с Ивановым. По дороге к шалашу тот все сдерживал Горохова: "Да не спеши, не спеши... А то вспотеешь, взмокнешь, а потом замерзнешь сразу в засидке".

Горохову представлялось, что шалаш будет просторный и в нем будет свободно сидеть и смотреть в бойницы вкруговую. Но он оказался так мал и низок, что в него можно было только вползти. "Да тут, как в пенале", - недовольно буркнул озадаченный Горохов, чувствуя себя прямо-таки связанным. "Ничего-ничего, зато маскировка отличная. А беситься они будут прямо у тебя перед глазами..." - шепотом отозвался Иванов, закрыл шалаш сзади сосновыми ветками и бесшумно ушел.

Стояла по-прежнему ночь - и в одиночестве, да еще в глухом месте, посреди высохшего векового болота, казалось, что до света совсем не близко. Вот выйдет сдуру медведь и навалится без всякого примеривания прямо на шалашик... Горохов даже тихонько потянулся к патронташу, дотронулся до крайнего патрона с пулей, но тут же замер: рядом, свистя крыльями, приземлился невидимый тетерев.

Горохов задержал дыхание - он знал, что сейчас прилетевший первым петух осторожнейше осматривается и прислушивается... Но вот он разъял тишину долгим и призывным "чу-у-фы-ы-и-ишж, чу-у-ффы-ы-и-шжж" - и на поляну с разных сторон стали спускаться тетерева. Один бухнулся прямо в ногах у Горохова и сходу закипел, забулькал истово: "У-ю-р-р-ю-бл-бл-блю-бю-у-бу-бу-бу-ю-ур-рю-ю-бл-бю-бу..."

Остальные - а всего косачей было семь-восемь - токовали перед глазами, но очень далеко, метров за сто. Понемногу светлело, и Горохову было видно, что прилетели еще тетерева и расселись на макушках невысоких корявых сосенок, а по ближнему можно было и стрелять. "Но почему хвост клином, а не лирой? Да и серый вроде... Тетерка же!" И подтверждая это, крупная тетерка, кокетливо квохча, полетела прямо на шалашик - к неистовствующему, захлебывавшемуся песнью петуху.

После яростно-страстной брачной игры самка деловито улетела в лес, а косач, помолчав и помедлив, победоносно прошумел над головой охотника и опустился в самый центр токовища. Горохову, конечно, неимоверно хотелось, чтобы он уселся поближе, но с другой стороны, хорошо, что вообще улетел: напряжение все-таки страшное, когда чуть ли не по тебе бегает тетерев, а ты его не в силах взять. Теперь можно было хоть немного переменить позу, дать отдохнуть занемевшим локтям.

Совсем рассвело, накал тока спал, ослабел, и Горохов зарядился предчувствием неудачи. Он видел - хотя лежа ему было не так уж и много видно: то мелькал среди кочек руль хвоста, то черной головешкой вскидывалась орущая шея,- косачи упорно не приближались к нему. Правда, один раз двое подлетели на выстрел, но сели так, что Горохову нужно было переместить вбок ружье (а делал он это, наверное, излишне осторожно и медленно), и они снова вернулись назад.

Поляну залили красновато-теплые лучи поднявшегося над горизонтом солнца - и ток разгорелся с новой силой. У Горохова затекло тело, он по очереди расслаблял то один, то другой локоть, что помогало мало, к тому же он сильно продрог. Но все неприятные ощущения исчезли, когда он заметил, что петухи потихоньку начинают смещаться к нему. Вот один уже и отчетливо виден... Нет, снова запал в низинку. Но и в низинке за мелкими кустиками перебегает в своем певучем танце все ближе и ближе - это хорошо слышно! Горохов про себя решил: если выбежит вон на тот пригорок, будет стрелять. Далековато, конечно, метров пятьдесят, но из чока "четверкой", пожалуй, можно...

А когда петух выбежал на желанный пригорок, Горохов заколебался: может, еще и приблизится? Раздумывал он с минуту, но тетереву этого было достаточно, чтобы резко повернуть назад и скатиться в низинку. И у Горохова теперь в почти онемевшем теле онемела и душа: ну как он мог упустить момент! Тем более, что ток вот-вот кончится, он снова стал заметно стихать, да и не диво - полвосьмого уже... "А как там Вася? - подумал с тоской.- Вроде бы где-то далеко бумкнул выстрел на рассвете, но как раз в самое ухо наяривал тот неистовый, что и не расслышал толком. А может, это он самый и буйствует дольше всех там, в низинке?"

Косач появился-таки на пригорке - выкрикнул что-то азартно-вызывающе, хлопнув крыльями и повернувшись грудью к шалашу. Когда он, весь истомно вытягиваясь вверх, снова раскинул сверкнувшие белым подбоем крылья, Горохов выстрелил - и тетерев легко опрокинулся на спину...

Иванов ждал в условленном месте. Пожал руку счастливому Горохову, похвалил его трофей, а потом и сам, подмигнув, поднял из-под низенькой елочки глухаря.

- О-ох, ну и зверь... - протянул Горохов. Вблизи глухарь поражал еще больше - и своим почти бараньим весом, и полуметровым плотным хвостом-веером, и крупными крепкими ногами в мохнатой оторочке, и длинной мощной шеей зеленоватого цвета с металлическим отливом - и невольно думалось: да как же дожила до наших дней эта из тьмы веков царственная птица и как умудряется схорониться в современных, неспокойных лесах?

В поезде он развернул подарок Иванова - весенний номер "Охотничьего вестника" за 1912 год. Все в этом редком экземпляре было привлекательно: рисунки, фотографии, статьи, очерки, рассказы и даже передовица читалась захватывающе, радовала хорошим русским языком:

"Весна - праздник возрождения, победа над смертью, улыбка бытия. Кто, как не охотники, ближе, теснее стоят к природе, одной жизнью с ней живут, ее веления понимают..."

Нашел и про тетеревиный ток. Оказывается, есть и "солнечное токование" - одинокий косач сидит посреди леса на высокой березе и при восходе солнца начинает на ней токовать. И представился вдруг сам себе Горохов в своей московской жизни, со своей неуемной страстью, таким же вот тетеревом, ждущим новой весны, как восхода солнца.

Н. Старченко

"Охота и охотничье хозяйство № 5 - 1991 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100