Калининградский охотничий клуб


Зверовая тропа


В таежных лесах кроме животных и растений повсеместно существуют зверовые тропы. Проложены они и живут мудро и долго, как библейские герои. А тянутся эти тропы от одной межгорной седловины к другой, по "стрелкам" хребтов, сухим речным террасам и опушкам. Тянутся мимо гиблого бурелома и трудных для ходьбы каменных осыпей, обочь "крутяков" и топей, от одного ориентира к другому. Тянутся самыми удобными, лучше и не придумаешь, оптимальными маршрутами и непременно куда-то: на солонец, водопой или отстой, из одних кормовых угодий в другие, с солнцепечных на теневые склоны гор или к ветрообдуву, из летних мест обитания в зимние и обратно... Бесцельных троп в тайге не существует.

Зверовая тропаНо как продуманно эти зверовые коммуникации тянутся!Не просто самой легкопроходимой, но и наиболее безопасной трассой. Необязательно короткой, но непременно наибыстрейшей для одоления. И в каждой тропе - не только свой смысл и предназначение свое, но и логика, и красота, и еще нечто таинственное и загадочное. И даже собственная душа.

Большинство из них вековые. Они выбиты и утрамбованы не в одной лишь земле, но и в каменных твердях. Пересекающие их крепкие корни деревьев отшлифованы до блеска, рядом растущие толстые древесные стволы вытерты и отполированы, иные слезятся смолой, в которой какую только шерсть при внимании не отыщешь - медвежью, волчью, кабанью, лосиную, оленью... рысью, тигриную и росомашью... Кажется, в иных почерневших от времени смоляных натеках и мамонтовый волос залит, только искать его надо долго и дотошно.

Теперь в тайге немало и людских троп, и не только охотничьих, но проложенных и прорубленных геологами, топографами, лесоустроителями... Многие из них пошире даже медвежьих или оленьих, к тому же они обозначены приметными затесками. Но пройдешь по такой километр-два и скажешь самому себе: "Нет, не то". И ведь в самом деле не то! Слишком извилиста, часто закрыта для обзора, то и дело или в овражистый распадок опрокидывается или в слякотную неудобь выводит, не то таким косогором поведет, что ноги заламываются, и потому все твое внимание - куда ступить... А главное - нет в человеком сотворенной стежке особого, единственного в своем роде таинства, обязательного для всякой зверовой тропы.

Я, как и весь таежный люд, люблю ходить именно по ним. И потому, что идешь легко, неслышно, спокойно и уверенно, и оттого, что на этих средоточиях таежной жизни проще, чем где бы то ни было в иных таежных углах, определить, какие и в каком числе животные обитают сейчас или жили в близком, и даже не в очень близком прошлом. И по той же еще причине люблю, что их можно читать, как книги, в которых вместо букв, знаков, слов и фраз - следы, продукты жизнедеятельности, метки всякие, поеди, погрызы, лежки и множество иных "творений" и "автографов". Во все сезоны года.

Представь: высадили тебя вертолетом на просторной косе горной речки с заданием обследовать таежное урочище площадью этак с полтысячи квадратных километров и выявить в нем все важное для организации охотничьего хозяйства. Высадили и улетели, пообещав забрать через месяц-полтора. А вокруг горы, тайга, глушь. Полное безлюдье. Царство медвежье. Вотчина леших.

С чего же начинать знакомства в этой неведомой глуши? А с выявления зверовых троп. Нащупал одну, другую, третью. Заходил вокруг, поглядывая и с картой сверяясь, не забывая при этом о солнце, компасе и шагомере. Помечаешь, записываешь, запоминаешь. И делаешь маленькие открытия одно за другим.

Вот тропа привела тебя на природный солонец, точное место которого и промысловики не знают. Здесь жизнь бьет ключом, а точнее будет сказано - из ключа. Нарзанного или еще какого минерального. А то и из карьера особой глины. Тут звериная лечебница и курорт, но вместе с тем место не только радостей, но и трагедий... Наторенные тропы сюда и отсюда, как лучи, разбегаются во все стороны. И каждая ведет куда-то. Но куда же? А вот пойди - и узнаешь. Узнаешь, где лосиные пажити и кабарожьи моховища, где медвежьи резиденции и волчьи владения, где удельные княжества соболя и выдры-порешни, кабана и косули.

А коли повезет - увидишь и высоченные скалы, возносящиеся из таежного полога в небо, а к ним - утрамбованные тропы. Тоже со всех сторон. Со свежими отпечатками копыт и лап. Это изюбриные отстои, где спасаются от серых хищников благородные олени... Непременно заберешься на макушку сей высокой тверди да ахнешь открывающимся видам и умопомрачительной горно-таежной панораме, распластавшейся от ног твоих до очень далекого, расплывшегося в зыбком мареве горизонта на краю земли. Расположишься на площадке поудобней, достанешь бинокль и карту и за какой-нибудь час столько узнаешь о своем "подотчетном", доселе неизведанном охотоведами участке, сколько не открыл бы и за неделю земных скитаний под таежными сводами.

Глядя сверху, пытаешься предугадать, где лежат магистральные тропы, а где - местного и видового значения, семейные да индивидуальные. Спланируешь первоочередные маршруты и обязательно помечтаешь. Ведь оглядывая дали первозданной природы с высоты, когда тебе никто не мешает, не отвлекает даже, не торопит, не мечтать просто невозможно и не думать о предназначении и смысле жизни ну никак нельзя, и о горестной судьбе природы не сокрушаться - тоже.

Да, есть среди таежных троп зверовые "проспекты". Возраст им - тысячи лет. Как караванным дорогам давних восточных цивилизаций. Не только человек идет по ним, не кланяясь, но и конь. Даже если завьючен, редко когда приходится помогать ему протиснуться, а то все сам шагает коняга. Конечно же, такие "проспекты" имеются в густонаселенных зверем тайгах. Ну вот, например, в колумбийской. На знаменитой Уссури. В кедрово-широко-лиственных дебрях, глубоко запавших в мою душу еще в очень молодые годы.

Там две речки Колумбэ: одна с главного сихотэ-алинского водораздела течет в Японское море, другая принадлежит водосбору Уссури. А между их истоками - невысокий перевал, этакая глубокая седловина в хребте. По одну его сторону зверья полно и по другую. Ну - было... Последние тигры из разгромленных к 30-м годам нашего века некогда многочисленных ратей полосатых владык уссурийских джунглей удачно переждали погром именно здесь... Но что важно: на приморских покатях есть богатейший природный солонец, а на материковых - уцелевшие от огня и топора неоглядные кедровники и вековечные дубовые леса. И еще добавилось: там теперь заповедник, здесь - охотничьи угодья, и опять, стало быть, бегают они туда-сюда не просто так.

Колумбийская зверовая "магистраль" не только просторна и плотно натоптана беспрестанно путешествующими лосями, изюбрами, кабанами, медведями, тиграми и прочими тамошними старожилами. Она еще и очень живописна. Особенно летом. Представьте: чистая вода говорливой горной речки, зелень девственного леса, синее небо в просветах его полога. И паутинно тонкий шорох хвои, и звонкая песня потока, и сонный лепет белых, желтых, черных и прочих видов берез, и вскрики всяких птиц... Деревья стоят нешелохнуто, к себе прислушиваясь и к соседям. И, кажется, думы свои тянут, еле ощутимо вздыхая при этом. А между ними таинственно возникают и тихо плавают зеленые тени...

Так хочется налюбоваться всем этим и наслушаться, что нет сил противиться желанию сбросить рюкзак и натянуть палатку. И таким образом ее поставить, чтобы тропу видно было в каком-нибудь просвете с расстояния этак метров в пять-десять - дабы не насторожить идущего по ней зверя, но и хорошо его разглядеть. Чтобы ток воздуха относил дух табора в сторону.

И вот - любуешься. Наблюдаешь. Прислушиваешься. Ароматы всякие вдыхаешь поглубже. Стараешься разгадать и понять мудрый покой будто бы онемевшей к ночному сну тайги. Особого таинства ждешь. И волнуешься, конечно же, потому что вполне можешь встретиться и с медведем, и даже с тигром, не говоря уж о вепре-одиночке или заматером быке-лосе, а тем паче о такой мелкоте, как барсук, харза или соболь. Белок и бурундуков какого-либо внимания, разумеется, не удостаиваешь.

Но и то интересно, что один зверь шагает или трусит по тропе транзитом, не оглядываясь. Медведь - тот знай себе под ноги смотрит. И сохатый прет прямиком. Но вот изюбр то и дело застывает, оглядывается, ушами прядает. И хоть умри ты и окаменей, он все одно в твою сторону уставится...

А ночью на тропе кто-то рявкает, кто-то взвизгивает, кто-то промчится галопом. Утром подойдешь к ней и удивишься: так много свежих следов... Какое же счастье, что успел я это увидеть, и теперь мне есть что многажды вспомнить, подолгу разглядывая в колодцах памяти и тайниках души то прекрасное далекое! А ведь сколько по зверовым тропам пройдено! Светлыми веселыми березняками и темными угрюмыми ельниками, в безлесом, как степь, высокогорье и густейшими, словно джунгли, речными поймами, по плотно населенному разным зверем-птицей кедрово-уссурийскому богатству и полунищей, скучнейшей приохотской марью... Вдоль озерных берегов и от одного к другому, по морскому побережью и по "горбячинам" хребтов, под почти сплошным высоким пологом сихотэ-алинской сельвы и по приамурскому густотравью... И каждый раз думалось: какое это благо - зверовые тропы - для промысловика и охотоведа, геолога и топографа, путешественника и туриста. Особенно, когда по случайной неосмотрительности соскользнешь с нее "на целину" да почертыхаешься там и вдруг опять на нее, такую желанную, выберешься. Бормочешь радостно: "Ах, тропа-тропка, милая ты моя стезя. Теперь-то я тебя терять не буду, не ста-а-ну. Теперь только тобою и буду наслаждаться... И кто же тебя проложил? Какой мудрец-удалец спроектировал? Ведь умно-то как!"

И не потому ли многолюдными нашими проектными институтами маршруты дорог намечаются в определенном соответствии, правда, скромно умалчиваемом, со зверовыми тропами. Сколько раз приходилось убеждаться: была тропа таежная, зверовая - и вот уже дорога. Лес по ней вывозят, стройматериалы транспортируют. Все. Конец тысячелетней зверовой тропе...

Да, не так уж и редко бывает: забуришься в бурелом и всех чертей и святых вспомнишь, одежду изорвешь и потом истечешь. Другой раз и силы потеряешь. Но вот ступил на нее - и вмиг освободился от усталости и отчаяния... И потому еще раз говорю об этом, что жить в такие мгновения вдруг захочется жадно и долго. Сядешь, отдохнешь, поблагодаришь судьбу, прикинешь, как лучше дальше идти. И пойдешь, вдыхая полной грудью, уж в который раз удивляясь при этом "продуманности" тропы: справа завалы и чащоба и слева, а она бежит себе этаким ползучим зверьком по чистому лесу, змеится между корчей и ветровальных "костров" и уверенно тянется к самой низкой точке перевала, к самой близкой воде, к самому дикоросному урочищу с ягодой, орехом или еще каким благостным таежным продуктом.

Разветвляется она и снова сбегается, расширяется и сужается. И то в полколена набита-наторена, то еще слегка: тропы ведь зверям то и дело приходится ремонтировать и совершенствовать: где спрямить оказавшийся лишним кривун, где обойти возникшее препятствие. Деревья-то падают, отжив свое или не выдержав невзгод и бед, валежины и корчи истлевают, ключи, ручьи и речки меняют свое русло. Ведь ничто не вечно в этом мире и все течет да изменяется.

Идешь-то легко, но следишь за направлением неведомой тебе пока тропы, выбирая на развилках лучшее для таких целей ответвление или улавливая, где надо с этой тропы сойти, чтоб самым коротким путем достичь нужного тебе пункта. Взглянешь на солнце и удивишься: так быстро одолел расстояние. Легко. Ну спасибо же вам, звери, за то, что натоптали эти прекрасные таежные пути-дороги.

У каждой такой тропы и свое предназначение. Есть, конечно, такие, по которым какой только зверь не ходит, не бегает и не рыскает, так сказать, интернациональные. Как та колумбийская. Но есть тропы, что принадлежат какому-либо одному таежному народцу. И все они - с "национальными" особенностями. Ну, например, медвежьи. Они особенно широкие, до лоска отшлифованные, в землю глубоко втоптанные. Тянутся вдоль нерестовых, и не только нерестовых рек, то и дело переходя с одного берега на другой; по легчайшему и быстрейшему маршруту соединяют брусничники, голубичники и другие ягодники, щедро родящие желудь дубняка и орех - кедровники. Возносятся они в разнотравное высокогорье, где любят эти жирные увальни переждать летний зной, и опускаются к морю, на берегу которого всегда найдется обильный харч. Нерпичья туша, например. Или вал выброшенной штормом рыбы.

А в зарослях кедрового стланика у этого зверя тропы, как тоннели - густая сеть своеобразного медвежьего метрополитена. Неба сквозь сплошную крышу из переплетшихся ветвей в густейшей хвое не видно, а шагать косолапому там вольготно. Тебе здесь куда хуже, впору хоть на четвереньки спускайся под низким потолком. И постоянно ожидаешь неприятности - столкнуться нос к носу с "нелюдимым" хозяином. До территории очень большим собственником!

Или обратимся к сохатым тропам. Они тоже глубокие и капитально натоптанные, хотя и не столь широкие. Самые наторенные - по лесистым релкам вдоль озер и рек, по марям с одного осиново-березового островка на другой, по лугам между лесными мысами, по "спинам" хребтов. Летние тропы лося чаще всего змеятся и петляют по низким, богатым водоемами и просто "мокрыми" местами угодьям. Ну еще на солонцы, до которых этот зверь страсть как охоч. Так ему положено жить и так он привык.

На зиму сохатый уходит в другие места и нередко за сотни километров кочует. Тоже так определено матушкой-природой. И вот эти кочевые лосиные тропы прямы и стремительны, как железнодорожное полотно. И кривуны на них столь же редки, как на железной дороге. Правда, круче они. Устремлены эти тропы к горизонту, тянутся по сухим рекам, гривам и пологим косогорам, и потому по ним путнику удобно совершать дальние переходы. По ним идти намного приятнее, чем по медвежьим тропам, не приходится то и дело нагибаться, как там. Медвежьи трассы ведь обычно в самой таежной глухомани и часто заныривают под кусты и полуповаленные деревья, а лось - зверь открытых просторов, высоконогий. И опускать рогатую голову не любит. Он привык обозревать полную врагов округу с высоты поднятой головы.

Читатель может подумать: медведь и лось, конечно же, звери большие, что им стоит тропы натоптать. Ну ладно, возьмем кого поменьше. Кабаргу, что ли. Пуд весу в ней всего-то, и копытца почти ювелирные. А у нее весь собственный жилой участок в тропках. Узкие они, чуть шире ладони человека, но в моховой подушке ее любимого дремучего ельника в ту же ладонь, и глубиной, а то и побольше. Хорошо они здесь заметны. Взберись вот на корч повыше и мысленно проследи их. А еще лучше - походи вдоль них.

Натоптаны они удивительно рационально. Есть удобные места лежки и наблюдательных пунктов, от них - четкие черные строчки в зеленом одеяле мхов на пастбище, к водопоям, на отстой. У слабой трусливой кабарги ведь тоже имеются отстои, где она спасается от хищников. Только они не на площадке у обрыва, как у изюбра, а на очень крутом каменистом склоне, по которому ей, с острыми копытцами-то, и взобраться. Всякому другому зверю такая крутизна непосильна - ведь почти отвесная!

Да что кабарга или барсук! У пищух-сеноставок, веса в которой чуть больше сотни граммов, такие тропки от нор к "продовольственным складам" набеганы, что иной раз их с вертолета приметишь. Колониями они, как известно, живут. Так вся колониальная территория вдоль и поперек тропками прострочена. Правда, по ним человеку не пойти. Человека они не выручают. Но глаз всегда порадуют.

Мне нужно было вывершить один десятикилометровый ключ и через перевал спуститься в другой, тоже небольшой, на участке которого, судя по карте, стояло зимовье. По промерзшей, едва прикрытой недавним позднее-осенним снежком земле через лиственничник идти было сносно, и я надеялся сделать переход споро. Но этот лиственничник неожиданно сменился таким густым и захламленным, таким гиблым ельником, что на одоление километра уходил очень трудный час. Ноги вязли во мхах, между кочек и запинались за валежины, сухие цепучие ветки хватали за одежду и останавливали, поминутно стягивали шапку с головы, рюкзак с плеч и тыкались в глаза. Ружье пришлось нести в руках.

Продирался вперед, чертыхался, поглядывал на часы. И все чаще спрашивал себя: не повернуть ли назад? Ведь засветло дорогу не осилю, а в темноте избу не найду. Должно быть, умный не только в гору не лезет, стремясь ее обойти, но и в такие вот трущобы. Но все надеялся на лучшее и упрямо пер к цели. А когда в час дня добрался до развилки ключа и определил свою точку на карте, стало ясно, что и назад возвращаться поздно, и вперед идти - заведомо к ночному костру, да скорее всего под перевалом, где ни доброй сухостоины для огня, ни воды на чай, а только промозглые потоки горного воздуха... И все же пошел вверх, потому что рано или поздно в той избе мне нужно было быть, И шел, все так же чуть ли не с боя беря каждый шаг.

Но попался на глаза парной след лося, умчавшегося от меня крупной иноходью в сторону мне нужного перевала. И вспыхнула обжигающая догадка: туда должна вести зверовая тропа! И этот сохатый вполне мог побежать именно к ней. И в намерении упрочить это решение в звере, подстегнуть его, я выстрелил в небо. А сам стал пробираться по четким отпечаткам огромных копыт могутного быка.

Господи, ну до чего мы не приспособлены к лесу! Я этот ельник только что почти на ощупь штурмовал, а вот лось по нему же попер очень размашистой рысью. Как только он и умеет! И наверняка не спотыкался, не клял судьбу и потом не истекал. Он совершенно непроизвольно так выбирал направление бега, всего лишь чуть-чуть виляя, что пошел я заметно легче и куда быстрее. И ружье за плечо зашвырнул. А через четверть часа следы вывели к нацеленной в самую низкую точку перевала сохатино-медвежьей стезе. Широкой, каменно-твердой, всего лишь немного извивающейся по все такому же гиблому ельнику.

И я от восторга выбросил из своего нутра на самой высокой ноте громкое "ур-р-ра!", и раз, и другой, и еще! И поскакал по той тропе-стезе, хоть и вела она на подъем. И всего через час оседлал перевал, и еще раз на радостях, теперь уже мысленно, послал в небо свой ор. И помчался тропою же вниз вдоль другого ключа еще быстрее. А к закату солнца увидел избу.

Да, забыл упомянуть. Когда в тот незабвенный день я вывалил на перевал, тропа разбежалась по красному от рясной ягоды брусничнику и растворилась на широкой, как слоновья спина, седловине. Но я не потерялся и шел прежним направлением, уверяясь в том, что так и должно быть, что при спуске в потусторонние покати наброды станут собираться в строчки, потом в тропки и наконец деловито сбегутся в тропу, и та уверенно потянется вдоль ключа.

Так оно и стало.

Но до новой тропы мой путь пересекла капитальная зверовая "магистраль", тянущаяся по самой "стрелке" хребта. Через несколько дней той хребтовой тропою я прошел по двадцать километров в одну сторону и другую. Шел, разглядывал близь и дали и вспоминал свое близкое и далекое былое. Как ходил такими же поднебесными "стрелками" в разных земных краях, областях и районах, внимательнейшим образом осматривая все, начиная от пядей, которыми шагал, и кончая очень далеким плавно-расплывчатым кругом горизонта, в котором растворялись горностаево-мягкие контуры гор и кряжей. И более всего шагал в краю уссурийской тайги.

Зимою на тех "стрелках" делать нечего, потому что пусто там, холодно, ветрено и многоснежно. Там надо путешествовать в разгар лета, от жары которого в прохладную благодать высокогорья устремляются изюбры, медведи и тигры... И не только они.

Шагать хребтовой тропою, отдавшись во власть зрению, слуху и воображению, все равно что смотреть фильм о величии и красоте Природы и при этом с безутешной болью ощущать свою в ней ничтожность и мгновенность собственного бытия... Вот эта тропа и на каменных плитах очень заметно выбита - так сколько же зверям для этого столетий понадобилось? Даже тысячелетий! Идешь по хребтовой тропе и радуешься: выше тебя лишь голубой жар космоса. А по обе стороны - невообразимо разноликие пейзажи: на переднем плане заморенное зимней стужей криволесье, чуть дальше - тесно сплотившиеся против невзгод ельники или толпы устремившихся вниз спартански выносливых лиственничников. Но там, подальше, ниже по склонам, уже голубеют кедровые леса, кедрово-экзотические и наконец уремные... Любуешься далями, изучаешь их, запоминаешь. Но в те же мгновения по ходу тропы присматриваешься, чтобы не прозевать встречного зверя. Медведь может выйти на тебя, а то и тигр окажется почивающим за поворотом. И бык-рогач-пантач - тоже не хухры-мухры... И все же маловат здесь ближний кругозор: деревья, кусты, стланики. Не Памир же Сихотэ-Алинь и не Тянь-Шань, безлесных горных крыш здесь маловато.

Не так и редко все же выводит тропа на просторные, ослепительно зелено пылающие купола гор, где по лугам и низкоствольному стланику видать да-а-леко. И если выйдешь на эти купола ясным днем, восторг от красоты взбудоражит твою душу. И долго будешь любоваться залитыми солнцем изумрудными островами кедрового стланика, величественным нагромождением скал, россыпями камней в разноцветье лишайников и совсем близким, широчайше распахнутым во все стороны небом, будто залитым чистейше-голубой лазурью. Вполне естественно, можешь издали заметить пасущихся медведей или оленей... Сколько раз бывало так: выйдешь на край безлесья, увидишь зверей, затаишься. И долго познаешь сокровенные таинства Природы. Особенно, когда при тебе сильный бинокль, такой у меня остался на память о долгой военно-морской службе - морской, цейсовской оптики.

Помнится, несколько часов наблюдал я медвежий треугольник: два кавалера конфликтовали из-за дамы. Все были распалены жаждой плотских радостей, но у третьего лишнего не оказалось шансов испить их. И так он страдал и злился... И так капризничала и кокетничала здесь единственная... И так бесцеремонно и грубо за нею ухаживал счастливчик... И так много узнавал я нового из брачного поведения этих зверей, что незаметно подкрался вечер, и донаблюдался я до заката солнца и оказался перед неизбежностью ночевки здесь же.

Зверовая тропаТрудной она оказалась. Но зато пожизненно улеглась на донышке души память об особенно черном, нависшем чуть ли не над самой головой небе, о громадных ярких звездах на нем и какой-то ослепительной планете, о вдруг прояснившихся туманностях неведомых галактик, о быстро прочеркивающих антрацитово-угольную небесную черноту блестках спутников... И рявкали неподалеку медведи, и гавкали изюбры, и еще кричал непонятно кто. Было мне неспокойно, но благодарил я и судьбу, и тропу, которая привела меня в такую первозданность.

А на рассвете, когда еще заспанное солнце умывалось росой и зеленые песни плавали над горными куполами, созерцая огромный вечный мир под собою, плакала моя душа о том, что быстротечная человеческая жизнь в конечном итоге - суета сует, а ты в ней изначально прах и тлен. И никуда вдруг не захотелось отсюда уходить и делать что-либо, а оставаться бы с этим миром и с самим собою. В обнимку со своей памятью и размышлениями. Всякими.

Но чисто умывшееся румяное солнце все сильнее ярилось, плавилось золотом и наконец заставило затянуть потуже ремень, забросить за спину рюкзак и обратиться к проблемам сиюминутным. Негоже представителю мужественной профессии охотоведа распускаться.

И тут опять настал черед вспомнить радость звериной тропы, которая сюда привела. И потому теперь стал ее вспоминать, что с обширных горных куполов выйти на "исходящую" тропу трудно. Туда сунешься - нет ее, сюда - ни намека. А ноги то в стланике путаются, то в камнях заламываются, то раздираются на буреломе... Солнце уже скатывает к горизонту. А до воды далеко-далеко. Как без воды ночевать у костра? Без чая? Без возможности умыться, ополоснуться, охолонуться!.. Теперь уже не тропу ищешь, а просто лес почище. Хоть разорвись в крике, невесть к кому обращенном: где же вы, тропки-тропинушки?!

В таких случаях лучше всего присесть. Успокоиться. Одуматься. Умом пошевелить. Должна же быть тропа с речной долины к этим зеленым куполам под голубым. Значит, искать ее нужно... Обратись-ка мысленно в медведя или пантача да и покумекай за них: где шел бы? Ну не этой же захламленной поймой! Иди на терраску! Не найдется там - поднимись на косогор. Смотри, где лес обличьем к парку ближе. Пореже, почище, поровнее...

Вот она! Господи, ведь почти рядом!

Ступил на нее, глубоко-глубоко вздохнул и присел на что придется. Платок достал, лоб вытер от пота и вдруг помокревшие глаза стал осушать...

А теми минутами вывалил к тебе на двадцать метров медведь и приближается, опустив голову, как всегда, к земле, словно потерял что-то очень дорогое и вот ищет... Ищет старательно.

Ты ведь знаешь этого зверя таким, какой он есть: могучим, стремительным, нередко злым и агрессивным. И потому рука тянется к оружию. И большой палец упирается в предохранитель, а указательный прикасается к холодной шлифовке спускового крючка... На всякий случай. Чтоб не оборвалась вдруг твоя охотоведческая тропа. Человек должен стремиться жить долго и жадно. Зачем же иначе жить?

С. Кучеренко

"Охота и охотничье хозяйство № 9 - 1991 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100