Калининградский охотничий клуб


Дальний Север


Вологодская губерния считается лесниной, глушью, да и какой еще лесниной, какой глушью: пустынные моховые болота, зыбучие топи с провалами; тинистые гнилые озера с пловучими островами, боровые протяжения с исполинскими хвойными деревьями, дремом - дремлющим над дикою природою дальнего Севера. А там, - далее, в северовосточный угол губернии, - громадные пустыри, редкое селение, дикая природа, с таким же диким сыном лесов - промышленником зырянином.

Такая картина рисуется в воображении каждого, кто имеет понятие о Вологодской губернии по нашим учебникам географии, указывающим в ней на шесть тысяч квадратных миль одних лесов. Какая громада! Как же это не леснина? Как же не дикая, непроходимая глушь?

Но мы не будем руководствоваться источниками из географических учебников. Мы знаем эту губернию лучше их и представим читателям на лицо живые документы совсем иного значения...

Первый перегон от Яренска к Усть-сысольску. Уже полдень. Время холодное, морозное, но тихое. Треск сучка, постукивание дятла, взвизгивание желны - звучно отдаются в воздухе. Солнце светит, но оно не похоже на яркое, лучезарное, ослепляющее солнце; это какая-то медная лепешка катится по краю неба и, горизонтальными лучами, лениво и тускло освещает дремлющие под снеговым покровом окрестности. Лес такой печальный: густые ветви елей и пихт, опушенные мелкими иголками инея, повисли книзу, макушки сосен как-то растопырились, разредились, мелкая подросль пригнулась к земле под тяжестью снеговых хлопьев. Холодно и пусто.

Вот послышались глухие понукания и хлопанье гусевого кнута. Вскоре показался из-под горы дорожный возок, довольно солидных размеров, обшитый циновками. Его с трудом вытягивали три тощих клячи. Ямщик, молодой неуклюжий парень, в шапке-ушанке, в оленьих рукавицах по локоть и белых катаниках, сидел на козлах с таким спокойствием, с такою флегматическою ленью, как будто на печке грелся. Возок поднялся в гору. Ямщик прикрикнул на лошадей, которые засеменили мелкой рысью и наконец пустились вскачь. Впереди глубокий ухаб, возок врезался в него со всего размаха, угостивши седоков чувствительным толчком.

Из левых дверец возка высунулась голова в папахе.

с полем- Ты что, Абрам, куда? - спросил кто-то из возка.

- А вот посмотреть места. Ведь в зырь, батюшка, едем, так-таки в самую зырь, - отвечал тот, кого назвали Абрамом, - чай, совсем особливый народ эти зыряне? Эй, ямщик, слышь ты, парень, видал зырян?

- Що надо? - спросил ямщик, обернувшись к спрашивающему и приостановив для чего-то лошадей.

- Да ты поезжай, поезжай, олух царя небесного, можно и ехамши разговаривать-то. Зырян, мол, видал ли?

- Зырян-те? Для че зырян не видать. Вот приедем на станцу - и будут зыряне.

- Что, чай, занятный народ, а?

- Що?

- Народ-то занятный, аль нет?

- Ничего, народ, - как следно быть, такой же, у меня жена из зырян.

- Хороша?

- Ничего баба.

- Экой пень! Да ты говори толком.

- Чего толком?

- Ничего, ну тя к черту!

И голова в папахе, ругнув ямщика мухомором, скрылась в возке.

Позвольте, господа, познакомить вас с обитателями рогожного рыдвана.

В зырянскую сторону, в Устьсысольск, в этот глухой отдаленный городок, где нет проезжающих, а есть только приезжающие, тянулся в этом возке со святой Руси на службу ваш покорный слуга. Переселение это я совершал по воле различных враждебных обстоятельств, преследующих меня в жизни с удивительным упорством... Я утешал себя мыслию, что в зырянском крае встречу много любопытного в жизни и нравах чуждого мне народа, интересные рассказы о промышленных подвигах которого сильно подстрекали мое любопытство как охотника. Я был охотник, самый страстный охотник с ранних лет, с детства. Припоминая кое-что прочитанное о зырянском крае, я надеялся найти в нем широкое поприще для своей специальности. Я также, как и многие, представлял себе эту сказочную страну, покрытую непроходимо-громадными лесами, в которых на просторе водится рябчик и глухарь, плодится в лесной чаще росомаха и невозмутимо и покойно живет космач-медведь. А в болотах, на озерах, на реках - какие, должно быть, становища лебедей, гусей, уток различных пород... дичи, сколько дичи! - есть где развернуться на воле.

Заодно с моими мыслями, надеждами и охотничьей страстью был спутник мой Абрам, такой же пылкий охотник, ехавший со мною на чужую дальнюю сторону из доброй воли - в качестве прислуги. На личности Абрама мы остановимся подольше.

Представьте себе маленького, худенького, тщедушного человечка, с черными как смоль волосами, с совершенно великорусским типом, освещенным всегда ласковой, несколько хитрой, но более добродушной улыбкой. Абраму было далеко за 30 лет, но он удивительно хорошо сохранился, так что ему не давали и тридцати. Жизнь его шла обыкновенным порядком большей части крепостных людей: до семнадцати лет был в крестьянстве на тяжелой работе, потом взят во двор. Он сызмала привык к ружью и охоте, на которую таскал его с собой старший брат, тоже охотник, но уже не того пошиба: то был охотник из-за добычи, промышленник больше, шкурятник значит. Абрам же одарен был сильной восприимчивостью, любовью к природе, которая отражалась в нем необыкновенно натурально и цельно. Поэтому из него вышел охотник не шкурятник, но наблюдатель, ценящий впечатления, любитель наслаждений охоты, а не выгод от нее...

Как большая часть охотников, Абрам был суеверен до крайней степени: приметы, словца, заговоры, встречи, окуривания богородской травой, разные "хитилы", как он выражался, были у него постоянно в ходу, когда он отправлялся в поле. Неудачи на охоте, частые промахи, отсутствие дичи в тех местах, где предполагалось отыскать ее много, он относил к проделкам старого охотника, человека по природе очень тихого, но крайне уродливого: рябого, с огромным бельмом на левом глазу, всегда нечесаного, с всклокоченною серо-рыжеватою бородою. Старика этого звали Мироном Ивановичем. Он жил одиноко, бобылем, на задворках села, около которого находилась наша усадьба. Угрюмый, неповоротливый, с развалистою тяжелою походкою, Мирон Иванович слыл на околодке знахарем, в качестве которого приглашался от порчи на свадьбы, лечил народ травами, гадал на воде об украденных полотнах и лошадях. Собственно этот-то промысел Мирона Ивановича и внушал Абраму то суеверное негодование, которое он не скрывал, когда приходилось ему возвращаться с охоты "попом", т. е. с пустыми тороками.

- Что, как поле? - спрашивал я Абрама, возвращавшегося с пустым ягдташем и недовольной физиономией.

- Да что, батюшка, безглазик подшутил, кривондас Мирошка, - пуделял все.

- Ты опять на него, Абрам, понапрасну старика обижаешь.

- Нет, уж это его штучка, меня же угораздило сего дня мимо его избы идти, а он в эту пору рожу свою кривую в окошко выставил, видел меня; а уж это такая старая собака, - на сене лежит, сама не ест, другим не даст. Его штучки.

Года за три до отъезда в Устьсысольск случилась с ним такая оказия: сделал он шалаш в поле, на тетеревином перелете. Осень стояла в тот год превосходная: тихие, ясные дни, крепкие утренники с туманом, тетеревей вылетала бездна. Абрам каждое утро носил пары по две, по три. Я в тот год всю осень страдал сильным расстройством груди и потому не ходил на охоту, но Абрам, возвращаясь с поля с добычей, всякий раз прямо являлся ко мне и рассказывал со всеми подробностями свои охотничьи подвиги.

В одно утро Абрам, возвратившись с охоты, не зашел ко мне. Я послал за ним. Явился, физиономия озабоченная, печальная.

- Что ты, Абрам, не зашел ко мне? - спросил я его.

- Да так, батюшка, некогда было.

- Не убил ничего?

- Нет, убил трех штук: черныша да пару тетерок. - Чем же ты встревожен, видно пуделял?

- Нет, не пуделял. Да я так, не встревожен.

- Нет встревожен, уж я вижу. Расскажи, что случилось?

- Право, ничего не случилось, это так со мной...

Так в этот раз и не допытал я его. На другое утро снова не зашел ко мне Абрам, снова послал я за ним. Ретивый охотник предстал еще с более печальной физиономией, совсем "сентябрем" смотрел, хотя в это утро охота была очень добычлива.

Я начал расспрашивать Абрама настойчивее. Меня сильно интересовала эта никогда не бывавшая в нем озабоченность, тогда как и стрелялось удачно и дичи принесено было домой много. На все мои расспросы Абрам только отнекивался и вздыхал.

- Не опять ли Мирон пошутил?

- Ну его к лешему! Погань помойная, старый отопок окаянный!..

- Эк ты его честишь, видно подозренье есть, непременно что-нибудь случилось!

Но Абрам ничего не сказал. А между тем тревожное состояние его увеличивалось более и более, он сделался задумчив, с лица спал, похудел.

Так прошло около недели. В одно утро, возвратившись с охоты, вдруг появляется он ко мне в необыкновенном волнении.

- Батюшка, голубчик! Поздравьте-ко меня с богатым полем!

- Что случилось, рассказывай скорее, - попросил я Абрама, заинтересованный его торжествующей физиономией.

- А вот, слушайте, все расскажу по порядку.

Помните, вы меня спрашивали, что я встревожен-то, печален-то был. Ведь я, батюшка, чуть с ума не сошел, вот ведь, какая оказия-то, ведь, чуть было, греха на душу не принял, - сбирался Мирона Ивановича бить. Думал: все это он, кривой пес, кому больше. Слушайте-ка, что расскажу-то...

- Ну, слушаю, слушаю, рассказывай.

- Шалаш-то под тетеревей сделан у меня на углу в поле, знаете, такое высокое местечко выдалось около накляной сосны, ну, так вот тут. Тут самый свал, главный пролет тетеревей. Да и удобно: две березы такие кужлявые стоят, ель высокая, у меня промеж них, в опушке-то, в мелком вересняжке и сделан шалаш. Приходится так: прямо к полю - сосна, назади, к лесу ель, справа - береза и слева - береза. Ну, вот, я и стрелял, все благополучно шло - каждое утро носил домой пары по две, по три. Только помните, ден восемь тому, утро было такое знатное, морозное, туманное. Залез я в шалаш ранехонько, сижу. Слышу - куропатка гаркнула, тетерев в лесу чувыкнул, я ему чувыкнул, - он и откликнулся. Так мы перечувыкивались с полчаса, слышу - летит... Сел он с правой руки на кужлявую березу, на самую вершинку. Стрелять ловко таково, резнул,- свалился, как сноп. После еще прилетало тетеревье, - убил я в то утро штуки три или четыре. Кончился вылет, иду сбирать. Все целы, только первого тетерева нет, убежал значит... Оказия! Близко стрелял, упал он не совстрепенувшись и убежал, как это его хватило?

На другое утро опять на ту же березу садится тетерев, приложился я верно - бац!, свазился в вересняк. Вересняжок мелкий такой около березы-то. Погодя немного тетерька прилетела на тот же присяд, - и эту убил. Потом пару еще на других присядах убил, начал сбирать. Три штуки лежат, а первого тетерева опять нет. Что за чудо: уж это недаром, мне сейчас вспомнилось на Мирона Ивановича. Заговорил, мол, он этот присяд. А как же тетерю-то убил? Коли бы заговоренный был, так и тетеря пропала бы. Не убежал ли тетерев-то?

Постой же, теперь я сделаю апробацию, увижу. На следующее утро взял ружье большое и всыпал в него здоровеннейший заряд. Сижу. Как нарочно, опять первый тетерев взгромоздился на кужлеватую березку, царапнул я его так, что нани кверху подбросило, пыжи долетели до того места, где он сидел и повисли на сучьях, а он, заломивши крылья, тряпнулся о землю, как кусок глины. Сумленья нет - убил. После еще три тетерки прилетели - всех ухайдачил. Стал сбирать, - дивное диво, - первого тетерева и след простыл, опять не нашел. Вот тут уж у меня, что называется, ум раскорячился, окуриться, мол, надо богородской травой, да приговор прочитать, а то этакое странное дело уж конечно не человечье: лесной шутит, - Мирошка кривоглазый напустил.

Ну вот, ладно, давай я окуриваться богородской травой, приговоры от призоры какие знал, - все перечитал. От трех порогов щепочки отнимал, ничего не помогало, - как ни убью тетерева на этой проклятой березе, точно сквозь землю провалится, исчезнет.

Тоска на меня такая напала, нигде места не могу найти, куда ни пойду, что ни делаю,- все думаю, чтобы это такое значило. Похудел, от хлеба отбило.

Только позавчера сижу я в шалаше - рано забрался - чуть светать стало. Куропатки на озимь вылетели, кудахчут, две подбежали к самому шалашу, - убил одну. Вот светать начало, а вылету нет. Уж немного тетеревей-то осталось. Мало-ли я их перещелкал. Заря разлилась, яркая такая. Слышу - крылья свистят: глухарь летит и прямехонько на эту березу. Лепился, лепился,- сучья-то гнутся,- наконец уселся на вершину. Я его резанул - повалился. Я сейчас же из шалаша вон, под березу - нету глухаря, пропал! Я метаться туда-сюда по кустам, гляжу около кочек, под огородом, - нет!.. С досады в волосы себе вцепился, слезы прошибли. Только нечаянно и взглянул я на поле, что же вижу: чрез поле-то, наискосок - лисица, матереющая такая, и тащит моего глухаря за шею. Да, виш, тяжело, птица-то не по силе, она и не может скоро бежать-то. Вот, как только увидел я эту статью и сдогадался тут, кто воровал моих тетеревков. Вот-те и Мирон Иванович, и дедушка лесной, и богородская трава. Она, стерва, каждое утро забиралась в вересовые кусты, что около присяда, и выжидала добычу, а там подхватит и удерет мелочами-то, - из шалаша-то не видно. Вот, ведь, оказия-то какая!

Давай я рассматривать около присяда все в подробности, отыскал я и место, где она пряталась: шагах в трех от присяда вересовый такой кусточек белоусом оброс, - умято в нем, - из него она на тетеревов и бросалась.

Вчера с вечера поставил я капкан в том самом месте, где приходится ей прыжок делать. Землицей капкан позасыпал, мошком поприкрыл. Пошел сегодня утром, на мое счастье прилетела тетеря на присядину, я ее убил. Только она свалилась, слышу, - как заверещало благим матом. Втяпалась, голубушка... Посмотрите-ка, батюшка, - какая знатная!

Абрам вышел за двери, и оттуда выбросил за хвост на средину комнаты матерую красную лисицу...

Ф. Арсеньев

"Охота и охотничье хозяйство № 10 - 1991 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100