Калининградский охотничий клуб


Грай


Первая встреча с ним была короткой. Прочтя объявление о продаже шестимесячного дратхаара, я приехал по указанному адресу и увидел его неподвижно сидящим у постели тяжелобольного охотника. Родственники, обремененные уходом за умирающим, не нашли ничего лучшего, как избавиться от собаки. Больной понимал их трудности и то, что ему уже не встать на ноги и не побродить по охряному осеннему лесу, не посидеть на вечерней зорьке у зеркальной глади тихого степного озера, всматриваясь в золотисто-красные разводы быстро гаснущего неба. Он понимал и то, что с жизнью его теперь связывает тонкой нитью только сидящая рядом с постелью собака. Понимал, но не протестовал против ее продажи, подавленный прогрессирующей болезнью.

ГрайНе желая стать косвенным виновником преждевременной смерти охотника, я попросил его подождать с продажей собаки. Умирающий, как за соломинку, схватился за мое предложение, и в его выцветших глазах засветилась надежда. Оставив на всякий случай свой телефон, я в последний раз взглянул на курцхаара и распрощался с больным и его испуганно молчаливой дочерью.

Недели через две поздний ночной звонок поднял меня с постели. После продолжительной паузы детский всхлипывающий голосок сказал:

- Папу похоронили.

Невольно громко вздохнув, я стал успокаивать, а потом спросил про дратхаара. В ответ услышал:

Грай тоскует. Не ест, не пьет. Лежит возле папиной кровати.

После этих слов в телефонной трубке снова раздались всхлипывания. Прикрыв телефонную трубку ладонью, я спросил:

- Хочешь, я завтра приеду к вам?

- Приезжайте! Приезжайте! Обязательно приезжайте завтра утром. А то и он умрет.

В десять часов утра я уже был в квартире умершего охотника. Дратхаар, положив темно-коричневую с белой звездочкой голову на вытянутые лапы, неподвижно лежал на небольшом коврике, расстеленном на том месте, где стояла кровать хозяина. Увидев меня, он слегка вильнул купированным хвостом и так тяжело и тоскливо вздохнул, что я невольно вздрогнул. Девчушка опустилась рядом с ним на колени и стала ласково гладить его, горестно приговаривая: "Грай, Грай. Граюшка".

Дратхаар еще плотнее прижал голову к лапам и, тяжело дыша, задрожал, как бы сдерживая рыдания.

- Ну хватит, хватит! - как можно бодрее сказал я. - Пойдемте на улицу. - И добавил специально для собаки: - Гулять!

Грай медленно приподнял голову, посмотрел на меня округлившимися от боли глазами и снова положил ее на лапы.

- Гулять! Гулять! - повторил я команду тоном, требующим повиновения. Только после этого он среагировал, встал и, пошатываясь, пошел в коридор, широко расставляя лапы. Девчушка открыла перед нами входную дверь, и мы вышли на лестничную площадку. Видя, как тяжело ему спускаться по лестнице, я взял его на руки и вынес на улицу. В глубине двора рядом с покосившимся гаражом виднелся небольшой островок чахлой грязно-зеленой травы. Я отнес пса туда. Грай, не вставая на лапы, пополз по траве, что-то вынюхивая. Найдя пучок полусухого пырея, вырвал его зубами и стал медленно жевать. Прожевав, встал, неторопливо обошел вокруг меня и прижался к моей левой ноге, как бы приглашая на прогулку.

В это время из подъезда выбежала девчушка. Надев на шею собаки украшенный медными отполированными бляшками кожаный ошейник и прицепив к нему плетеный поводок, она вручила его мне со словами: "Папа велел Грая отдать вам". После этого нагнулась к дратхаару, поцеловала его в белую звездочку и, круто повернувшись, убежала в дом. Грай не только не дернулся вслед за ней, наоборот, еще плотнее прижался к моей ноге. Немного постояв, я медленно повел его со двора. Он шел степенно чуть-чуть впереди. Шел, не оглядываясь на дом, в котором прошло его детство.

Через день я закончил свои командировочные дела и, попрощавшись с родителями, дневной электричкой приехал на один из подмосковных аэродромов. Далее мой путь пролегал воздухом на специальном самолете, курсирующем дважды в неделю на Нижнюю Волгу и обратно с командировочными и срочными грузами.

Выхлопотать разрешение на провоз собаки самолетом было несложно, так как большинство тех, кто мог дать это разрешение, были выходцами с далекого заволжского городка и хорошо знали все тяготы жизни, скрашиваемой только охотой и рыбалкой.

Уже в темноте самолет сел на подсвеченную боковыми огнями посадочную полосу и, быстро срулив с нее, покатил прямо по грунту напрямик к высокому ангару, возле которого, сверкая красными габаритными огнями, ожидал пассажиров небольшой автобус.

Взревев в последний раз, самолет развернулся возле автобуса и затих. Бортмеханик открыл дверь, и в душный салон самолета ворвался жаркий сухой воздух, наполненный мелодичными звуками оживающей к вечеру степи. Грай, не поднимая головы с лап, зашевелил ушами, вслушиваясь в музыку земной жизни.

Впереди сидящие пассажиры стали подниматься со своих мест и с вещами продвигаться к двери. Мы последовали за ними.

Дома Грая встретили приветливо, определили местожительство на застекленной лоджии. Он деловито обошел ее по периметру, как бы измеряя, и остался явно доволен. Особенно ему понравился лежак, размещенный на второй от низа полке встроенного шкафа. Без подсказки он влез на него, утоптал лапами и лег, всем своим видом показывая, что длинный день и не менее длинная дорога утомили его окончательно и что, если хозяева не возражают, он не прочь бы заснуть.

Наше первое с ним утро началось с пробежки через весь городок на песчаный берег Ахтубы - традиционное место для тех, кто каждый свой день начинал с зарядки и купания. Уже по дороге стало ясно, что Грай успешно закончил курс общего послушания и четко знал и выполнял его основные команды. Рабочих же команд он не знал совсем. Им я должен был научить его в очень короткий срок: до открытия осенней охоты оставалось двадцать дней.

Прежде, чем приступить к отработке основной команды легавой "дай!", я определил из большого числа предложенных Граю игрушек наиболее ему понравившиеся. Ими оказались теннисный мячик и довольно крупная гантелевидная кость. Дважды в день, утром и вечером, я брал их с собой на прогулку и поочередно давал Граю поиграть в качестве поощрения за хорошо выполненные команды общего послушания. В то время, как он играл одной из них, другой "играл" я: высоко подкидывал и ловил, перебрасывал из одной руки в другую, швырял недалеко от себя и демонстративно поднимал... Уже через день Грай стал обращать внимание на мою "игру" с его игрушками. Боясь потерять свою, он зажимал ее в пасти и, остановившись, подолгу смотрел на мои манипуляции с мячиком или костью. В один из таких моментов я подозвал его к себе и, взявшись рукой за торчащую из его пасти кость, громко произнес: "Дай!", и тут же другой рукой бросил мячик. Он отпустил кость и метнулся за мячиком. Я ласково похвалил: "Молодец! Молодец!" и подозвал к себе. Он охотно подбежал и в обмен на кусочек колбасы отдал мячик. Я тут же повторил команду и бросил кость в недалеко растущий куст ивняка. Грай обежал куст вокруг и, не найдя глазами поноски, стал внюхиваться, широко раздувая ноздри.

- Ищи! Ищи! Молодец! - поощрил я его старания.

Уловив запах поноски, пес напролом ринулся в куст, схватил ее и с видом победителя, гордо задрав голову, принес мне. Команда была понята.

Придя после работы домой, я занялся трансформацией поносок. Теннисный мячик обшил мехом, а кость обрядил в перья, крепко примотав их суровыми нитками. Во время утренней прогулки я предложил Граю поочередно принести их. Собачьему восторгу не было предела, особенно когда он увидел прыгающий по лесной тропинке меховой шарик. Не оставила его равнодушной и размахивающая в воздухе разноцветными перьями гантель-кость. Подав "зверя", он с нетерпением ждал команды "Дай!", чтобы подать "дичь". Подав "дичь", он жаждал подать "зверя". До конца своей долгой охотничьей жизни Грай так и не смог сделать выбор между дичью и зверем, одинаково хорошо подавая и то, и другое.

Так же легко и быстро были освоены им и остальные рабочие команды, подаваемые голосом, свистом и рукой. Оставалось отшлифовать их в охотничьих угодьях, специально отведенных для натаски, нагонки и притравливания охотничьих собак. Но сделать это не было возможности. Завтра открывалась охота по перу.

И вот настал этот самый ожидаемый охотниками день в году. Все было подготовлено заранее. Заряжены патроны, завезен бензин на лодочную станцию, подрегулирован лодочный мотор, приобретено сезонное разрешение и приурочен отпуск. И хотя охота открывалась с семнадцати часов, мы тронулись в путь рано утром. Наш путь был некоротким и занимал четыре часа по широким, но мелким протокам, соединяющим Ахтубу с Волгой. Мы плыли мимо живописных берегов, то круто вздымающихся над темной водой ярами, то полого сбегающих прямо в прозрачную воду золотистыми пляжами.

Грай сидел на переднем сидении лодки и с интересом рассматривал воду с торчащими из нее деревьями, берега с пасущимися на них коровами, небо с парящими в нем крикливыми чайками и безмолвными орланами-белохвостами. Десятисильный лодочный мотор работал ровно, без сбоев, на высокой ноте вытягивая свою песню вечной радости непрерывного движения. Впереди то здесь то там поднимались фонтаны брызг: над гладкой, без ряби, водой вставал свечой осетр или мелькал серебристым хвостом жерех. Возле кустов ивняка, шапками накрывающими воду, кипели окуневые пирушки, ненадолго прерываемые лодочным буруном. От крутых берегов торпедами отходили щуки, напуганные шумом мотора.

На одном из поворотов реки, прижавшись к крутому берегу, я выключил мотор, и лодку понесло быстрым течением вдоль яра. Достав из багажного отделения лодки подсак и готовый к применению спиннинг, стал ждать момента, когда лодка поравняется с далеко вдающимся в реку мыском, ниже которого ее дно уходило на глубину крутыми ступенями. На этих ступенях любили подкарауливать свою жертву судаки и жерехи.

Поравнявшись с мыском, я, не поднимаясь с сидения, сделал недалекий заброс и, как только блесна коснулась воды, почувствовал сильный рывок. Спиннинговая катушка с треском завертелась, и потребовалось достаточно большое усилие, чтобы ее остановить. Леска вытянулась струной, хлыст спиннинга выгнулся дугой, его кончик конвульсивно дрожал, и эта дрожь возбуждала во мне радостное чувство удачи. Немного подождав, я стал наматывать леску. Она шла тяжело, как будто бы на тройнике блесны сидела не рыба, а огромный топляк. Когда большая часть лески ровными рядами улеглась на катушку, рыбина перестала сопротивляться и послушно пошла к лодке. Я напряженно всматривался в воду вблизи того места, где леска круто уходила под зеркальную поверхность с четким отражением борта лодки, торчащей из-за него головы Грая и моей фигуры со спиннингом в руке. Вдруг - это изображение разом помутнело и исчезло, а вместо него появилась огромная голова жереха с округлыми от боли глазами и широко раскрытым, как в крике, ртом. Увидев человека, он метнулся под лодку, своим мощным хвостом взбурлив воду. Леска энергично резанула ее и уперлась в борт лодки. Перехватив спиннинг за катушку и высвободив тем самым правую руку, я достал подсак и опустил его в воду. Вытянув жереха из-под лодки, подвел под него подсак и резким движением поднял над поверхностью воды. Осколками разбитого зеркала засверкала чешуя рыбины. Через мгновение это сверкающее чудо уже билось в подсаке на еланях лодки. С трудом отцепив застрявшую в жабрах блесну, я вынул жереха из подсака и положил в специально сделанный под сидением лодки ящик для улова с проточной водой. Минут пять жерех еще стучал в его стенки, а затем стих, видно, смирившись со своей участью. И только тут я вспомнил о Грае. Он уже не сидел на сидении, а стоял, низко опустив морду с уставленными на ящик глазами. Глубоко втягивая широко раскрытыми ноздрями запахи первого в его жизни улова, он нервно дрожал, и эта дрожь при каждом вдохе волной перекатывалась под его шкурой от мочки носа до кончика хвоста.

"Молодец! Молодец!" - похвалил я его, как будто находящегося в садке жереха поймал он. Грай победно взлаял и так завилял всем туловищем, что лодка начала переваливаться с борта на борт. Это напугало его, и он тотчас сел, не сводя глаз с ящика и продолжая лаять. И лаял до тех пор, пока рев запущенного мотора не заглушил его ликования.

До места нашей охоты оставалось проплыть две излучины реки, очень похожих друг на друга: слева вдающиеся далеко в протоку песчаные пляжи, справа подмытые под основания яры с наклонившимися по краю деревьями. Держась подальше от песчаных подводных заструг и готовых вот-вот рухнуть в воду деревьев, мы проплыли последнюю излучину и оказались посредине внезапно расширяющегося, километра на полтора, русла, с обеих сторон окаймленного высокими безлесыми берегами. И только в одном месте на левом берегу с крутого яра сползала вниз к воде узкая полоска леса. Туда я и направил свою лодку. Ткнув ее на малом газу в светло-желтый песок, вышел на косу. За ней, опустившись сверху между деревьев под самый яр, тек ручей, исчезающий под песчаными дюнами в нескольких метрах от протоки. Взобравшись по узкой тропинке вдоль ручья на верх яра, я крикнул Граю: "Ко мне!" Огромными прыжками он догнал меня и пошел рядом.

Наверху, метрах в десяти от обрыва, под сенью громадного осокоря стоял небольшой стожок свежего сена, специально оставленный для меня моими друзьями-косарями. Не успел я перетащить наверх необходимые вещи и разбить палатку, как на' другой стороне ерика появился сторож стана косарей Жора по прозвищу Голос, или Голос из-за Бугра. Получил он это прозвище потому, что досконально знал все новости не только за рубежом и в стране, из постоянно включенного переносного радиоприемничка, но и всего района и своей деревни Бугры.

- Не укусит? - спросил Жора, увидев рядом со мной диковинную по тем местам собаку.

- Друзей не кусает, - как можно приветливее ответил я, давая понять Граю, что на той стороне ерика стоит свой человек.

Пока я ставил палатку, Жора развел костер и принялся варить в ведерке уху по-волжски. Вначале он в небольшое количество воды положил очищенный картофель и мелко нарезанные помидоры. Перед самой готовностью картофеля очистил жереха от чешуи, хорошо обмыл в проточной воде, осторожно вспорол брюхо и извлек внутренности. Икру, не промывая, бросил в ведерко. Что-то еще отделил от внутренностей и также, не промывая, отправил вслед за икрой. Затем разрезал жереха поперек на крупные куски и надсек на них шкуру в нескольких местах острым ножом. Каждый кусок натер слегка солью и окровавленными уложил на картофель. Через пятнадцать минут небурного кипения от ведерка во все стороны поплыл неповторимый аромат волжской ухи.

За ухой Жора поведал мне обо всем, что произошло за то время, что мы с ним не виделись. В разговорах незаметно пролетело часа три, и наступила пора идти на охоту. Сборы были короткими, так как экипировка состояла из выгоревшей некогда зеленой панамы военного образца, не более яркой рубашки, тренировочных спортивных брюк и видавших виды кед.

Собрав свой старенький БМ-16 и взяв из рюкзака полный патронташ с прицепленными к нему удавками, я свистом подозвал к себе заигравшегося гнилушкой Грая, и мы пошли вверх по ручью к озеру, раскинувшемуся среди колхозных укосов с запада на восток - с зорьки на зорьку. Сплошь заросшее непроходимым камышом и чаканом, оно представляло бы малый интерес для утиной охоты, особенно без собаки, если бы не ручей, проложивший посредине местами глубокое незарастающее даже водорослями русло, о существовании которого мало кто знал. А кто знал - помалкивал. Ручей этот начинался на другой стороне острова в густых талах безымянной речки. Хитро петляя по всему острову, он по пути нанизывал на себя, как голубые бусинки, все займищенские озера, давая им жизнь в изнуряюще жаркое лето. В конце-концов, найдя самое тихое место, ручей, незаметно сбегал по дремучему ерику в широкую протоку, отгородившись от ее стрежня песчаной косой.

Идти по тропинке вдоль прохладного ручья было легко и приятно. В его журчании слышался прощальный звон уходящего лета, вобравший в себя и громкий торжествующий крик селезня-победителя, и тихое завораживающее покрякивание утки, и мелодичное попискивание заблудившихся в огромном мире-озере утят. Косые лучи солнца кое-где пробивались через густую крону деревьев, но, запутавшись в развешанных повсюду сетях паутины, только слегка подсвечивали темную в фиолетовых разводьях воду, делая ее таинственно неподвижной.

Бежавший немного впереди Грай, не подозревая о начале совершенно новой для него жизни, с громким треском ломал попадающие под лапы сухие сучья, распугивая затихших по обе стороны ручья крикливых лягушек. С шумом плюхаясь в воду, они тут же скрывались под ее зеркальной поверхностью, чтобы через несколько мгновений вынырнуть пучеглазой корягой где-нибудь возле полузатонувшего дерева или мохнатой кочки.

Вот так, с простительным только на первый раз шумом и треском, сопровождаемые сотнями любопытных глаз жителей сумеречного царства вошли мы по узкой тропинке, вытоптанной енотами и лисицами, в безмятежно тихое озеро. Подозвав к себе свистом Грая, я снял с него ошейник, который обычно снимал только дома после возвращения с улицы. Он недоумевающе посмотрел на меня и плотно прижался к моей левой ноге, прося продолжить понравившуюся прогулку. Тогда я подал команды: "Вперед!" и "Ищи!". Грай послушно ткнулся головой в камышовую стену и остановился, не понимая целесообразности поиска в таких дебрях. Пришлось подозвать его к себе и продолжить дорогу по краю русла ручья к середине озера. А в это время со всех сторон до нас стали доноситься звуки далеких выстрелов. Зорька началась!

Минут через тридцать и мы добрались до цепочки нешироких, но очень глубоких плесов. Встав на краю одного из них в высокую осоку, я стал ждать наиболее удобную для показа Граю утку. Он же стоял рядом по грудь в воде и обреченно смотрел перед собой, нервно подергивая ушами, облепленными серой копошащейся комариной массой. Утки поодиночке и целыми выводками то и дело подлетали к озеру и, не сделав и полкруга, садились в камыши, но либо далеко впереди нас, либо намного левее или правее. Наконец появилась та, которую я ждал. Летела она невысоко вдоль плесов прямо на нас. Я тихонечко шепнул: "Грай!" и, приподняв ружье, подал команду "Туда!". Грай задрал вверх морду и стал смотреть на концы стволов как на продолжение моей руки. Через мгновение утка подлетела к убойной точке, и я выстрелил. Она, как бы ударившись о невидимую преграду, кувыркнулась в воздухе и по наклонной траектории стала падать перед нами, дергая крыльями. Грай, широко раскрыв глаза, сопровождал утку взглядом. И как только она, тяжело шлепнувшись в воду, закружила на плесе, то поднимая, то опуская одно крыло, я крикнул: "Дай!". Грай двумя прыжками преодолел осоку, отделяющую нас от чистой воды, и энергично поплыл, оставляя за собой светлую пузырящуюся полоску. Подплыв к утке, он схватил ее поперек туловища, развернулся и так же энергично поплыл назад. Доплыв до мелкой воды, Грай осторожно двинулся ко мне через осоку, боясь уронить свой первый трофей. Взяв утку, я похвалил его и дал кусочек колбасы. Но это было лишним, так как в охотничьем азарте он не услышал похвалы и не почувствовал вкуса подачки, машинально проглотив ее.

Вторую показательную утку пришлось ждать еще дольше, минут пятнадцать, и после выстрела упала она не на чистую воду, а в заросли камыша. Однако и ее Грай нашел и подал очень быстро. Поэтому следующую утку я уже стрелял, не думая, куда она упадет. И действительно, принес он ее быстро, хотя она упала очень далеко и была подранком. Так же быстро принес Грай и следующих двух уток, сбитых дуплетом и упавших на большом расстоянии друг от друга.

Желто-оранжевый диск солнца еще не коснулся верхушек далеких деревьев, а мы уже добыли дневную норму и с целой связкой крякашей и серых вернулись в лагерь. Сменив одежду на сухую, я занялся обработкой уток, а Грай улегся под стожком и заснул сном утомленной рабочей собаки, за одну зорю шагнувшей из щенячьего детства в пору возмужания.

Не успел шулюм из трех крякашей забурлить в котелке, как появился Жора с огромным, не меньше пуда, полосатым арбузом. Расправив брезент, вокруг арбуза разложили посуду и разную снедь. Рядом под деревом поставили дымящийся котелок с шулюмом, пыхтящий чайник с ароматным чаем, заваренным по-казахски, ведерко с остывшей и превратившейся в заливное ухой и большое ведро со свежеесваренными пунцово-красными раками, пойманными Жорой прямо руками в ближайшем затоне.

Пока мы готовились к ужину, Грай спал, но стоило нам только присесть у "стола", как он поднялся и направился к нам. Команда "место!" остановила его и вернула на сено. После этого я положил в его миску целого крякаша, плеснул в нее немного жижки и торжественно отнес ему. Но, к нашему удивлению, Грай только понюхал содержимое миски, а есть не стал. Точно так же, как днем не стал есть уху. Пришлось дать ему обыкновенной домашней еды, которой у нас было много.

Съев по крякашу и десятка два раков, мы принялись за арбуз. Он оказался спелым, сочным и сладким. Выплевывая черные блестящие арбузные семечки, Жора-Голос вдруг сказал:

- А вот у "них" семечки выплевывать не надо: "их" ученые вывели хитрый гибрид. Как только арбуз вскроешь, так они, эти семечки, сами в разные стороны разбегаются. Ты что, не веришь? Доярка наша, передовичка Маруська Яровая, ты ее не знаешь, по путевке к "ним" ездила и там сама это видела. Есть, правда, она этот арбуз не стала, но видеть видела, Ты что, что? Вот залился! Смотри, не подавись, а то Иван Колодяжный, ты его знаешь, на свадьбе у своей единственной дочери на радостях хохотал, да мотолыжкой из студня и подавился. Еле откачали. Спасибо ветера... ветеринару, а то бы и не видать Ивану своего внучка. Неделю бы не дожил до его рождения.

Поздно вечером, рассказав мне с десяток подобных историй, Жора ушел караулить свой стан, а я влез в палатку и заснул. Но спать долго не пришлось. Посреди ночи с недалеко проходящей дороги послышались голоса и зовущие гудки автомобиля. Грай, отбежав метров на пять в направлении шума, злобно ворчал и только после команды "Чужой" глухо залаял, притоптывая передними лапами. Гудки прекратились, а голоса стали приближаться. Я понял, что ищут меня. Послав Грая на место, я отозвался, и вскоре возле палатки появились мои друзья-охотники, еле добравшиеся к середине ночи по крокам в этот малопосещаемый уголок займища.

Взбодрив едва тлеющий костер сухим валежником, приехавшие подогрели уху, вскипятили чай и сели ужинать. Я же, немного поговорив с ними и рассказав про дорогу к озеру, влез в палатку и уснул, предварительно попросив не будить меня на зорьку, так как имел собственные планы на утро.

Когда я проснулся и выглянул из палатки, утренние лучи солнца уже золотили верхушки осокорей. Грай сидел напротив входа в палатку и держал в пасти мой кед. Редкие выстрелы еще доносились с озера. Наскоро перекусив и покормив собаку, я стал собираться на охоту. Грай возбужденно бегал вокруг меня.

Пока мы шли к озеру, охотники уже вылезли из него и, собравшись возле стога сена, рассматривали свои, прямо скажем, не очень завидные трофеи. По их словам выходило, что чуть ли не половина сбитых уток осталась в озере подранками.

"Ну, от нас они не уйдут", - обнадежил их я и, направив впереди себя Грая, вошел в прибрежные камыши. Действительно, прочесав челноком многочисленные островки камыша и осоки, разбросанные по чистой глади неглубокого, но широкого озера, мой помощник собрал полтора десятка подранков. Восхищению охотников не было границ. Не было границ и моей радости: только с классной собакой можно набрать такое количество подранков, не сделав при этом ни одного выстрела.

Так или примерно так и продолжали мы охотиться на уток до начала ноября. В ноябре Нижнее Поволжье становится местом скопления различных птиц, в том числе и вальдшнепа. Местные охотники, занятые охотой на пролетных гусей и уток, на эту лесную дичь внимания не обращают. Да и обратить на нее внимание без хорошо поставленной легавой непросто. Ведь вальдшнеп так крепко затаивается, что поднять его можно, только почти что наступив на него. Из-под ноги вылетает он неожиданно, с пугающим шумом. Летит в лесу невысоко, вполдерева и не по прямой, а вихляя и прячась за все встречающиеся на пути кусты.

Вальдшнепиные места находились почти что рядом с городом. Надо было спуститься с крутого яра, миновать городской пляж с поэтическим названием Певучьи Пески, перейти вброд мелкую речушку Мурня и войти в осинник, вдоль и поперек изрезанный неглубокими по осени влажными ложбинами. Вот в этих-то ложбинах и скапливались в ноябре вальдшнепиные высыпки. Поэтому в первую субботу ноября мы уже рано утром были за Мурней в осиннике. Грай, шедший впереди меня челноком, вдруг резко остановился, не закончив начатый поворот. Его влажный дрожащий нос, уставленные в одну точку глаза, подергивающиеся уши и виляющий с большой частотой хвост предупреждали: "Осторожно! Кто-то там, там, под кустом!". Тихо иду к нему, похваливая: "Молодец! Молодец!". Подойдя вплотную, беру на изготовку ружье и подаю команду "Вперед!". Грай, вытянувшись струной, делает два плавных шага к кусту и тут же из-под него с громким шумом и треском вылетает охристая в темную крапинку птица с серповидными крыльями и длинным носом. Крикнув: "Лежать!", едва успеваю наложить на нее стволы ружья и нажать на спусковой крючок, как она не то залетает, не то падает за осину. Перевожу взгляд на Грая. Он лежит там, где застала команда. Хвалю его и тут же приказываю: "Дай!". Он мгновенно вскакивает и бросается к осине, за которой скрылся вальдшнеп. Торопливо иду за ним и вижу, как Грай, высоко задрав морду, по синусоиде прочесывает заросли ковыля, нескошенной полосой обрамляющие по верху ложбину. После очередного захода он выныривает из них с вальдшнепом. Свищу. Сориентировавшись по свисту, Грай бежит ко мне и подает вальдшнепа прямо в руки.

Снова посылаю Грая в поиск и через минуту вижу его замершим на стойке. Так же тихо подхожу к нему и с удивлением замечаю, что он медленно поворачивает морду из стороны в сторону. Энергично подаю команду "Вперед!" и тут же "Лежать!", так как и слева, и справа по его ходу из-под одиночно торчащих пучков полыни почти что одновременно вылетает по вальдшнепу. Вначале стреляю по одному и, видя его кувырок в полете, накрываю с поводкой стволами другого и жму на второй спуск. Грохот выстрела догоняет взмывающего свечой вверх вальдшнепа, на мгновение он зависает в бесконечной синеве осеннего неба, а потом отвесно падает в полынь. Смотрю на Грая. Он, в свою очередь, смотрит на меня, всем своим видом показывая, что готов к выполнению команды. Выдержав достаточно длинную паузу, подаю команду "дай!". Грай вскакивает и стремглав мчится к месту падения второго вальдшнепа. Тут же находит и подает мне. Получив еще команду "дай!", недоуменно смотрит на меня, а потом, как будто вспомнив, челноком уходит в направлении первого выстрела и вскоре приносит еще одну птицу. Королевский дуплет! Но что он по сравнению с незабываемой работой дратхаара!

В. Родионов

"Охота и охотничье хозяйство № 12 - 1991 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100