Калининградский охотничий клуб


Синяя борода


На становом корейском хребте Хван Серен еще сверкали на солнце непроходимые снежные сугробы, а в долинах все зеленело и цвело: лесная черешня, абрикос, дикая груша, поля голубицы; легкий весенний ветер окутывал головокружительными запахами весны.

Синяя бородаМы с братом Арсением забрались в эти заоблачные края впервые, сами еще "зеленые" охотники: мне двадцать, а ему едва семнадцать лет. Недавно старый друг отца, приморский кореец Алексей Петрович Шин, с компаньонами добыл здесь темные, словно бархатом покрытые, ранние панты изюбра - большую ценность. И хотя, отправляя с нарочным к нам в Новину эти панты, он приглашал в горы Намсана меня одного, брат загорелся и отпросился у отца тоже. Сейчас Шин и главный знаменитый следопыт этого района Хван-посу отдыхают у него дома, а мы, младший брат Хвана - Икени и "бородатый Ким", забрались в восточный угол Намсанского плоскогорья и остановились в большой фанзе зажиточного крестьянина. Его хуторок расположился на краю плато, возле глубокого каньона, на дне которого шумел еле проходимый мутный поток от таящего в горах снега. Намсанское высокогорное плато - особый мир, связанный с побережьем Японского моря труднопроходимыми, даже не тележными, а вьючными тропами. Многие здешние старики признавались, что ни разу в жизни не видели этого моря...

С нами три корейские лайки. Мы каждое утро уходим к снегам станового хребта, ищем и гоняем изюбров, но пантачи больше не попадаются. Первого молодого бычка "шишкача" добыл самый юный участник, Арсений. Он очень горд. Потому что не избалованные роскошным мясом хуторяне три дня варят осердие и жарят на ароматном кунжутном масле с чесноком и красным перцем сочные бифштексы. Неособенно потому, что у хозяина красавица-дочь, в которую мы все влюблены. Хотя она делает вид, что нас вовсе не замечает. То гордо несет на голове корчагу с ключевой водой, то кормит кур во дворе, то сидит за прялкой.

Весенний день долог, мы спускаемся с гор засветло и наперебой подглядываем за красавицей во все глаза. По очереди приникаем к щели или выбитому сучку в деревянной двери, разделяющей нашу гостевую и соседнюю рабочую комнату, где наша принцесса усердно ткет льняные бежевые холсты на своей деревянной машине.

Икени - скромный парень, к тому же его мучает зубная боль, утоляя которую он часто глотает коричневые шарики опия. Но Ким горит не меньше, чем мы с братом. На охоте, в лесу у костра, он фантазирует - как можно привлечь к себе внимание хозяйской дочки. Чтобы ее заинтересовать, нужно прикинуться дурачком, припадочным: упасть перед ней во дворе, хохотать диким голосом, сделать страшную рожу! Он падает, катается по земле, мы все смеемся, подтруниваем друг над другом, но успеха не добивается никто. Недотрога по-прежнему неприступна. Арсений фантазирует: "Представляешь, она наконец в меня влюбляется, мы начинаем тайно встречаться. Я спускаюсь вечером с гор, а она ждет меня на тропе... Винтовка летит в сторону..."

Однажды я столкнулся с ней во дворе с глазу на глаз. Она остановилась и смело, с вызовом глянула на меня в упор: "Почему вы все постоянно подглядываете за мной в дверную щель?" Я опешил, но все же нашелся, вымолвил: "Потому, что вы очень красивая!" Я видел, что она польщена (матовость смуглых щек покрыл легкий румянец, дрогнули роскошные брови), но не выразила смущения. Гордо откинула голову и проплыла мимо. Вот и все. Вскоре мы узнали от отца, что дочь уже помолвлена с каким-то счастливцем из долины и осенью состоится свадьба. Видимо, это и делало ее такой надменной и неприступной.

Однако сомневаюсь, чтобы по домостроевским канонам тех лет она хотя бы раз видела своего нареченного.

А нам было пора уходить дальше. Арсений отправился домой, а я, Икени и Ким преодолели подтаявшие сугробы становика и бродяжничали в тайге целый месяц. За этот месяц я не слышал ни одного русского слова, а добрые компаньоны стали для меня настоящими лесными братьями. В глухом распадке построили крепкий балаган, надежно защищавший в непогоду. Охотились и осматривали старые зверовые ямы на изюбрей, петли на кабаргу. За все время не встретили ни одного человека. Только однажды в дальнем походе неожиданно вышли на кромку обширного, вырубленного среди тайги поля, усыпанного красными и белыми цветами, классически замаскированной плантации опийного мака.

Хозяевам такой плантации грозила неминуемая тюрьма. Я не раз видел вереницы таких незадачливых макосеев, конвоируемые японской полицией. Но баснословно высокие заработки толкали людей на риск снова и снова... На краю раскорчеванного поля мы нашли избушку, зимовье с теплым каном, застеленным сплетенной из лыка циновкой, с полками, на которых стояла посуда. В топке кана заметили еще тлеющие угли. По количеству ложек и палочек для еды мои компаньоны определили состав хозяев: пять человек. Но, очевидно, заслышав нас заранее, все сбежали в лес и, вероятно, следили сейчас за нами из какого-то укрытия. И мы не стали их тревожить, обойдя поле, ушли дальше. Чем закончилось это предприятие? Унесли эти невидимки после снятия урожая в тяжелых котомках коричневые кубики наркотика в соседнюю Маньчжурию или отправились на годы носить синие арестантские робы в японскую тюрьму?.. Наш всезнайка, хлебнувший суровой жизни, бородатый Ким предсказывал последний вариант.

Кстати, почему "бородатый"? Казалось бы, мало ли бородатых мужиков. Все дело в том, что такая борода среди корейцев - большая редкость. Посмотрите на классические корейские гравюры: что старые ямбаны - вельможи, что простые крестьяне - у всех жиденькие "дождичком" усы, такие же редкие, клинышком, бородки. А наш Ким (жаль, забыл его имя) отличался совершенно удивительной, скорее индусской, пакистанской или афганской черной курчавой бородой, закрывавшей лицо почти до глаз. Похоже, его мама или бабушка ненароком встречались с чужеземцами... Да и характер у этой Синей бороды был какой-то диковатый, ничего от дальневосточной азиатской степенности и флегматичности. Взять хотя бы предложенный им метод покорения красавицы...

В общем, мы расстались большими друзьями. С Икени я больше не встречался. Со старшим братом Хванпосу охотились вместе не раз. От него я узнал, что бедный Икени пристрастился к опиуму и быстро сгорел. О Киме не слышал несколько лет. И почти забыл о нем.

Рев изюбрей - неописуемое по красоте время в тайге. Если российские охотники многократно воспевали весеннюю "песню" глухаря или токование тетеревов, то осенний рев быков изюбрей - это уже не песня, а настоящий концерт! Когда горы, кажется, гудят от страстного призыва громадных самцов, украшенных пяти-шестиконечными рогами. Гремит один, ему издали отвечает второй, третий; они идут на сближение, на смертный бой за право обладания дамой сердца. И сердце охотника, внимающее этому древнему концерту, тоже, как в песне, летит и поет!..

Федор Павлович Соломахин, уссурийский казак, в прошлом семеновский белый офицер, стал в Маньчжурии профессиональным охотником. Ловил живьем тигрят, бил за сезон по нескольку пар пантов, но невыносимыми стали столкновения с хунхузами, от руки которых полегло немало русских охотников-эмигрантов. В начале 30-х он перебрался к нам в Корею.

Сейчас он сообщил, что ждет нас с отцом в далекой деревушке Нонсадон, откуда предлагает сходить на рев. Друг отца, харбинец Михаил Александрович Гинце с женой и маленькими сыновьями проводил на своей даче в Корее конец лета и осень, просил отца взять его с собой. Собрались. Я вез компанию на стареньком фаэтоне шевроле в самое сердце корейских гор, и мы не могли оторвать глаз от неописуемой красоты сентябрьских гор. Их можно сравнить с распущенным хвостом павлина, спектром радуги: это золото, медь, фиолетовый, алый, оранжевый цвета, которыми великий фантазер-художник раскрасил осенние сопки... В большом старинном селе Енса автомобильная трасса кончилась. Там переночевали, взяли двухколесную арбу с быком и еще целый день шагали к пограничной деревушке, преодолев в огромной долбленой пироге правый приток реки Туманган. Бык ее переплыл.

На следующий день, уже вместе с Федором Павловичем, тронулись в путь с вьючной лошадкой - дальше уже нет и тележных дорог. Тропа вела на запад, извиваясь среди стройного лиственничного леса и обширных полян, усыпанных сизыми ягодами голубицы. Тропа, насчитывающая века. Такой она была, без сомнения, и в конце прошлого столетия, когда по ней шли русские экспедиции Аннерта, Гарина-Михайловского и будущего академика Королева, мимо потухшего вулкана Пяктусан, в Маньчжурию. Пяктусан - водораздел между реками Туманган и Ялу. Первая течет в Японское, вторая - в Желтое море.

Наша группа миновала сторожащие выход на огромное Пяктусанское плоскогорье две плоских, как подушки, горы, когда впереди над лесом показалось облачко дыма. Костер! Кто там может быть: охотники, хунхузы? Тут могли оказаться и те и другие. Решили подойти незаметно, выяснить, с кем предстоит иметь дело. Командовал, конечно, отец.

Юрий Михайлович решил, что неопытному гостю рисковать не следует, Гинце должен остаться с поводырем-корейцем и конем на тропе, а мы трое подкрасться к костру. Прячась за деревьями, мы осторожно продвигались в сторону сизого облачка. Ближе, ближе. Впереди на небольшом холме замаячили признаки табора, какие-то вещи, котомки и... прислоненные к толстому стволу лиственницы ружья! Два коротких полуавтомата "Ремингтон" и две гладкостволки системы "Мурата".

- Берем! - отец, как кошка, в три прыжка подскочил к ружьям и буквально сгреб их в охапку. - Смотрите кругом в оба, могут напасть!

Мы с Соломах иным уже рядом, я вижу в ключе за холмом группу людей в защитной одежде с засученными рукавами. Они разделывают тушу зверя. Отец командует: "Руки вверх!" Трое в растерянности поднимают руки, а один, как был с ножом в руке, бросается к нам. Он взлетает на холм резво, как кабан, и мчит, опустив голову, выставив вперед мощный кованый нож, целясь мне в живот. У меня винтовка в руках, на взводе, но что делать? Застрелить этого дерзкого человека, может быть, и бандита, а может и нет? Однако еще секунда-другая и он пропорет меня этим длинным серо-голубым лезвием! Момент из тех, что запоминается на всю жизнь.

В это последнее мгновение он поднял голову и глянул мне в глаза. Я увидел необыкновенную черную бороду, а он вдруг выпустил из рук нож: "Валери-сан!" Я опустил на мох свой лиэнфилд. Мы обнялись и долго тискали друг друга, хлопая по спине и по плечам. Разумеется, сразу наступил общий мир.

Мы разбили палатку рядом с их биваком, они угостили нас изюбрятиной, и вечер прошел у общего костра за "трубкой мира". Оказалось, эта группа корейских охотников тоже прибыла на рев; утром они добыли, молодого изюбра, притащили к табору, разделали.

Сидя на валежине у костра, мы с Кимом вспоминали Намсан, наш поход в тайгу, тайное поле макосеев и, конечно, необыкновенную корейскую красавицу, чужую невесту. Утром все вместе прошли по тропе дальше на запад и разошлись: они куда-то к подножию Пяктусана, мы - к берегу пограничной реки Туманган. Нашли широкий плес с неглубоким бродом, переправились на маньчжурский берег, забрались в округлые, поросшие вековым смешанным лесом уютные сопки левобережья. Расставаясь, договорились собраться через неделю на месте первой встречи.

В эту осень изюбры ревели неохотно, бывает такое. Лишь однажды, когда я сидел на зависшем стволе старого клена, прислушиваясь к берестяной трубе Соломахина, неслышно приблизившийся бык внезапно взревел так, что я едва не свалился с дерева. Но разглядеть в зарослях не сумел, а он, учуяв человека, хрипло зарявкал: "боу-боу-боу!" и с треском умчался в чащу.

Утром я осторожно пробирался сквозь дубовое редколесье, когда впереди с лежки вскочил крупный секач. Пробежал и остановился в пол-оборота, прислушиваясь. Пуля попала ему под правую лопатку, уложив на месте. Кабан оказался очень жирным. Пока я с ним возился, услышал выстрелы в соседнем распадке. Оказалось, Соломахин взял небольшого черного медведя. Отец - пару козлов.

Назад на корейский берег выбирались ниже по течению, где брода не нашли. Пришлось строить "живой" мост. Нашли торчащий из воды посередине течения плоский камень, обрушили пару длинных лиственниц с обоих берегов, натянули параллельно веревку. Лошадку загнали в воду, заставили переплыть, а сами, балансируя над быстрым течением, кое-как перетаскали на корейский берег весь груз. Но тут вдруг выяснилось, что Гинце не может преодолеть это препятствие. Раненный в юные годы на улице Харбина хунхузской пулей, он потерял чувство равновесия. Что делать? Ему, конечно, было очень не по себе, неловко, конфузно. Сопровождая, я слышал сквозь шум воды, как он, стараясь скрыть смущение и растерянность, тихонько напевал себе под нос какой-то веселый мотивчик... Но, разумеется, никто не позволил себе какой-то насмешки, такое могло случиться с каждым.

В условленном месте мы повстречали друзей-охотников. Все радовались, только шустрый маленький владелец одного из ремингтонов улыбался опухшим разбитым ртом. Говорить членораздельно не мог. Ким рассказал, что тот на заре ранил молодого секача и пошел выслеживать по крови один, разумеется, тщательно глядя под ноги. А кабан, как обычно, устроил засаду, внезапно вскочил с лежки, сбил с ног и ударом клыков вышиб все передние зубы. И скрылся.

Сделали ему перевязку, все вместе дошли до Нонсадона, где и расстались. То была моя последняя встреча с Синей бородой.

В. Янковский

"Охота и охотничье хозяйство № 11-12 - 1993 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100