Калининградский охотничий клуб


Здесь можно все


Когда-то погоду в наших местах угадывали по небу: по солнцу, по облакам, по звездам и по луне. Еще совсем недавно в здешних лесах жили такие старики-ветродуи, которые могли точно предсказать погоду не только на три-четыре дня, но и на месяц вперед. Что-то складывая, что-то деля про себя, перебирая листки прошлогоднего календаря, эти мудрые люди могли выстроить прогноз погоды и на год вперед. Но сейчас таких стариков в нашей деревне уже не осталось, и о грядущей погоде мы узнаем теперь по сводкам погоды, слушаем московское и местное радио и только тут догадываемся, что ждет нас на следующий день.

Здесь можно всеВот и я теперь каждый вечер ловлю своим приемничком голоса Москвы и внимательно выслушиваю в сводках погоды, что говорит нам Москва оттуда о нашем здешнем завтрашнем дне. А утешительного снова ничего нет... Северо-западу и северу Европейской части Москва обещает дожди и холод... Как хочется после затянувшегося промозглого предзимья увидеть, наконец, хотя бы кусочек, клочок чистого зимнего неба! Но завтра снова дождь, и завтра вечером снова с моего плаща, повешенного у печи, будут глухо падать на доски пола принесенные из леса капли дождя...

В лес я хожу каждый день. Там, в лесу, под дождем не так грустно и безвыходно от этой ненастной погоды, как дома, в стенах, под крышей. Дома в такую погоду ты будто в осаде, в окружении, и отсюда, из тепла и покоя, ненастная погода за окном кажется еще более гнетущей... Правда, дождь, постоянно висящий за окном, создает иллюзию тишины, гасит собой все посторонние звуки и вечером перед сном даже успокаивает тебя.

В лес я хожу без ружья, да и само ружье не привожу сюда вот уже третий год. Нет, я не изменил своему охотничьему делу вообще. С какой благодарностью вспоминаю я горный Алтай прошлого года, когда с ружьем и собачкой поднимался в горы, в ельники и кедрачи, искать белку... Там были горы. Там был горный лес, еще целый, еще не обиженный, не разграбленный никем. У этого леса были свои достойные хозяева, понимавшие хорошо, что жизнь в том же лесу живет, множится лишь до той поры, пока она там есть, пока человек думает об этой жизни.

Собачонку, с которой мы поднимались в горы за белкой, звали Агас, что означало - горностай. Я же эту небольшую аккуратненькую лаечку ласково звал Агаской. И у нас с ней все ладно получалось: она хорошо искала, верно облаивала, - но стоило добытой белке коснуться земли, как Агаска молнией кидалась к зверьку, подхватывала его и исчезала в чаще. И тут ни уговоры, ни окрики, ни команды не помогали - собачка пожирала добычу, и делала она это исправно всякий раз, будь голодна или накормлена перед охотой. Вот и приходилось мне после колдовского таинства поиска, высматривая зверька, тут же после выстрела с неменьшей скоростью, чем моя собачонка, бросаться к добытой белке. В конце концов я научился этому, и наша охота мирно продолжалась не один день.

Наверное, мне повезло тогда и на погоду... На горный лес опустился первый легкий снег, удивительно точно печатавший на себе все свои следы. Над снегом, над горами сверкало солнце. Не было ни ветерка, и в горах стояла завораживающая человека своей сказкой горная тишина...

В такую тишину для охоты за белкой не нужна была и собака. Достаточно было отыскать полянку, присесть на пенек или на упавшее дерево и слушать... И ты очень скоро слышал, разбирал голос пушистого зверька в кроне елки. Ты слышал каждое движение белки, слышал, как падали вниз, кружась, чешуйки шишки, слышал каждое движение беличьего коготка по коре дерева. А уж дальше высмотреть рассказавшего о себе зверька не представляло труда.

С этой охоты я возвращался домой всегда очищенным, легким. Мне было тогда просто и счастливо, будто я попал в сказку, в хорошую, добрую, которая началась теперь для меня и не кончится уже никогда.

Такую сказку и дарила мне моя охота. Но это было там, на Алтае. А здесь, в моем лесу, который открыл я для себя, считайте, почти четверть века тому назад?.. Здесь отыскал я когда-то свои лесные тропы. Эти тропы я тоже прошел с ружьем. Была здесь и охота, и тоже нешумная, сказочная лесная охота - охота среди северных таежных дебрей, где рядом с тобой вершили свои собственные охоты хозяин тайги - медведь, проворная росомаха, чуткая рысь, быстрая куница и неожиданные в своей атаке волки.

Все это было здесь еще двадцать лет тому назад. Но сейчас лес пуст. Что сделалось, что случилось с ним? Какая беда пришла-опустилась на эту нашу землю?..

Нет, по нашим местам есть еще кое-где глухарь. Хоть и редко, но еще кинется другой раз в сторону с тропы ошалевший рябчик. По весне на озерах еще покрякивает редкая, правда, теперь утка-кряква, стрелой пронесется чирок, а по первому снегу, по пороше, узнаешь ты, что живет еще в лесу и куница, вдоль речки бродит норка. Но следов этих теперь мало, очень мало, и белая книга природы, открытая первой порошей, так и остается порой с чистыми листами. Их некому более записать, заполнить - некому сейчас рассказать о жизни своего леса...

Ну, скажите, какие тут охоты? Какое тут ружье, когда лес, даже в самую свою утреннюю тишину, встречает тебя только гробовым молчанием?.. Кто виноват? Какая беда пришла к нам?

Я невольно сравниваю сейчас наш лес с горно-алтайской тайгой, где еще есть, бьется ключом полнокровная, разная лесная жизнь, и нахожу только один ответ: в горах Алтая есть охотники, у каждого охотничьего угодья свой постоянный хозяин, и этот хозяин печется о своем лесе.

А ведь все было так и у нас, все было, честное слово. И лес был поделен между местными охотниками для зимней пушной охоты. Ягодные и грибные места вокруг деревушки принадлежали всем и отданы были безоговорочно детишкам да старушкам. А вот за сбором на зиму, за сбором серьезным, большим, каждая семья отправлялась обычно в свой лесной угол. И придти туда кому-то еще, опередить, обобрать истинных хозяев, наверное, означало - совершить преступление.

А с каким уважением, с какой тишиной, с каким старанием и вниманием принимались людьми лесные дары в то время! Нет, конечно, не все были идеальными работниками и в своем хозяйстве, был тут кто и поглупей, понаглей, повороватей. Но деревня смотрела, сторожила таких людей, и разойтись им при старой жизни никак не получалось. Вот так и берегли все сообща свой лес, свою жизнь.

Но рухнула жизнь в деревне: старики вымирали, а молодежь не появлялась - не оставалась она тут жить, уходила из деревни в города, уходила гонимая обстоятельствами жизни. Не плодилась больше наша деревня, не приносила свой урожай. Вот и некому стало заботиться и об урожае лесном. Но тут уж, как положено: свято место пусто не бывает. И кинулись тут на наши лесные тропы, на наши лесные дары самые разные добытчики, кинулись без порядка, без правил, без договора между собой. Да и какие договоры могут быть у разбойников! Пал порядок, пали прежние договоренности-обязательства, хранившие нашу лесную жизнь, и тут же кое-кто и из вчерашних жителей деревни, еще остававшихся здесь и, поди, помнивших недавний порядок, тоже рванулся за разбойными походчиками. И закружилась карусель всеобщего уничтожения...

К вечеру небо очистилось, и в вечерней тишине наступившего наконец покоя над лесом появилась одинокая мерцающая звезда... Я видел эту звезду из своего окна, и мне казалось, что она о чем-то спрашивает меня, спрашивает молча и ждет от меня какого-то ответа... Я принимался за какое-нибудь дело, отходил от окна, но вскоре снова оказывался перед звездой, как перед допросом своей собственной совести...

Какая вина жила во мне? В чем я должен был покаяться сейчас перед началом зимнего сна природы? Как отчитаться за прожитые весну, лето, осень здесь, на берегу озера, посреди северных таежных дебрей?

Звезда заглядывает ко мне в окно, дрожит, мерцает. Дрожит и мерцает все сильней и сильней, а потом потихоньку тускнеет, гаснет за холодным туманом-дымом, что поднимается от вечерней воды.

Туман поднимается над водой густо, широко, как дым на сыром пожаре. И вот нет уже больше звезды, нет леса по берегам озера, нет островов, и только сырой и едкий дым окружает мой дом. Но потом что-то происходит, и, как огонь, накопившийся под дымом, из дыма-тумана ярко, холодно вырывается вдруг полная луна.

Луна появляется оттуда, где еще недавно была моя звезда. Вокруг ледяной луны клочьями метется ночной туман-холод, а луна, как корабль, словно рассекает, разводит собой этот туман и плывет, плывет к моему окну...

Нет, луна уже не спрашивает меня, как недавняя звезда, не ждет от меня ответа - она вынимает из меня душу, лишает последнего тепла и заливает все вокруг своим неживым, леденящим светом... Это уже не раскаяние - это уже кара. Кара за то, что не спас, не удержал здесь ту живую жизнь, которая встретила меня когда-то в этих местах.

Туман не поднимается выше луны, он движется, плывет под немым полыханием лунного ледяного света... И тут навстречу лунному свету, как прожектор во время войны, разыскивающий в ночных небесах чужой самолет, возле моего дома беспокойно шарит по туману еще один луч... Этот луч идет от воды, он обшаривает через туман берега, а потом упирается в воду, замирает и вот таким, остановившимся на воде пятном чуть заметно плывет и плывет по ночному озеру... Это браконьеры выбрались с острогой лучить рыбу.

В такие холодные тихие ночи рыба почему-то идет вдруг в берега и идет другой раз так сильно, что от того же леща, говорят, бывает белым-бело в берегу. Вот эту-то рыбу, явившуюся перед морозом на отмели, и ищет разбойный луч. Находит, а затем острога раз за разом вспарывает чешую-латы только что живых лещей и щук... Бывает, что при таком удачном ночном походе лучник заваливает к утру рыбой лодку почти до краев. Вот так, стоя в лодке чуть ли не по колено в рыбе, слизи и крови, с грозным оружием в руках, разбойник-лучник все дальше и дальше шарит своим лучом по воде.

Еще до рассвета, еще в темноте, разбой прекращается, лодка, взятая у кого-либо из местных жителей напрокат, на ночь, только для этой ловли, остается на берегу, остается неприбранной, кровяной. На такую лодку потом страшно смотреть, как будто лодка виновата вместе с людьми в том, что в эту ночь принесла она нашему озеру столько смерти.

Здесь можно всеА луч автомобильной фары все шарит и шарит по воде, шарит все ближе и ближе к моему дому. Здесь, у мостков, где я беру воду, в такие холодные осенние вечера нередко появляются лещи. Луч шарит по воде уже у самых моих мостков, но, видимо, ничего не находит и зло, будто в отместку, резко хлещет своим электрическим светом по моим окнам... " Вслед за лучом, ударившим мне в окно, я слышу непристойную ругань. Скорей всего эта ругань озеру, но вместе с озером и мне. Я знаю, что кому-то мешаю здесь, мешаю уже просто тем, что живу на самом берегу озера и вижу все, что делается на воде. Мешаю, видимо, кому-то и тем, что не граблю вместе с ними эту воду и даже по весне, когда в общем-то можно ловить той же сетью и щук, и тех же лещей, не ловлю, не соучаствую, не принадлежу к тому отряду потребителей, для которых наше озеро всего лишь бездонная бочка, из которой почему-то положено только брать, и брать всякий раз как можно больше.

Говорят, что плавать с лучом по озеру, только с лучом, без остроги, в такие вот тихие, предзимние лунные ночи, - это все равно, что побывать в сказке. Очень может быть, что там, на воде, увидел бы я сейчас что-то необыкновенное, способное заворожить сразу и остаться со мной затем надолго. Но мысль даже о формальном сообществе с этими лучниками, вокруг которых только пьянь и грязь, отводит меня от такого пусть и сказочного общения с ночным озером.

Электрический луч, только что изрыгавший непристойности, уплывает. Уплывает, скрывается за островом, и теперь он не беспокоит меня. И над озером снова только туман и луна. Но эта луна после ворвавшегося в нее луча сейчас вроде бы уже и не такая жестокая, будто стала она потише, будто затаилась, спряталась, встретив разбойное дело.

С другого берега появляется еще один луч, но послабей, поменьше. Он тоже шарит по воде, тоже замирает, останавливается, и я знаю, что это вплывет с лучом мой сосед по деревне, Валечка, Валентин, московский дачник-художник... Нет, он сейчас не только любуется подводным миром, загипнотизированным электрическим лучом - он тоже с острогой и тоже в добыче. Правда, ему не хватает знаний озера и нахрапистости местного разбоя для того, чтобы сравняться с ним в добыче, но все равно лещ и щука, попавшиеся ему на пути, не уходят от него с миром.

Что общего у этого московского художника с местными бандитами? Ведь уже завтра днем, вот здесь, у мостков, Валечка-Валентин, спустившийся к озеру за водой, заговорит о модной теперь экологии, о космосе, который следит за всеми нашими деяниями и который обязательно накажет нас, людей за Неуважение природы, если мы, наконец, не опомнимся. Он будет ругать фабрики и заводы, будет ругать химию, которую рассыпают и по нашим полям, будет ругать трактора, которые размешивают наши дороги, будет сожалеть, что нет у нас теперь здесь лошадки, которая была экологически чиста, не потребляла бензина и не топтала так землю, как многосильная техника. Он будет ругать разные генеральские охоты, богатые, обставленные егерями, а новой ночью снова сядет в лодку, возьмет острогу и снова засветит свой воровской луч... И ведь не от голода, а ради утехи, ради страсти, которая раскормлена в нем и которая требует себе в пищу удовлетворение.

- Здесь можно все! - как-то объяснил себя Морозову Валечка-Валентин... Оставив на лето город, что по зиме сжимал тисками порядка вольную душу вольного художника, и вырвавшись сюда, на ничейный простор, человек, не привыкший ни к каким ограничениям тела-физиологии, тешил здесь свою похоть.

- Здесь можно все! - будто это все не в сегодняшний двадцатый век, разрушающий до конца землю, а где-то там, еще в первобытные времена.

- Здесь можно все! - здесь можно ругать фабрики и заводы, ругать и местное браконьерство, которое почему-то не устраивает лично тебя, но в то же время можно и не отказывать себе в удовольствии урвать кусок для своей исключительной личности.

И вот этот Валечка-Валентин со своей двойной моралью: одна для него, другая для других - все время здесь, на моем пути... Он может где-то в газете разразиться тирадой в защиту родной природы и в то же время по весне, когда щука, побитая, измордованная здесь сетями, мережами, острогами, ружьями, будто еще веря в благоразумие человека, открыто, видно идет на нерест, может давить эту самую щуку наперегонки с местными разбойниками, давить и мережами, и острогой, и ружьем.

А те вороватые охоты, которые ведет этот дачник-москвич, ведет и весной, когда охота здесь не открывается совсем, и по осени, в те дни, когда для зверья определяется период покоя.

- Здесь можно все!

Порой мне кажется, что весь наш лес вдоль и поперек исхожен этим "здесь можно все", исхожен так, как не выхаживает никогда лес даже самый голодный волк.

Еще в те самые первые годы жизни здесь, на берегу озера, я удивлялся, с какой звериной жадностью обирались этим столичным художником наши грибные места, обирались без каких-либо обязанностей и ограничений... Ладно бы уж ходил куда-нибудь подальше в своих ненасытных грибных сборах, оставляя лес вокруг деревни, как прежде, как было всегда заведено здесь, детишкам да старушкам. Ан, нет, пораньше детишек и старушек туда, на детские и старушечьи места-тропинки, чтобы выбрать, вырезать весь белый гриб и не оставить больше никому.

- Здесь можно все!

Наши старушки говорили, что Валечка-Валентин верующий человек, помнящий бога... Мне жалко тогда ту веру и того бога, которыми прикрывается вот такой разбойник.

Еще в самый первый год жизни здесь пришлось мне заглянуть к раскидистым березам на краю лесной поляны. На такие березы обычно всегда по осени и по зиме присаживаются тетерева. И здесь, под березами, я и встретил прежде всего шалаш для охоты-ожидания этой лесной птицы... Куча накиданных друг на друга в беспорядке нарубленных можжевеловых стволиков... Нет, так не мог поступить местный житель! Не мог, и я верил в то, что не мог, потому что можжевельник - дерево медленнорастущее, трудно набирающее силу. А потому можжевельник обычно и берегут, берегут хотя бы для того, чтобы он вырос до размера кола, ибо можжевеловый кол в заборе - это вековой забор... А здесь как разбойником-волком, ворвавшимся в стадо овец, накиданы топором без счета можжевеловые стволики-детишки.

Какая-то грязь была здесь, под березами, облюбованными строгой птицей - тетеревом... Кто мог все это сотворить?.. Я осторожно наводил справки и в конце концов все привело меня в один адрес, к Валечке-Валентину.

- Здесь можно все!

Вот так, от раза к разу встречая на своем пути только грязь и грязь, и расставался я здесь со своим прежним желанием пойти с ружьем по охотничьей тропе... Да и как можно было куда-то пойти по той дороге, по которой хищно шастала такая неостановимая непорядочность?!

Луч Валечки-Валентина скрывается за мысом. И снова вокруг только туман, рваный, беспокойный, и над туманом все та же луна...

Я долго не могу заснуть, смотрю в пустой потолок и почему-то мне видится сейчас весна, нежная, светлая... Я люблю весну, весну на Севере, медленную, неторопливую. Такой весной можно наслаждаться долго-долго, впитывая, принимая в себя ее покой, ее мягкие, пастельные тона...

Как-то по весне, еще где-то в марте, отогревал я свой застывший за зиму дом. Топил я печь первый раз после долгой зимы, вместе с домом оживали и всякие разные букашки, зимовавшие здесь без меня. Наконец дом отогрелся, высох. В доме было светло от белых-белых снегов и голубого-голубого неба. Вместе с теплом дома и голубым небом за окнами вокруг меня жила поразительная тишина - тишина без какого-либо ветра. Все молчало вокруг, будто отмечало какое-то свое великое торжество. Такого счастливого состояния и не переживал давно. Оно казалось мне бесконечным. Я уже представлял себе, как буду сидеть на льду над рыбацкой лункой, слушать по утрам воркование тетеревов и переклички весенних снегирей. Представлял, как над моим домом раздастся первый крик сизой чайки, как явятся, наконец, в деревню скворцы, а потом высоко-высоко пойдут на север бесконечные гусиные стаи. А после озера, льда и рыбной ловли я буду слышать за окном весенний колокольчик овсянки, переговоры скворцов, а там ко мне на березу явится и самый первый наш зяблик...

Счастье, казалось, было совсем рядом и обещало никуда больше не уходить... Но тут в мир и тишину пробудившейся природы ворвалась грязь: в деревню раньше обычного пожаловали мои соседи, дачники, москвичи, и на этот раз не одни, а еще и со столичными гостями-охотниками. Явилась, конечно, вся эта заносчивая компания именно на глухариные тока, хотя охота у нас по весне напрочь закрыта... Кое-кто из этих стрелков-визитеров меня знал, и, обнаружив теперь меня в деревне, эти любители запретных охот, как могли, скрывали свои ружья, свои походы на глухариные болота.

Кое-кто из этих стрелков-жуликов там, в Москве, был великим моралистом, защитником жизни... Что остановит таких людей? Что заставит проснуться их совесть? Вот такая ночная звезда? Или вот эта луна, вынимающая из меня душу?

- Здесь можно все!

Почему люди привыкли так непорядочно делить мир на две части: одна, где приходится соблюдать правила приличия, другая, где можно все? Почему они берегут только свой собственный мир, в котором живут-жируют, и корежат, уродуют, грабят то, что не касается их каждый день?

Эти вопросы постоянно мучают меня. И наверное, и они тоже не дают мне права быть соучастником всего, что происходит здесь. Нет, я не могу быть сообщником Валечки-Валентина и его столичных непотребных друзей! Не могу быть и сообщником тех, кто зверствует сейчас на озере.

Как надеюсь я каждую весну, что хоть на этот раз что-нибудь да изменится, что у кого-то как-то пробьется совесть, пробудится, проснется; Вот почему весна и вспоминается мне опять даже после тех глухариных охот, тайных, разбойных. По весне к человеку приходит счастье - счастье жизни после зимнего сна. Это как бы начало новой дороги, еще не затоптанной, не искалеченной бессовестными людьми. А к осени эти люди так наследят, испортят все, что на эту дорогу и страшно бывает ступить, невозможно подумать о том, что это мать-природа, избитая, израненная, обобранная, разнесенная на части... Какая же там после всего этого может быть тишина?! Какое состояние счастья?!

А. Онегов

"Охота и охотничье хозяйство № 7,8 - 1992 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100