Калининградский охотничий клуб


Встреча в заливе


Над нами ночь. Впереди - свинцовая гладь Таганрогского залива. Вокруг - дремотная тишина. Мы сидим на луговине между протоками у потухшего костра. Справа и слева заросли камыша, а на скудных пролысинах луговин дымчато зеленеют тальниковые кусты, похожие на копны свежего сена. По заливу робко темнеют кусты чакана и куги. Горизонта не видно: вода и небо слились в одноцветную свинцовую муть. Только слабо, точно звезды в теплую ночь, далеко в море мигают огоньки бакенов.

Встреча в заливеСпать не хочется. У костра валяется опорожненный закопченный чайник, ружья, патронташи, рюкзаки.

Напарник мой, - старый, видавший виды рыбак рыболовецкой артели, Корней Прокофьевич, полулежит, опершись на локоть. Он медленно покручивает кончики белых усов, смотрит, как у песчаной отмели густо вспыхивают и гаснут слабые круги, точно там сеется мелкий дождь. Это, жируя, резвится рыбья молодь. Густые белые брови рыбака опущены на глаза, отчего крупное коричневое лицо кажется суровым.

Он коренаст, не по годам крепок и чем-то напоминает старого сильного орла, присевшего отдохнуть от долгих и трудных полетов. Толстые узловатые пальцы покручивают усы и сам он посапывает носом, точно во сне. Но просвистит ли крыльями утка, шикнет вспорхнувший бекас или вскрикнет тоскующим голосом чибис - пальцы Корнея Прокофьевича вдруг остановятся и он, затаив дыхание, вслушивается.

Молчим. Мне хочется разгадать, о чем думает старый рыбак, по каким тропам прожитой жизни плутают сейчас его мысли.

Наконец, кашлянув, Корней Прокофьевич поднимается, достает из-за пазухи темный засаленный кисет, медленно сворачивает цигарку и, подавая мне табак, говорит:

- Вот я часто, парень, думаю, а не пойму: настоящие мы с тобой охотники или только видимость одна?.. Про охотника говорят: это человек особой души. Наблюдательный, дотошный. Он, мол, природу любит, оберегает ее, да и государственное пуще своего добра бережет. И вот взять хотя бы нас с тобой. Охотимся в заливе не первый год, а вот, к примеру, ты: хоть раз поинтересовался, что за рыбаки тут ночами промышляют?.. Нет? Ото ж и оно.

Корней Прокофьевич прикуривает, с минуту молчит, словно дает мне время осмыслить сказанное и, выпустив облачко дыма, тут же растаявшего за его спиной, продолжает:

- А бывает и не добрый народ тут шастает. Нахлебников, парень, оё-ё сколько!.. Особенно в ветреную погоду, когда черноморка воду нагоняет. И уже наклонившись ко мне:

- И знаешь, - понизил он голос, - иные в колхозе только для отвода глаз числятся. А сами так и норовят особняком жить. Сетками обзавелись, только дома их не держат. В камышах прячут. Да поглядел бы: сетки какие! Малька не пропустят! Все под гребло гребут. Чуть колыхнет низовка, так и рвутся в море, как мыши в амбар. Сидим как-то вечерком возле правления (дело было в начале осенней путины), приходит к нам здоровенный лоботряс. Идет, на палку опирается, глаза кислые и все под лоб их пускает. Поглядел я и думаю: "Артист!". Спрашиваем: "Почему на лов не поехал?". "Не могу, - отвечает. - Хвораю. Ноги совсем отобрало". Смерял его председатель взглядом, допытывается: "А какая ж у тебя нога-то болит?". "Все, - отвечает, - начиная с левой, и по самую правую". Говорит, а сам, враженяка, глаза в сторону воротит. Поглядел на него председатель и насупился: "Ну, что ж, - говорит, иди, лечись. Только гляди, браток, чтоб после не обижался. Болезнь, вижу, у тебя хитрая: ешь, ешь и не наедаешься".

Ушел. А вечером, чуть только солнце к горизонту, гляжу, а этот самый "хворый" так налегает на весла по ерику, аж вода за кормой улюлюкает. В море, значит, спешит. "Вот оно, думаю, по какой причине ноги у парня "отобрало"... Это хитро-мудрые, - уже спокойнее говорит Корней Прокофьевич.

В протоке слышится тихое поскрипывание весел. Корней Прокофьевич умолкает и прислушивается.

Мы оба поднимаемся, чтобы разглядеть, кто едет. Лодки не видно. Она идет в тени, под высокой стеной камыша. От весел электродными искрами сыпятся брызги да на черной воде вспыхивает за кормой серебристая полоска.

- С моря, - негромко говорит Прокофьевич. - Нагрузились, хамовы души. К пароходу спешат. Набьют зараз корзины свежаками - и в город, на базар... Эх и не милосердный я на них!..

Минуты через две-три снова всплески весел в протоке и глухой, в полголоса, говорок:

- Не с пустым гребутся, - по скрипу определяет Прокофьевич.

И, помолчав, волнуется:

- Ей-богу, не пойму, неужели они не соображают, кому они пакостят? Это ж одинаково: рубить сук, на котором сидишь... Даже молодняк уничтожают. Сам, небось, видал, какую рыбу продают на базаре. Смотреть больно: судачки - величиной с селедку, сазанчики - с таранку... Когда это было, чтобы такую мелюзгу на рынок допускали? Это ж малек! Будущая рыба!.. Эх! - Прокофьевич хлопнул шапкой о землю, снова полез за кисетом.

Долго молчит, отрывая от газеты косушку, а оторвав, зажимает ее в кулаке и всем корпусом подается ко мне. Голос падает до шепота, словно боится, чтобы нас кто не услышал:

- Не буду кривить душой, сам грешник. - Говорит он. - В первые годы Советской власти шкодил, да еще как! Не зря звали морским разбойником. Ватага была отборная, двенадцативесельная посудина, что чайка, легкая. Гребанут, бывало, хлопцы - от любой погони уходили. Каждую ночь в заповеднике шастали. Но то, парень, не от большого ума делалось. По старой привычке - все думали чужое хапаем. Только в коллективизацию как-то все прояснилось. Даже теперь совестно бывает, ежели вспомнишь старое. Но то было одно время, а зараз другое. Пора понять, чье все это добро и кто мы являемся в своем государстве...

Вот и выходит, сами себя обкрадываем.

Прокофьевич умолкает, крутит цигарку, но не закуривает: курить, видно, не хочется. Зажав в кулаке коробку спичек, он, прищурившись, смотрит на белую цаплю, медленно расхаживающую по песчаной отмели, бубнит:

- О рыбных запасах говорят, бумажки пишут, по телефонам трещат, а вот настоящей борьбы с браконьерами и нету... Да и Мы-то охотники, как говорят, патриоты своего края, ушами хлопаем. Вот я и думаю: а настоящие мы с тобой охотники?..

По заливу дружно плещется рыба. Даже между корнями камыша и куги слышны шумные всплески. Это верный признак, если рыба пошла в берега - вода наливается. Где-то, значит, играет низовка.

Луна опускается к горизонту, щедро сыплет на водную гладь серебряную монету бликов. На поникших султанах камыша поблескивает роса. В воздухе чувствуется предрассветный влажный холодок, а на востоке, на чуть позеленевшем небе, мигает, как свеча на легком ветру, утренняя звезда.

Корней Прокофьевич поправляет на голове шапку, тянет к себе за ложу ружье, поднимается.

- Пора собираться, - говорит он.

Едва заметной тропинкой, петляющей в камышовых зарослях, мы выходим в залив. Корней Прокофьевич маскируется в кусте, недалеко от берега, я ухожу дальше в море.

Розовеет восток. Нежным румянцем покрываются заводи. Где-то за моим кустом шавкает селезень. Ему дружно откликаются мои крикухи. Редкое и осторожное шавканье слышится все ближе и ближе.

Наконец, большая черная точка выплывает из-за куста и сразу же появляется на мушке моего ружья. Чуткую тишину сотрясает выстрел.

"Начало удачное", - радуюсь я. Среди охотников исстари живёт поверие: хорошее начало - залог успеха.

Через несколько минут грохает дуплет Корнея Прокофьевича. Сегодняшняя заря сулит отличную охоту.

Из-за горизонта медленно выползает солнце. В воде оно похоже на огромную каплю крови, нависшую на оконечности песчаного мыса. И, кажется, капля всё тяжелеет, вытягивается и вот-вот сорвется, полетит в розово-голубую бездну отраженного в заливе неба. Но она не срывается, а, словно прорвавшись внизу, разливается золотисто-оранжевой дорожкой, тянется огненными языками к моему кусту.

Над заливом снуют кулики, утки; бумажными обрывками мельтешат перед глазами крачки, мартыны; тяжело пролетают медлительные цапли.

Охотничья заря в разгаре.

Но я начинаю нервничать. Кто-то бродит в стороне за моим кустом, громко бултыхается в воде, мешает охотиться. Выйти и попросить шумного соседа - не хочется: думаю, может, сам угомонится. К моим чучелам подворачивает табунок чирков. Я вскидываю ружье, стреляю. Выхожу подобрать трофеи и в недоумении останавливаюсь. "Шумным соседом" оказывается сам Корней Прокофьевич.

"Что с Ним?- удивляюсь я. - Что он делает?"

Я знаю его усидчивым, никогда не покидающим без крайней нужды засидку, и поэтому с интересом наблюдаю за напарником. Одев ружье за спину, Корней Прокофьевич уцепился за кол, с силой тянет на себя чью-то сетку, дергает ее, пытаясь сорвать со стояков.

От камышового острова, стоя в лодке и изо всех сил пихаясь веслом, спешит к нему, должно быть, хозяин сетки. Хозяин отчаянно ругается, грозно кричит:

- Куда ты, гад?.. Брось! Убью!

Но Прокофьевич будто и не слышит, продолжает рвать сетку. Мне становится ясно: быть бою. И немедленно спешу на подмогу.

Не доезжая до Прокофьевича, рыбак выпрыгивает из каюка, с поднятым веслом бежит к нему. Ругаясь, он так замахивается веслом, будто хочет одним ударом отсечь голову моему напарнику. Но Прокофьевич ловко увертывается и, схватившись за весло, дергает на себя, затем с силой толкает рыбака и тот, взмахнув руками, шлепается в воду. Это приводит его в ярость. Быстро поднявшись, он бросается к каюку, на корме которого лежит заржавленный резак. Браконьеры всегда возят с собой этот нехитрый инструмент, маскируясь им под камышатником: меня, мол, рыба не интересует, я камыша приехал накосить.

- Но, но! Не балуй! - грозно предупреждает Прокофьевич и проворно выхватывает резак из рук парня.

Тогда рыбак хватает старика за воротник телогрейки, пытается его свалить.

- Что за драка? - запыхавшись, подбегаю я. Крепкий, загорелый, с перекошенным от злобы лицом парень смотрит на меня маленькими черными глазами и отпускает моего охотника, вероятно, чувствуя наше превосходство. Он отходит в сторону, берется за сетку, но Прокофьевич вырывает из его рук, тянет к каюку хозяина. Тот вновь, бросается к старику, рвет из рук Прокофьевича сетку на себя. Глянуть со стороны: люди занимаются серьезным делом: пробуют снасть на прочность - не гнилая ли? Но в глазах обоих враждебный огонек.

Усердно посапывая носом, Прокофьевич мертвой хваткой вцепился, не вырвать ее из его рук.

- Ничего у тебя не выйдет, - подхожу я к браконьеру. - Напрасно петушишься. Умел воровать, надо уметь и отвечать.

Тот в злобе смотрит на меня, скрипит зубами и отпускает сетку.

- Грабьте, гадовы души! - кричит он. - Берите, проклятые!

- Ты не лайся, - советует ему Прокофьевич, выбирая сетку в каюк.

Уложив ее на корму, он переваливается через борт, роется в ворохе рыбы.

- Иди-ка сюда, - подзывает меня и сокрушенно качает головой. - Ая-яй, погляди-ка, чего наловил этот рыбак.

Дно каюка завалено рыбой. Изредка зевают округлыми розовыми ртами небольшие сазаны и лещи. А большинство - мелочь: подлещики, шараны, подсулки. Много надо было еще резвиться и жировать этой молоди, чтобы вырасти в полноценную рыбу.

- Где же твои глаза? - возмущается Прокофьевич. - Или ты совесть совсем потерял?

Он с минуту вызывающе смотрит на парня, но тот молчит, не сводя злых прищуренных глаз со старика.

Не дождавшись ответа, Прокофьевич разворачивает каюк, упирается грудью в кордлу, толкает его к берегу. Я присоединяюсь к напарнику. Браконьер смотрит нам вслед, словно не знает, что же теперь делать. Уходить от неизбежного скандала, плюнув и на сетку и на каюк, или идти за нами - будь что будет. Но деваться-то некуда. Поплелся за нами.

Выйдя на грядину, он расслабленно, как изнуренный жарой, садится на камень, с минуту сидит молча, смотрит себе под ноги. Затем поднимает уставшие глаза, смотрит на старика.

- Чего ты надумал, земляк? - голос тихий, примирительный. - Загнать хочешь? Засадить?

Прокофьевич стоит к парню спиной, слегка расставив ноги, будто не земля под ним, а палуба шаткой фелюги, крутит цигарку, молчит.

- Забыл свое?.. Мало потаскал рыбы? - голос парня становится раздраженнее. - Думаешь не знаю, каким ты в молодости хлюстом был.

- Был да сплыл, - бормочет старик. - Я-то у царя свое брал, а потом уж по темноте своей и себя обкрадывал. А тебе-то пора знать, кому шкодишь.

Парень презрительно плюет, сквозь зубы цедит:

- Деляга!.. Допрыгаешься!.. На своего нарвешься.

- Ничего, я не из робких, - спокойно говорит Прокофьевич.

Прикурив, он навешивает на себя охотничье снаряжение, указывает парню глазами на каюк.

- Давай-ка, поехали. Нечего рассиживать...

Мы идем к каюкам, укладываем свои доспехи. Я и Прокофьевич садимся на весла, парень - на корме. Конфискованную лодку взяли на буксир. Загребая веслами, напарник мой смотрит за борт, где мирно, успокаивающе хлюпает вода. Загорелое обветренное лицо - сурово. На подвеске его патронташа сиротливо болтается одинокий чирок.

Я гляжу через голову приунывшего браконьера, на удаляющиеся куты, на снующие над заливом косяки уток, на укромную засидку, оставшуюся далеко в море. "Хорошая заря пропала",- думаю я. Но мне почему-то не очень жаль ее. Кажется, что я сегодня по-новому увидел и понял моего старого приятеля - Корнея Прокофьевича. "Это настоящий охотник", - рассуждаю про себя, загребая веслом.

Г. Гасенко

"Охота и охотничье хозяйство № 7 - 1960 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100