Калининградский охотничий клуб


Худой человек


Второй день хмурилось небо. Рваные облака медленно сползали с каменистых хребтов Урала, цеплялись за макушки деревьев, седыми бородами свисали над берегами Сосьвы.

Воздух был насыщен влагой до предела, остро чувствовался крепкий запах пихты и кисловатой гнили прошлогоднего листа.

В ожидании летной погоды механик Алексей Шурин, как всегда, возился с мотором, а мы со сторожем Никитой, охранявшим самолет, сидели около его избушки. Попыхивая самодельной трубкой, набитой листом махорки, Никита вытесывал из сырого дерева кормовое весло. Это был простой, одинокий, добрый старик-хант. Он вообще никогда не сидел без дела, всегда что-нибудь мастерил: выдалбливал из осины лодки, изготовлял без единого гвоздя легкие прочные нарты, охотно варил нам уху и всегда говорил:

- Уха варить только хант может - русский не может. По-русски Никита говорил неважно, зато человек был превосходный и слов на ветер не бросал. Не шутил он и насчет ухи. Из любой рыбы она получалась у Никиты бесподобная. Изумительно приготовлял он на вольном огне насаженных на черемуховые прутья слегка подсоленных щук. Сверху щуки получались золотистые, мясо их оказывалось сочным, сохраняло приятный тонкий запах дыма.

Тихо на реке. Мимо нас на длинной лодке с сетями проплыл пожилой хант. Положив весло на борта, он поприветствовал Никиту, исчез в тумане, и снова - тишь...

Прошло часа два, пока вновь донесся скрип уключин. К берегу причалил местный житель, сосед нашей хозяйки Софрон. Уроженец верховьев Тавды, Софрон лет тридцать назад появился в этих краях. С тех пор он жил здесь безвыездно. Временами работал проводником в экспедициях, но в основном занимался промыслом. Имел хороших собак, которые держали любого зверя.

браконьер- Откуда это он приплыл? - спросил я у старика про Софрона.

Никита посмотрел в сторону лодки, вынул из кармана небольшой кусок черного камня, поточил им топор и с презрением проговорил:

- Кудой человек. Плут... Утка шибко много промышляет, все пароход сдает. Поди, смотри...

- Олень, лось, все ему надо стрелять. Зачем тайгу грабить? - Старик вопросительно посмотрел на меня, видимо, хотел сказать еще что-то, но, не подобрав нужного русского слова, печально вздохнул и неторопливо принялся за свою работу.

Софрон складывал в мешок дичь. Я подошел к его лодке и стал рассматривать трофеи. Софрон пугливо обернулся, скупо ответил на приветствие и продолжал свое дело. Сколько я ни наблюдал, ни на одной птице не заметно было следов крови.

Одноствольная "Ижевка" с поржавевшим стволом и поломанной ложей, скрепленной медными планками с боков, лежала на брезентовом плаще Софрона, рядом валялся патронташ для пяти патронов, - все они были заряжены круглыми пулями.

- Сколько же ты сделал выстрелов? - спросил я из любопытства.

Софрон взглянул на меня насмешливо.

- Это в городе на одного чирка десять зарядов палят, а мы, паря, не стреляем, а добываем. Не хватало, чтобы по утке заряд портить.

- Где же ты их добывал?

- На своем озере.

- Разве озера у вас распределены персонально? - Дык... Хватит их на всех.

- Добыча солидная. Куда ж девать будешь? Софрон, пожав плечами, как бы сожалея, что терпит убыток, промолвил:

- Плохо! Самим надоели, продавать некому. Собакам да свиньям скормлю, часть посолим.

Он взвалил мешок, согнулся под его тяжестью и пошел к дому.

После пасмурных дней установилась теплая ясная погода. По-северному без устали грело солнце: пройдет в полночь над горизонтом и снова в зенит.

Невесомо поплыли кучевые облака, разрастаясь в объеме, принимая причудливые формы. К полудню их уродливые верхушки окрашивались в розоватый цвет и постепенно исчезали в вечерней мгле.

Но на севере погода изменчива и коварна даже летом. Внезапно засинеют на западе тучи, белым вихрем закрутит вокруг них холодные потоки воздуха, засверкают извилистые молнии, раскатным гулом ударит гром. Пройдет над тайгой грозовая туча, молния сразит лесину в обхват, развалит до корня смолистый ствол; молочным дымком закурится сухой валежник, порохом вспыхнет беловатый ягель, дунет ветерок и начнут лизать красные языки могучие кедры.

Еще не осушило солнце росинки на клейкой хвое, не сошла ночная сырость с мягкой подушки мха, а мы уже более трех часов летаем над лесом. Обнаружив пять очагов лесного пожара, нанеся кроки, направились в сторону базы.

Единственной возможностью предотвращения пожара, который мог подступить к большому массиву госфонда, оставалась высадка рабочих на ближайшее озеро. Лесник созвал людей с топорами и лопатами. Я сделал два рейса и вернулся на базу.

Алексей стал осматривать двигатель, Никита сидел на своем излюбленном месте с Софроном и курил трубку.

Я протянул Софрону планшет с картой и попросил показать "его" озеро. Софрон долго рассматривал карту, шевелил губами, взгляд его выражал полную беспомощность.

- Не нашел? Вот наша река и поселок, - показал я карандашом.

Софрон снова уткнулся в карту.

- Что-то, паря, не могу я разобраться в этой самой штуке, в глазах рябит. Никогда не приходилось в руках держать. Пешком или по речке сразу найду.

- Ну, а так можешь показать, в каком месте? Он повернулся и показал направление.

- Там два озера соединены речкой?

- Так, так... Соединены.

- Избушка на перешейке с большими кедрами, лодка на берегу?

- Так... так... Есть там у меня.

- Я сейчас оттуда прилетел.

- Ишь ты, оттуда?! - удивленно переспросил Софрон.

- Теперь я знаю твое озеро. Называется оно Варчаты.

- Ну, ну, Варчаты, Варчаты. Ханты их так называют.

- Скоро я снова полечу туда за рабочими. Хочешь, возьму тебя туда, а обратно на лодке приедешь?

Софрону, видимо, хотелось полететь, но сразу он не дал согласия, стал чесать затылок, точно решая сложную задачу.

- Как бы тово... Чего не случилось со мной?

- Ничего, погода хорошая, ничего с тобой не случится, тайгу посмотришь сверху, покажешь нам, как ты уток добываешь.

- А говорят, воздушные ямы есть?

- Кто тебе сказал? Обойдем, если встретится.

- Ладно!

Вскоре мы взлетели и взяли курс на Варчаты.

Софрон сидел со мной рядом и все время рассматривал землю. Когда я делал круг с левым креном, он сторонился вправо, крепко держался руками за сиденье, закрывал глаза и втягивал голову в плечи. Наклонясь к нему, я спросил:

- Это твое озеро?

Софрон точно очнулся, пожал плечами, видимо, не совсем разобравшись с высоты в местах, вдоль и поперек им исхоженных, но когда я указал на избушку, он часто закивал головой и расплылся в довольной улыбке.

После посадки я подрулил к избушке. Песчаный берег, местами покрытый травой, зарос хвойным лесом, лишь около избушки место было чистым, только торчали пни спиленных деревьев. К озеру от избушки вела прямая тропа, по ее краям росли кусты малинника, смородины, крапивы. Два косматых кедра, сомкнув кроны, образовали темно-зеленый навес, защищая избушку от дождя и солнца. На шершавых стволах кедров были растянуты снятые шкуры лебедей. На плоской крыше, заросшей сорняком, валялось множество лосиных и оленьих рогов. Над дверью лежал череп хищного зверя с крупными кошачьими зубами.

Я пошел к берегу речушки. В ней засуетилось множество мелких рыбешек. Некоторые выпрыгивали на поверхность воды.

Пока я был у речки, Софрон принес из садка ведро крупных живых окуней.

Сухие смолевые дрова темным пламенем со всех сторон охватили закопченное жирное ведро. Софрон, подбрасывая сушняк в костер, рассказывал о весенней охоте.

- Весной, когда начнутся забереги, много всякой дичи бывает. Вон мой скрадок, тут всегда вода раньше появляется. Годами птицы мало бывает - проходит быстро. Это когда на севере тепло.

- Сколько же ты селезней убил из скрадка?

- Селезней? Лешак их знает, не считаем мы их. Сядет табун, смешаются... разбери!

- А если пара сядет?

- Если пара?.. Тогда сначала самку надо стрелять.

- Это зачем?

Софрон, видимо, не поняв укоризны, прозвучавшей в моем вопросе, стал снисходительно объяснять:

- Самцов стреляют опосля. Ну, скажем, сядет пара, стреляют сначала самку, самец если улетит, то снова сядет около нее.

- А не жаль тебе самок? Ведь они утят выводят. Одна может к осени десяток приплодить.

- Хватит их тут.

- Разве тебе не известно, что самок запрещено стрелять весной?

- Все стреляют. Кто тут видит?

Зеркальную водную гладь угрюмо окружали вековые кедры. Они вплотную подступили к берегу, купая в прозрачной воде свои тени.

Наша лодка скользила вдоль берега. Софрон сидел на корме, я - в середине лодки. Белые чайки низко кружились над нами. Вертя маленькими головками, они без тревоги рассматривали непрошенных гостей. Впереди нас, разбегаясь, взлетали белобрюхие гоголи. Вдали отчетливо различался табун белобоких чернетей. Чем ближе мы подъезжали к ним, тем загадочнее вели себя утки. Они не взлетали. Одни лишь беспомощно хлопали крыльями, другие часто ныряли, тут же всплывали и, вытянув шею, испуганно прижимались к воде. Мы совсем близко подплыли к большой стае. Софрон затормозил лодку. Она развернулась, зацепив боком за торчавший из воды позеленевший кол.

Софрон недовольно промолвил:

- Мало за ночь попало. Вчера было больше.

Даже опытному глазу охотника было трудно разобраться, в чем тут дело.

Представьте себе большую стаю морской чернети. Одни птицы неподвижно держатся на воде, другие ныряют, поднимая грудь, машут крыльями, думаешь: вот-вот улетят. Среди двух десятков искусно сделанных перовых чучел (а делал их Софрон не хуже любого музейного препарата!) было много живых, ранее пойманных чернетей. Привязанные на двухметровый шнур за ноги, они могли нырять, доставая со дна скудную пищу. Весь этот табун чучел и живых птиц был обведен прочной тонкой веревкой метров двести в окружности. Утки свободно могли проплыть под веревкой, приподнятой над водой на колышках. По окружности веревки Софрон вплетал петли-удавки из конского волоса с такой частотой, что, сев в круг, утка могла миновать петлю только в том случае, если ей удавалось поднырнуть. Голодные, уставшие при длительном весеннем перелете утки, завидев "спокойно отдыхавших" подруг, доверчиво садились на озеро, расплывались в стороны и попадали в петли.

Софрон выпутал из петель несколько закоченевших самок, потом поднял белобокого самца, перекрутил ему шею и небрежно бросил в лодку. Тот судорожно распустил нарядные крылья, чуть приподнялся, зацарапал когтями по дну лодки, гордо закинул на спину сизую голову и замер в этой позе.

Я не выдавал кипевшего в душе негодования, но не скрываю, у меня было желание повернуть разок шею самому "конструктору".

- Сколько у вас таких охотников? - спросил я. Софрон бросил в воду непотухшую спичку, выпустил изо рта облако дыма, заносчиво ответил:

- Мончаков* никто делать не умеет, а без них не добудешь... Сетями хорошо добывают,

- Это как же, в воду что ли ставят? Софрон усмехнулся.

браконьер- Что ты, паря. В воде птицу сетками не пымаешь. Видит она. Просеки делаем в лесу и перевесы ставим из сетей. Нешто не видел просеку около избушки на другое озеро? Там и имаем. На прошлой неделе за два дня около двухсот накрыл. Больше серой попадает.

- Разве она не видит сетку, когда летит?

- Ночью, в худую погоду, при ветре или тумане, низко ходят и попадают.

- Что же ты, головы им скручиваешь или живыми вытаскиваешь?

- Нам торопиться надо. Как накроешь сеткой, тут же надкусываешь около головы.

В это время я осторожно высвободил из петли непокалеченную утку. Софрон приказал крутить ей шею, чтобы хрустнуло в позвоночнике. Я сделал вид, что свернул утке голову, бросил птицу в нос лодки и утка тут же, не касаясь дна, выпорхнула и скрылась под водой. Вторая без моего намерения вырвалась из рук, поцарапав ладонь, захлопала по воде крыльями, нырнула и больше не показывалась.

Насмешливо взглянув на меня, Софрон съязвил:

- Тебе, паря, только вшей в рубцах имать, а не уток. Вперед надо голову крутить, потом с силка снимать, а у тебя наоборот выходит.

- Мне жаль самок. Я не браконьер, а охотник. И тебе советую убрать свои удавки.

Софрону, вероятно, мой тон не понравился, он невнятно заворчал про себя, быстро выпутал полуживых селезней, и мы молча поехали к избушке.

На берегу Софрон тоже не проронил ни одного слова, лишь выкурил козью ножку и собрался плыть на второе озеро.

Из бора поднялись две синих ракеты - ребята шли с пожара.

- Софрон! - обратился я к "хозяину озера", - ханты сознательнее тебя! Они стреляют дичь только для пропитания, а ты торгуешь народным добром. Завтра я буду в округе и передам акт на твое браконьерство. Будешь платить за каждую утку... Вчера ты их целый мешок привез.

Софрон, опустив голову, молча сидел на сухой лесине.

- Мне школьники говорили, что ты и лебедей стреляешь, шкуры выделываешь на шапки. За них судить будут.

Услышав про лебедей, Софрон побледнел, на его лбу появилась испарина. Он без конца затягивался махоркой и почти не выпускал дыма.

Из леса донеслись голоса...

На третий день один из рабочих рассказал, что Софрон после нашей встречи поснимал все ловушки, забрал охотничий скарб и уехал домой.

* Мокчак - перовое чучело.

Н. Недобежкин

"Охота и охотничье хозяйство № 11 - 1961 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100