Калининградский охотничий клуб


Ружье Лебеды


"Уважаемый Дмитрий! Поздравляю Вас с праздником Октября! Желаю здоровья и только здоровья. А остальное приложится. Ваше письмо я получил только через месяц. Вам дали не тот номер дома. Да, ружья у меня есть.

1-е. Шомпольное двуствольное, пистонное ружье старинного чешского мастера Антонина Винцентуса Лебеды из Праги. Ружье в ящике, к нему имеются все принадлежности. Стволы патинированы в коричневый цвет.

2-е. Шомпольное одноствольное ружье, знаменитого итальянского мастера Лазаро Лазарино. На шейке ложи монограмма 1857 г.; корона и буквы. Ложа темного итальянского ореха с изумительной резьбой и лесной сценкой: благородный олень стоит во цветах и травах.

Все ружья находятся в исправности.

Ружья знаменитых мастеров, особенно ружья шомпольные, имеют не многие охотники. Охотники такие в большинстве случаев идеалисты, фанатики или романтики.

Определенной цены на старинные ружья нет. Все зависит от случайных обстоятельств, знания своего дела и благородства человека.

Я в прошлом паровозный машинист. Участвовал в действующей армии с 1914 по 1918 г., в гражданской и Отечественной войнах. Во всех трех войнах имел ранения. В последней войне был ранен в правый коленный сустав. С того времени я инвалид второй группы. Дальше своего приусадебного участка ходить не могу.

Жду Вашего приезда.

С охотничьим приветом Максим Максимыч".

Городок, в котором жил Максим Максимыч, находился километрах в двустах от Москвы. От станции один раз в сутки курсировал до городка автобус.

Глядя за окно автобуса, я думал о том, почему я, миролюбивый человек, люблю и собираю старинное оружие. Отчего это произошло? Ведь оружие, несмотря на красоту и отделку, все равно остается прибором для убийства и, следовательно, зла. Отчего же я любуюсь им и оно странным образом не кажется мне страшным и жестоким? Задав себе этот вопрос, я долго не мог найти ответа и принялся мысленно перебирать свою коллекцию...

Вот в уголке между двумя тонкими арабскими ножами висит острием вниз русское копье-рогатина. Таким копьем, откованным в деревенской кузне, мужик-помор бил медведя, моржа на дальнем зверовом промысле. Не было у него другого оружия, кроме копья, топора да простого охотничьего лука. И это оружие являлось для него тем же, чем и привычные соха и плуг, извечная поморская ладья и сети - орудия жизни и свободы. Вооруженный копьем, начал Куликовскую битву монах Троицко-Сергиевского монастыря богатырь Пересвет. В молчании стояли обе рати, наблюдая поединок Пересвета с татарским непобедимым батыром. Разъехались всадники, перевесили копья и помчались друг на друга. Ударили. Упали оба на одну землю, пронзенные копьями.

Герб стольного града Москвы - Георгий Победоносец. Небесный витязь в развевающихся, точно знамя, одеждах пронзает копьем дракона. Пронзает и топчет копытами коня извивающуюся на земле гадину - Победа очевидна!

Чуть ниже копья висит тяжелое, мощное ружье XVII века. Толстый, откованный на восемь граней ствол покоится в березовой, почерневшей от времени ложе. Дерево тщательно обстругано, по прикладу вырезан орнамент. Внутри приклада сделано две коробочки - одна для запасных кремней, другая для протирочных холстинок. Курок кремневого замка похож на гуся с длинной шеей и снабжен большим красивым кольцом, чтобы удобнее было взводить.

Много повидало на своем веку это ружье - смотрело со стены, как горят подожженные воинами Стефана Батория городские посады, заглядывало в лица жестким наемникам Лжедмитрия.

На полу у меня лежит небольшая корабельная пушечка - фальконет. Такие пушки по малости использовали на речных судах. Любили их люди торговые и разбойные. Сама пушечка мала, а грому, дыму и картечи несет множество, и хоть не убойна, но страх наводит. На легкой казачьей лодке "чайке" стояла эта пушечка, двигаясь вместе с восставшим Разиным, или помещалась на носу стройной, убранной шелками купеческой галеры, а может, и мужичьему царю Пугачеву досталась в руки при штурме затерянной в оренбургских степях крепости. Кто знает?..

Висит на стене изящный, чудо оружейного искусства, дворянский пистолет. Ствол вызолочен и изрезан тонкой гравировкой. Под стволом надпись: "Александр Шустров. 1752 год. Царствование Елизаветы, дочери Петра Великого". Кто был Александр Шустров? Огромный, румяный, с лихо закрученным усом лейб-компанеец или изнеженный, в завитом, напудренном парике и туфельках с красными каблуками вельможа?..

А вот большая изогнутая сабля с вензелем Екатерины II. Клинок сабли погнут, порублен, эфес почернел. В каких битвах и сражениях она побывала? В каких бешеных гусарских атаках блестела и свистела в воздухе? Принадлежала ли седоусому, состарившемуся в эскадроне ротмистру или, может быть, живописно вертелась и бряцала по паркету у тонкого бедра юного корнета?..

Над саблей висит тяжелый, словно окованный железом и бронзой, драгунский пистолет 1812 г. Видел ли этот пистолет славный день Бородина? Или багряный вполнеба закат московского пожара? Слышал ли глухие взрывы под древними кремлевскими храмами, которые Наполеон велел взорвать, отступая из несговорчивой столицы?..

Рядом прислонилось к стене скромное и невзрачное на первый взгляд охотничье ружье мастера Петрова из Ижевска. Сделано ружье не для богатого, не для князя или сенатора, а для простого, любящего охоту охотника. На прикладе, на самой "щечке", вырезан затейливый орнамент из полевых цветов, кованые курки, как сжатые кулачки, поднимаются над стволами. С таким ружьем ходил по России молодой Некрасов, и грелось его ружье у теплой крестьянской печи после долгой дождливой осенней охоты.

...Думая о коллекции, я понял наконец, почему собираю и тщательно берегу оружие. Предметы старины не дают мне, дальнему потомку мужиков и ремесленников, ратников и князей, забыть живую историю моей Родины. За каждым предметом коллекции зримо и явно встают в воображении люди, оживают картины сражений, "преданья старины глубокой, дела давно минувших дней".

В городок я приехал вечером. Улица Егора Самсонова оказалась на самой далекой окраине. В темноте и странных тенях от тускло светивших фонарей я стал разыскивать дом Максима Максимовича. Дома на улице все были ветхие, с покосившимися печными трубами, с большими, разросшимися за сто лет, яблонями и вишнями на приусадебных участках. "Весною бы сюда приехать..." - думал я, глядя на черные, без листвы деревья.

Я нашел домик Максима Максимыча и постучался. Ставни были плотно закрыты и завинчены изнутри, свет нигде не горел. Дом казался пустым и заброшенным. "Помер! - подумал я и прислонился к забору. - Ехать в такую даль, с трудом достать деньги на покупку замечательных вещей - и все впустую!.."

Повернувшись, я осмотрел забор и заметил ржавое кольцо с прикрученной к нему проволокой. Схватив и дернув обеими руками кольцо, я услышал дальний звук колокольчика. Минут через пятнадцать за забором кто-то глухо заворочался, меня спросили:

- Кого нужно?

- Максим Максимыча! Это Дмитрий! Из Москвы! Он должен знать! - радостно закричал я.

Дверь приоткрылась, я увидел тощую фигуру в шинели, исподнем и калошах.

- Проходи... - сказали мне. Я юркнул за ворота и спросил:

- Максим Максимыч дома? Он не спит еще?

Странная фигура ничего не ответила. Мы молча вошли в холодные сени с темно горевшей керосиновой лампой, корытами, висевшими на стенах, с лавкой, на которой стояло ведро с плавающим резным ковшиком.

Фигура открыла дверь, согнулась и исчезла за ситцевыми занавесками. Оглянувшись, я шагнул в комнаты.

Маленькая комната была жарко натоплена. У стены виднелась кровать, на ней лежал, укрывшись шинелью, худой и бритоголовый старик. Больше в комнате никого не было. Стоял еще столик у кровати, на нем яблоки и куча махорки в жестянке.

- Вы раздевайтесь, - сказал старик. - Вон там, за занавеской, вешалка...

Я снял пальто и опустился на табуретку у кровати.

Мы пристально посмотрели друг на друга... Судя по письму, так красиво написанному, я ожидал увидеть опрятный домик, чай с самоваром... Максим Максимыч представлялся мне благообразным старичком, похожим на старого учителя. На деле выходило иное. Я пока не мог разобраться и только смотрел.

Старик, глядя на меня, очевидно, соображал, тот ли я, за кого себя выдаю. Точно ли мне можно верить и я ли тот самый Дмитрий, которому он старался писать письмо?

наследство- Максим Максимыч, это вы? - спросил я.

- Не думал, не думал, что вы так скоро, так внезапно приедете... - сказал Максим Максимыч. - Мне многие охотники пишут и интересуются ружьями, но никто не приезжал... Вот вы какой ловкий...

- Я не ловкий, - начал я, - просто я очень люблю старинное оружие. У меня уже целое собрание, ружья, сабли... Я их смазываю, протираю, привожу в порядок, ухаживаю как могу. Они висят у меня на стенах...

Максим Максимыч кивал головой. Длинной худой рукой он быстро схватил со стола яблоко и принялся его жевать.

"Неужели он тут совсем один?" - подумалось мне.

- Разве вы один живете?

- Есть старая сестра! - коротко ответил Максим Максимович. - Она у меня больна и всего боится. Вот и вас испугалась, говорит: "Он нас не зарежет ночью из-за ружей-то?" - Максим Максимыч глянул на меня.

Я обернулся и успел заметить мелькнувшую за шторкой голову старухи, смотревшей с детским испугом. Мне поскорее захотелось кончить дело и уехать. "Ночевать можно и на автостанции", - подумал я.

- Так ведь за ружьями приехали? - спросил вдруг Максим Маскимыч. - А я замечательно бьющее ружье пражского мастера Антонина Вицентуса Лебеды не продам! Умру скоро, так сестра продаст, а я, пока жив и существую, не отдам. Не отдам! - заволновался Максим Максимыч и, тяжело дыша, сел на кровать.

Из-под шинели высунулись ноги с растопыренными пальцами.

Больная коленка была замотана тряпкой, ноги задрожали и сунулись в разрезанные валенки. Старик поднялся, вытянув руки, и ушел за занавеску. Он долго звенел ключами, отмыкая кладовку, передвигал рухлядь. Сестра ему помогала. Наконец Максим Максимыч вышел с ящиками. С нетерпением я бросился навстречу и раскрыл их.

В ящиках лежали, мягко утопая в тисненном золотом зеленом бархате, два изумительных ружья. В отдельных углублениях утонули шомпола, пороховницы, коробочки из резной кости для пистонов...

На полированной, красного дерева крышке одного из ружейных ящиков наклеена фотография. Такое кощунство меня покоробило, но, взглянув попристальней, я узнал молодого Максима Максимыча.

На лесной полянке стоял огромный красивый парень: в русской рубахе, улыбающийся, он держал ружье Лебеды. С тонкого наборного пояска свешивалась на сапоги связка вальдшнепов. На фотографии надпись: "Весна 1920 года".

- Какие раньше случались охоты! - воскликнул Максим Максимыч. - Много мы натешились с милой моей лебедушкой...

Я невольно оглянулся: старик прижал к груди и ласкал ружье.

Я осматривал другое. Очень легкое, с изящной ложей, словно светящегося изнутри итальянского ореха, покрытого тем особым, старинного рецепта, лаком, который не сходит и не стирается столетиями, с длинным стволом, змейкой закрученной охранной латинской надписью мастера, ружье прильнуло к моим рукам и, казалось, отогревалось и оживало от долгого сна в ящике.

Я осторожно положил ружье на место. Старик неохотно передал мне Лебеду.

С двумя массивными, покрытыми уже кое-где стершимся букетным Дамаском стволами, с темно-вишневой ореховой ложей, с большими, причудливо изогнутыми курками, черного дерева шомполом и резной охраной, ружье было очень красиво.

Я близко поднес его к лицу и с наслаждением осмотрел каждый миллиметр поверхности. Внимание мое привлекли осторожно вкрапленные в дерево серебряные пластиночки размером много меньше копейки, на них очень тоненькой цифирью было выбито: 1921, 1928, 1929, 1934, 1938, 1940, 1946, 1948, 1953.

- Это все года, отмеченные особенно удачной охотой! - сказал Максим Максимыч. - В наших лесах много дичи водилось, даже олени жили, и все красы дивной; каждый в лесу точно на ковре стоял, так и ждешь - вот-вот копытцем ударит оземь и каменья лучистые посыпятся... Сами мы их не били, а вот от воров не уберегли, от предателей этих... Дело давнее, неохота вспоминать, но расскажу я вам, Дмитрий, случай, а вы сами рассудите. Поймал я как-то браконьера. Мужик знакомый, одних лет со мной, отвоевал только что, - словом, по всем - свой товарищ. Убил он оленя, за рога к саням подтащил, рубит и в мешки укладывает. А я как раз на него вышел. "Ты что же, - говорю, - сволочь, делаешь?" Он ничего не отвечает и упрямо молчит. Я ему опять: "Стыд-то в тебе есть? Ты что такую редкость бьешь?" А он как заорет: "Вам, гадам, мяса для меня жалко?! Я с картошки опух, а вам мясо жалко, да?! Убью-ю-ю!!" - и за ружье хватается. В общем, пожалел, отпустил его, а он, предатель, мясо продал и пропил. Вот как в жизни бывает, Дмитрий...

Максим Максимыч тяжело вздохнул и захлопал глазами.

- Да-а-а... - протянул я. - Раньше, может, и с голоду, а теперь с чего бьют? Да и егерей иной раз прихватывают - я в журнале читал...

Мы помолчали, и я вновь стал вглядываться в темное зеркало дерева.

На ложе было много мельчайших трещинок, отметинок, едва заметных глазу ложбинок; металл потемнел от времени, узоры кое-где забились пороховым нагаром и остатками ружейного масла. Можно было представить, сколько рассветов и закатов встретил с ним Максим Максимыч на тяге, сколько уток, тетеревов, глухарей, зайцев и другой дичи упало под метким огненным ударом этих стволов, сколько было пройдено дремучими лесами и по болотам...

За спиной раздался стон. Я быстро оглянулся и увидел, как старик осел и притулился к спинке кровати. Сгорбившись, с потухшим лицом, он медленно гладил больное колено.

- Может, лекарство вам принести? - спросил я.

- Какое уж тут лекарство!.. - сказал Максим Максимыч. - Стар я стал больно - восемьдесят девятый год пошел; ничего уж, верно, не поможет, кроме курносой с косой...

Я замолчал и опустился на табуретку.

Старик сделал знак посмотреть под кровать. Я нагнулся и посмотрел. Под кроватью стоял окованный белым железом сундук. Вытащив его на середину комнаты, я открыл заскрипевшую крышку и увидел, что сундук туго набит мешочками и коробочками. Под внимательным взглядом Максима Максимыча я стал развязывать мешочки, раскрывать коробочки.

- Весь мой охотничий припас! - сказал Максим Максимыч.

Чего только не было в сундуке! Мельчайший, жемчужный, еще царской выделки порох, позеленевшие пистоны, дробь всех номеров и самого высшего сорта, пыжи из лучшего войлока, кожаные, английской работы пороховницы и бронзовые дробовницы, ошейники, поводки, арапники, два тяжелых мечевидных ножа для медвежьей и кабаньей охот, медный рог, стальные пулелейки и серебряные манки для птиц, позолоченная рюмка и толстого стекла штоф с надписью: "Здорово, стаканчики! Каково поживали?" И ответом: "Пей, пей! Увидишь чертей!". Великолепный, тончайшей желтой кожи ягдташ, расшитый разного цвета ремешками и шнурками, лежал на дне, рядом пропитанные жиром кожаные болотные сапоги "закаленники", меховые, с указательными пальцами варежки и...

Завороженный, я перебирал и тряс в руках охотничьи сокровища. Легонько вошла сестра Максима Максимыча и принесла две кружки с чаем, блюдце с вареньем и хлеб.

- Не взыщите за простое угощение, - сказал Максим Максимыч. - Раньше я бы вам глухаря зажарил, а теперь, сами видите, ни охотиться, ни работать не могу, а пенсия небольшая. По магазинам мы с сестрой ходить не в силах - соседи приносят. А у них ведь лишний раз не попросишь...

- Может, вам в Дом престарелых перейти? - спросил я.

- Предлагали, но с ружьями не пускают, а без них я не пойду. В последнее время только решил продать, да и то не Лебеду - с ней еще буду жить... А потом, в своем доме и смерть красна! - с вызовом закончил Максим Максимыч.

Я промолчал и глотнул чаю.

- Спать пора, - вздохнул: Максим Максимыч и моргнул. Глаза у него совсем слипались.

Я протянул деньги. Максим Максимыч взял их и, стараясь не глядеть на ружье, пододвинул мне ящик с Лазаро Лазарино.

- Никогда его не любил! - сказал он нарочито брезгливо. - Уж слишком красиво для охоты настоящей, ломко и прихотливо...

С радостью я схватил ящик. Старик отвел меня за печку и уложил на ворох старых овчинных тулупов. Свет был погашен, я закрыл глаза и уснул. Ночью два раза просыпался от старческих стонов и нестерпимой жары от печи.

Утром я очнулся от пристального взгляда. Вздрогнув, поднял голову и увидел старуху. Она молча протянула мне красное яблочко.

- Спасибо, что приехали... - сказала старуха. - Нам пишут, а приехать никто не хочет. Жалко им себя - в такую даль ехать... А у нас похороны очень дороги. И тому дай и другому - всё деньги, а откуда их взять нам? Дон-Кихот мой всю жизнь работал, воевал с врагами, с ружьем ходил да по госпиталям разным пролежал, а денег так и не скопил на старость. Бывалоча, приду к нему в госпиталь, пирожков принесу и квас домашний кисленький и ну упрашивать его: "Максим... Максимушко, братец, женился бы на ком - вон вдов-то сколько!.. Детки пойдут, не одни мы с тобой останемся". А он только повернется лицом к стенке и молчит, не отвечает - сердится на меня. "Уходи, - говорит, - Настасья, не твоего ума дело..." Так и не женился. А все оттого, что, как ушел на первую войну, его краля-то и позабыла и за другого вышла. Очень он ее любил, да... Однолюб он у меня, вот и мучаемся. Это я его ружье уговорила продать... - горячо зашептала она, боязливо оглядываясь.

- Верно! - вдруг раздался голос. - Я бы ни за что не продал! Помру - все равно так не оставят лежать. Приберут - и в землю. А пока жив, мне ничего не надо!

- Слышали? - сказала старушка и, покачивая головой, побрела в комнаты. Я съел яблоко, встал и пошел за занавески.

Через полчаса я попрощался и вышел. Старик с сестрой стояли на пороге и два раза махнули мне рукой.

Утро только начиналось, холодное и дождливое. Чернели по бокам улицы мокрые деревья, круто заваренная октябрьская грязь липла к сапогам. Я шел с укрытым мешковиной ящиком и смотрел на глухие заборы, мелкую реку с затопленными лодками, на упавшую в воду чугунную кладбищенскую ограду на том берегу. В кабинах грузовиков досыпали шоферы, хлопали, открываясь, решетки калиток, белело бетонное здание больницы с обитыми ступенями. Рядом кто-то широко, на весь городок, рассмеялся, кто-то, маленький, расплакался на всю улицу, большинство, шмыгая сапогами, разбегалось на работу.

За окном автобуса, равномерно и бесконечно удаляясь за горизонт, чернели поля. Промелькнул завязший в недобранном овсяном поле комбайн, показалась пустая деревенька, и дождь заволок стекло.

Часа через четыре мы въезжали в пригород Москвы.

Как ни странно, но меня совсем не радовала покупка. Перед глазами стояли домик Максима Максимыча, его комната, лица двух стариков...

Прошло два месяца.

Тщательно смазанное и вычищенное ружье висит у меня на стене. Я смотрю на него и любуюсь красотой ствола, благородством изогнутой ложи, изумительной резьбой на прикладе.

Сегодня я получил посылку из городка. В большом обшитом парусиной ящике лежало ружье Лебеды и клочок бумаги с крупными, нетвердо написанными буквами:

"Уважаемый Дмитрий!

Максим Максимыч умер. Я его похоронила. Может, ему сейчас легко? Ружье по последнему желанию покойного предпосылаю вам. Берегите его - уж очень он к нему привык и дорожил им! Прощайте, дай вам бог счастья и здоровья!"

Д. Дурасов

"Охотничьи просторы № 35 - 1978 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100