Калининградский охотничий клуб


Медвежий урок


Совсем недавно вполнеба горевший закат, рассыпав искры звезд, багрово затухал на горизонте. Слепя глаза, ярко светился костерик. Над ним в котелке закипала вода для чая. На разостланной пленке, как на скатерти-самобранке, по мере опустошения рюкзаков вырисовывался натюрморт: помидоры, лук, консервы, огурцы, колбаса, яйца и прочая снедь перемешивались в самом невероятном соседстве. Вокруг полулежали пятеро охотников.

После обжигающего горячего, крепкого до горечи во рту чая, как всегда, начались воспоминания, где быль настолько искусно была переплетена с небылью, что иначе, как охотничьими историями, их и не назовешь. Общее приподнятое настроение перед первой охотничьей зорькой несколько портил Степан Фролов, который нет-нет да и нарушал благодать теплой августовской ночи нехорошим словцом. Одернули. Поначалу вроде помогло - потом он снова за свое. Огонь костра высветлил улыбающееся лицо Василия Петровича.

- Вы чего? - спрашиваем.

- Один случай вспомнил, - своим по-северному окающим говорком отвечает Курнев. - Довольно поучительный. Особенно для тебя, Степа. Хотите расскажу?

- Давай, Петрович.

- Хорошо. Только чур не перебивать. Сразу предупреждаю: история не из коротких.

- Ничего, время до утра есть - все равно не уснуть.

- Давненько это случилось - даже год запамятовал. Примерно где-то лет тридцать назад. Год не помню, а что в воскресный день - точно. По выходным лечащий врач Вера Константиновна - имя и отчество даже не забыл - обход не делала и в перевязочную не приглашала. А лежал я, братцы, в районной больнице - из руки выходили мелкие осколки от мины, оставшиеся после ранения под Кенигсбергом. Восемь коек в палате, семь заняты. Кто с чем лежал, однако больше фронтовики раны долечивали. Нас тогда ветеранами не называли, просто - фронтовиками. Да и какие ветераны, если мне в ту пору тридцати не стукнуло.

В хирургическом - гипс, бинты, запах йода. Боль - явление временное, быстро забывающееся. Сделают, скажем, операцию или чистку, сломанные кости как надо уложат или швы снимут - ну, покряхтит человек денек-другой, а там, смотришь, полегчало, отпустило. К счастью, оно всегда так: плохое, трудное скоро из памяти уходит, хорошим заслоняется.

И мы порядок соблюдали. Если кому небо с овчинку, лежим и помалкиваем, книжки читаем, спим, а лишь охи поутихнут - разговоров полна палата. В больницах, правда, чаще о хворях беседы идут, но вспоминали ребята и фронтовые эпизоды, и друзей-товарищей, которых разбросала демобилизация по разным родным местам, и никто никого пока не разыскивал - не до того было.

Так за разговорами о том, о сем, коротали мы памятный воскресный вечер. За окном почти стемнело. Входит дежурная сестра и просит не шуметь, сейчас, мол, к вам тяжелобольной прибудет.

Притихли, ждем. Минут через десять открываются обе половинки двери и ввозят на каталке его, а кого - не видно: до подбородка простынею накрыт, голова забинтована, одни узенькие щелочки для глаз и рта темными прорезями обозначены. Стонет не громко, а как обычно в забытьи. Откинули простынь. Видим, грудь почти до живота и руки - в бинтах. Да, думаем, досталось крепко. Аккуратно положили на постель. Санитарка около него осталась дежурить: в те годы - не то что сейчас - няни часто сидели рядом с больными.

Спрашиваем ее потихоньку:

- Что с ним?

- Врачи говорили, будто на охоте с медведем не поладил, - ответила она.

Интересно бы дальше порасспрашивать, но пришлось этим ограничиться. Самого не спросишь - без памяти распластался, а нянечка к сказанному всего и добавила, что имя его Володя, молодой, лет около двадцати, привезли бедолагу за двадцать с лишним километров из лесной деревни.

К утру, слышим, стонать громче стал, пить попросил хриплым голосом - в себя, значит, пришел. Дней десять никого к нему не пускали, лишь передачи принимали, которые, грешным делом, больше нам доставались.

Не входил Владимир в аппетит, а чтобы продукты не пропадали, отдавал их на общий стол. Недели две парня с ложечки няни кормили, и мы помогали, но разговаривать начал вскоре. Обо всем говорил, а о себе, о происшествии, как ни допытывались, ни гу-гу. Потом уже узнали, что к чему, узнали после того, как Володю приехал навестить старший брат Иван.

Был он высок, широкоплеч. Русые, немного вьющиеся волосы обрамляли по-русски круглое лицо с широко открытыми, доверчивыми глазами. Сильные, мускулистые, с работящими, мозолистыми ладонями руки дополняли портрет ладно скроенного и крепко сшитого деревенского парня. Недели через три, когда распеленали от бинтов младшего брата, то, не беря в расчет приобретенные шрамы, оказался он почти точной копией Ивана, только, пожалуй, чуть костью потоньше. Старший, по-деловому скупой как в движениях, так и в словах, производил впечатление не по годам обстоятельного человека. Володина энергия удивляла: мысли, слова перескакивали с одного на другое, часто не поспевая друг за другом. Эта безудержность, возможно, и сыграла с ним злую шутку, едва не закончившуюся печально.

Иван поведал нам о случившемся. Правда, прежде чем рассказать, взял слово, что, пока Володя сам не откроется, ничего ему не говорить и не насмехаться над ним.

...Пошел по Мостищам - деревне, где они жили, - слух, что кто-то безобразничает на овсяном поле: целые дороги вытаптывает. Услышали об этом ребята и решили сходить туда посмотреть. Встали затемно. Километра два прошагали по знакомой лесной тропинке. Пришли. Подождали серенького рассвета. Видят и впрямь: от леса в глубь поля среди серебрящегося от росы овса широкие полосы полегли. Те, что посвежее, - зеленью отдают, постарее - уже чернотой подернуты. Пошли по кромке поля, под ноги посматривают. Тут тебе и разгадка обозначилась: в одном месте пропечатались следы большущих лап, у которых перед каждым пальцем от когтя отметина осталась. Смекнули - медведь приходил лакомиться поспевающими овсяными зернышками.

Смотрят друг на друга, а в глазах вопрос: "Добудем косолапого? Попробуем?"

- Как же мы это сделаем, Вань, а? - спрашивает Володька.

- Откуда знаю? - вроде как вопросом на вопрос отвечает Иван. - Но попытаться можно. Не помню где и от кого слышал, что перед такой охотой строят на опушке между деревьями на высоте трех-четырех метров от земли помост, - ага, вспомнил, лабаз называется, - садятся на него и караулят.

- Помост - это, конечно, резон, от медвежьих когтей и зубов подальше, - начал рассуждать младший брат и тут же спросил: - А ружье у деда Фимки попросим?

-Больше не у кого. Может, даст, старый. Все едино оно у него просто так для фасона на стенке, почитай, года три висит.

- Где этот самый лабаз мастерить-то будем? - опять задал вопрос младший.

- Заладил как дятел: где да как - нашел ответчика. Думаю, однако, где следы нестарые.

Решили посчитать, сколько выходов из леса мишка сделал. Чтобы не ошибиться и знать назавтра, где свежий наброд появится, разошлись в разные стороны и начали вести счет примятым полосам, завязывая у начала каждой в тугие узлы овсяные соломины. Как ни спешили, а время подгоняло. К концу подсчета солнце сквозь сплетения ветвей к вершинам деревьев подбиралось. Домой бегом припустились - работа в колхозе не ждет. Успели-таки к раздаче нарядов.

Вечером, наспех поужинав, засобирались к Ефиму Игнатьевичу, или, как его односельчане звали, деду Фимке, жившему на другом конце деревни.

Рассказали об увиденном и стали совет и ружье просить. Свою старую, видавшую виды одноствольную "ижевку" старый охотник сразу со стены снял и Ивану с рук в руки передал. Нашлись к ней и три латунных патрона с пулями. Относительно совета - хуже: Ефим Игнатьевич ни разу на медведей не охотился, больше по перу промышлял, и, как это происходит, толком не знал. Долгонько они втроем судили-рядили, с какого бока лучше вопрос решить, медвежатиной полакомиться, но так ни до чего и не договорились. Ясно одно: поджидать косолапого нужно или поздно вечером после работы, или до нее, пораньше утром. Еще условились сходить завтра на овсы вместе.

Утро не заставило ждать. Вышли за околицу ни свет ни заря: дед Фимка не тот уже ходок был. Взяли обрезки досок, молоток, гвозди и топор. Ружье захватили.

Едва пошли в обход поля для проверки, Володька сразу и наткнулся на свежую поляну примятого и объеденного овса. Приходил, стало быть, хозяин. Неподалеку облюбовали три рядом стоящих дерева и между ними начали лабаз ладить. Определяют мужики по солнышку, не успеть им закончить стройку и вернуться в деревню к разнарядке. Дед Фимка говорит:

- Ладно, дуйте обратно, я сам что надо доделаю.

В обед мать спрашивает сыновей:

- Чего удумали? Признавайтесь. Переглянулись незаметно и смирненько отвечают:

- Ничего особенного вроде. А что?

- Как ничего? А зачем ружье деда Фимки в сенях поставили? - заволновалась мать.

Пришлось вкратце поделиться планами. Ну, мать есть мать. Она как услышала про медведя, так руками всплеснула и сразу чуть ли не в голос:

- Медведя добыть! Да вы что, с ума спятили? Воробья за всю жизнь не убили, а тут на тебе - медведя... И думать забудьте, прах вас возьми. Небось, Володька заводит. А ружье... Ну, Фимка, доберусь я до тебя сегодня же...

- Никто, мать, не заводил, - перебил ее Иван, видя, что разговор принимает крутой оборот. - Сообща решили. И дед Фимка ни при чем. Не мешай нам. Дело вовсе не опасное - сидеть высоко будем. Прошу, не встревай.

Привыкшая к рассудительности старшего сына, мать примолкла, добавив под конец:

- Дело-то больно серьезное. Поостерегитесь уж там.

- Поостережемся, поостережемся, не боись, - заулыбался Володька.

Закончив работу и взяв ружье с патронами, забежали на минутку к старику, который сказал, что лабаз как будто неплохим получился.

Торопились, ног под собой не чувствуя, - боялись опоздать. Забрались на помост по прибитым к дереву жердочкам и притихли. Время, когда ждешь, прямо-таки на месте стоит. Но как бы там ни было, а потихоньку смеркаться стало. Сначала сумрак по земле серой пеленой растекся, а потом и овес прикрыл. Сидят охотники затаив дыхание.

Вдруг Володька Ивана в бок локтем толк, а сам взглядом вправо косит. Повернул голову старший брат и видит, как от них метрах в двухстах темное пятно шевелится, по овсу от леса передвигается. Вот он, мишка! А как достать его?

Наблюдая за медведем, не заметили наступления темноты. Спустились вниз и, держа ружье на изготовку, подались к дому. Вздремнули пару часов и опять в засаду. Утром медведь не вышел, - видимо, отдыхал после вечернего пиршества.

Посоветовавшись, надумали еще один лабаз соорудить. Самим некогда. Пришлось вновь за помощью к Ефиму Игнатьевичу обращаться. Пообещал он к вечеру оборудовать ухоронку в лучшем виде. Одному, конечно, трудно досталось - едва часам к четырем управился. Зато помост получился удобнее первого. Учел дед замечание ребят, что во время сидения ноги сильно затекают, и прибил пониже настила жердь. "Теперь как на стульях сидеть будут", - ухмыльнулся он про себя.

И этот вечер не принес результата. Медведь вышел на поле опять же примерно в двухстах метрах от лабаза и снова правее. Невдомек охотникам, что он после сытного и вкусного ужина далеко в лес не подавался и всю кутерьму - визг пилы, стук топора, молотка - прекрасно слышал. А какое же дикое животное пойдет туда, где человек хозяйничал? Вот и обходил зверь стороной подозрительное место.

Неудобно старика просить помост делать. На третий вечер ребята в засаду не сели, а около того места, где в последний раз медведь выходил, сами ночью лабаз построили. Схоронились там в четвертый вечер, а топтыгин как нарочно у первого лабаза обозначился: не слышно было возни около него, туда и пожаловал.

Неделю медведь гонял их с одного края поля на другой. Устали неимоверно: ночью недосыпают, на зорях между полем и деревней мотаются. А на работе не подремлешь - оба механизаторы. В общем, что и говорить, придумали себе парни веселенькую жизнь. Даже терпеливый Иван и тот занервничал, а уж Володька такими отборными словами происходящее комментировал - не дай бог никому услышать!

Первым, конечно, он не выдержал:

- Ваня, давай не будем залезать на этот чертов лабаз!

- А как же? - спрашивает Иван.

- Очень просто. Встанем на опушке и посмотрим, где медведь объявится.

- Ну и что? - перебил брат. - Объявленным мы его не раз видели, а толк какой?

- Да подожди ты. Дай доскажу. Как увидим косолапого, начнем ползком подбираться, может, получится. Годится, а?

- Годится-то годится, но...

- Что но?

- Опасно на земле. Вон он какой здоровенный. Вдруг раним, тогда на чистом поле куда денемся? Где спрячемся?

- Чудак ты, Иван. Разве от медведя на дереве спрячешься? Стрелять надо получше. На всякий случай топоры с собой возьмем. Давай попробуем!

Подумал Иван, вздохнул и... согласился:

- Ладно, уговорил.

Сказано - сделано. Под вечер встали между первым и вторым лабазами, прислонившись к золотистым стволам сосен. Тишина вокруг такая стояла, словно глухота напала: ничегошеньки не слышно. Ждали долго. Ночь уже подступала. Решили - не выйдет сегодня. А он возьми и выйди. Володька сразу к земле припал. Иван жестом придерживает его: не торопись, дескать.

Постепенно во вкус вошел косолапый, по сторонам даже не смотрит. То ли от согревшейся за день земли теплом отдавало, то ли сердце от волнения излишне кровь подогревало, а скорее всего от того и другого пот глаза начал застилать. Проползли метров пятьдесят и замерли, никак отдышаться не могут. Чуть приподнялся над овсом младший брат, видит - далековато. Опять припал к земле. А время не ждет - воздух чернотой наполняется. Полежали минуты три и вперед. Ползут - не дышат. Еще продвинулись. Теперь другой брат голову поднял. Все, ближе нельзя, спугнуть можно. И удобно зверь стоит - боком. Приложил Иван приклад к плечу, прицелился и нажал на спусковой крючок. Безмолвие затухающего вечера всколыхнула красная вспышка громового выстрела. Медведь рявкнул с такой утробной силой, что у охотников ноги подогнулись. Когда рассеялся дым - тогда бездымный порох почти не применяли, - увидели они ревущего зверя, медленно, очень медленно движущегося к лесу.

на медведяВолодя закричал:

- Стреляй! Стреляй скорее еще!

Только сейчас вспомнил Иван про лежавшие в кармане два патрона. Судорожно открыл ружье, вытащил гильзу, отбросил в сторону и вставил новый патрон. Тем временем медведь почти исчез за деревьями. И вновь малинового цвета язык гулкого пламени опалил сгустившийся мрак. Ничего не видя за дымом, догадались: вторая пуля тоже достигла цели - стих рев.

Перезарядили ружьё и бегом к лесу. Запыхавшись, добежали. Где же медведь? Володя сразу в чащу полез.

Остыл вроде торопыга, но предложил:

- Пойдем домой сходим, возьмем фонарь и посмотрим, где наша добыча.

- Куда спешить? Утром увидим.

- Чего до утра ждать. К рассвету мы уже с медвежатиной в деревне будем. Здесь он где-то, рядом.

Честно говоря, Ивану и самому смерть как хотелось посмотреть на трофей. Недолго уговаривал его младший брат.

Примерно через час они вернулись с зажженным керосиновым фонарем "Летучая мышь".

Василий Петрович прервал рассказ, добавив от себя:

- Трудно даже представить, до какой глупости додумались ребята - искать ночью с керосиновым фонарем раненого медведя! Это же безумие настоящее. - И, собравшись с мыслями, продолжил: - К тому времени, правда, посветлело: луна на небе большущим рыжим пятном повисла. Подошли к опушке, где топтыгин скрылся. Старший брат ружье со взведенным курком держит. Володя фонарем светит. На траве и ветвях кровь, много крови. Идут осторожно. Впереди поляна показалась. Смелее пошли.

Все произошло в мгновение ока. С невероятной быстротой и ловкостью зверь кинулся на братьев из-за кустов. В разные стороны полетели фонарь и ружье, которое от удара о землю выстрелило. Может быть, этот-то выстрел и отпугнул раненого медведя, помешал расправиться с обидчиками. Он рявкнул и тяжело заковылял через поляну, часто останавливаясь. Наконец, скрылся.

Володя с Иваном сделали несколько шагов вперед и тоже вышли на край поляны. Тут младшего и прорвало. Каких только слов во весь голос вдогонку зверю он не кричал, как не обзывал!

Трудно сказать почему: может, крик подействовал или утихшая боль горячей волной сердце обожгла, - но, видят, медведь прыжками обратно возвращается. Остолбенели оба, а у Володьки вместо слов в горле что-то булькает. Рядом они стояли, а выбрал топтыгин младшего, подмял под себя и начал когтями драть. Иван секунду помедлил, потом выхватил топор из-за пояса и давай им рассвирепевшего медведя по голове охаживать. А тот, не обращая внимания на удары, над Володькой измывается, словно мстит за нехорошие слова. Зверь, а как будто понимает, что иные слова хуже боли ранят. Добил-таки его старший, вытащил из-под медвежьей туши братана и в деревню потащил, а потом уж в район отправили.

Вот так-то, Степан, дело было. Подумай, может, вывод сделаешь.

Кто-то из темноты спросил Василия Петровича:

- А сам Володька открылся?

- Дней за пять до выписки рассказал. Ничего нового мы, конечно, не услышали, но интересно было смотреть на рассказчика, когда он подходил к моменту своего монолога вслед медведю. Глаза его, до этого возбужденно горевшие, вдруг начали терять блеск, погасли, и он замолк.

Не знаю, произносил ли Володька те слова еще когда-нибудь, но урок на всю жизнь медведь ему преподал.

Н. Валов

"Охотничьи просторы № 38 - 1981 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100