Калининградский охотничий клуб


Дух - покровитель волка
часть 1   часть 2


Сытая стая неторопливо уходила от места ночного пиршества. Три молодых прибылых волка время от времени затевали игривую возню - им утомительно было вышагивать след в след за матерым, волчицей и двумя переярками - налетали друг на друга, прятались за кусты и сугробы, выскакивая из засады. Но чем ближе подходила стая к месту отдыха, тем чаще матерый оглядывался назад, жестким взглядом окидывая расшалившихся волчат. Те притихали на минуту, выстраивались в цепочку, но затем снова начинали задирать друг друга.

Наконец вожаку надоело непослушание, и он зарычал, оскалив зубы. Прибылые оставили игру. Они поняли: шутки кончились и, если он рассердился, не сдобровать ослушникам. Он привык вести стаю на отдых с такой же осторожностью, как на охоту.

Охота была удачной. Вожак вывел стаю к оленьему стаду в конце пурги и, по обыкновению своему, - на ветер. Он хорошо знал повадки этих пугливых животных, которых далеко не всегда спасает от волчьих зубов быстрота бега.

Это была тактика, известная волкам, кормящимся возле оленьих стад. И пришла она к нему из опыта - того времени, как одиноким волком пришел он из других мест в этот олений край и почти целую зиму с новой подругой-волчицей "пас" табунок диких оленей.

охота на волкаИ на этот раз вожак расставил волков обычным приемом - двух "на запах", одного - "сигнальщика" - в стороне. При появлении человека он глухим и низким воем оповестит об этом стаю. Остальных - по сторонам в засаду. Ждать пришлось недолго. Он пропустил четырех оленей и затем, отрезав их с помощью засадных от остального стада, погнал в тайгу, на склон сопки. Там спрессованный ветром снег хорошо держит хищника. А под оленем проваливается: там легко взять добычу. И ночь прошла в кровавом пиршестве.

Лишь к утру, собрав насытившихся волков, вожак повел их на отдых. И чем ближе подходил он к выбранному для этого месту на открытом склоне сопки с хорошим обзором, тем зорче осматривался по сторонам, внимательно прислушивался и заставлял идти всех след в след: во время отдыха никакая опасность не должна грозить волчьей стае. Однако на этот раз она пришла не тем обычным путем, откуда он привык ожидать ее...

В ту ночь в поселке, в двух ночных переходах от оленьего стада, остался не управившийся до пурги с работой вертолет. Утром, едва получив от оленеводов радиодепешу о нападении волков на стадо, в план его работы на день директор совхода вписал: "Охота на волков". Командир, русоволосый улыбчивый богатырь, прочитав запись, погладил короткие белые усики и спросил весело, щуря голубые глаза:

- А белковать на вертолете нельзя, Семен Семеныч?

- Белковать охотник будет, - не понял вначале насмешки директор. - А стаю волков без вертолета не возьмёшь.

Но, подняв взгляд на веселые глаза летчика, вдруг рассердился и, придвинув к себе счеты, пригласил:

- Смотри сюда - перестанешь смеяться. Вот, - щелкнул он костяшками счетов. - Волк съедает в год пятнадцать оленей. Стая - шесть волков - девяносто. Олень - двести рублей. Всего - восемнадцать тысяч. Твой вертолет в световой день у меня вынимает из кассы полторы тыщи. Вот тебе бухгалтерия, - закончив щелкать на счетах, подытожил директор. - А с вертолета можно сразу всю стаю взять. Так что? Полетишь?

- Мое дело - извозчичье, - пожал плечами командир. - Стрелок нужен.

- Это моя забота, - не дал договорить директор. - Есть у нас знаменитый волчатник. Чокченгин. Ни один волк от него не ушел. Я послал уже за ним.

Едва солнце осветило дальние вершины сопок, вертолет с охотником на борту вышел на задание. Через полчаса он сел у палатки пастухов.

Чокченгин, щуплый маленький старичок эвен с угловатым худощавым лицом, кожу которого не отбелила и зима, переговорив о чем-то с оленеводами, снова вернулся в вертолет, который, ожидая его, работал, рассекая лопастями воздух. Он сделал знак командиру лететь и поднялся в кабину пилотов. Машина взмыла из снежной пыли, и старик, усевшись в кресло второго пилота, стал зорко разглядывать снег.

Спустя несколько минут они приземлились у места волчьего пира, и старик быстро и понятливо оглядел его. Но задерживаться не стал, велел лететь над следами ушедшей стаи.

Высмотрев что-то в снегу, опять попросил командира сесть. На этот раз он долго ходил по снегу, что-то измерял пальцами, сдувал снег с отпечатков, отходил в сторону, стараясь прочесть на снегу лишь ему одному понятный рассказ о стае. Невысокий, легкий в движениях, издалека он казался похожим на лесного гнома, и, наблюдая за ним, летчики насмешливо переговаривались, не веря во всю эту охотничью затею.

Старик перестал колдовать и, забрав прислоненный к дереву новенький автоматический карабин, торопливо пошел к вертолету.

- Семь, - коротко сказал он командиру и указал на сопку. - Туда ушли. Вожак хитрый. Большой, однако. С молодого оленя.

Они настигли стаю там, где сказал Чокченгин. Но вожак заметил вертолет минутой раньше. Он кинулся в распадок между сопок. За ним метнулась волчица. Молодые волки растерянно засуетились, полезли под ветки стланика, стряхивая с него снег, выдавая себя.

Один из них, не поняв, откуда грозит грохочущая опасность, прилег за укрытый сугробами пень, затаился, не зная, что сверху его прекрасно видно. После выстрела Чокченгина он так и остался лежать на месте. Один за другим затихали под выстрелами в снегу звери. И лишь с последним пришлось повозиться. Сообразив, что грохочущая огромная птица и есть смертельная опасность, он спрятался за лиственницу, поднявшись на задние лапы, а передними опершись о толстый ствол. Пули сбивали кору лиственницы и не задевали его. Когда вертолет заходил с другой стороны, волк перебирался на противоположную, прячась за деревом.

- Оставь его! - крикнул Чокченгину после третьего захода бортмеханик, страховавший стрелка у открытой двери и передававший по ларингофону его команды пилоту. - Видишь, умный какой - пусть живет.

- Олень "спасибо" скажет, да? - сердито кинул взглядом старик. - Еще круг давай. Умный волк опасней глупого.

Отложив карабин, он взял заряженное картечью ружье. Через минуту и этот зверь, покувыркавшись в снегу, затих.

- Пять, - пересчитал командир трофеи, когда, выбрав площадку, посадил неподалеку вертолет. - Ты говорил семь? - вопросительно взглянул он на эвена.

- Два ушел, - показал тот в сторону распадка.

- Догоним, - уверенно пообещал летчик.

- Нет, - невозмутимо сказал охотник. - Ты туда не полетишь - разобьешься. Пешком - не догонишь. За ночь они километров за тридцать уйдут.

- А может, попробовать?

Старик снисходительно усмехнулся в ответ, ничего не сказал.

- Стрелял я, однако, в него. Мазал. Хороший зверь, - восхищенно вдруг улыбнулся он. Волчицу он почему-то в счет не брал, говорил только про матерого.

Охотник прошел немного по следам вниз, в распадок. У куста стланика остановился: он стрелял в вожака, когда тот был здесь. Тщательно обследовав снег, заметил крохотные брызги крови. Чуть в стороне - еле заметный клочок шерсти, вмятый пулей.

Чокченгин присел, разглядывая его, потом аккуратно завернул в бумажку и положил в карман. Тихо засмеялся и по привычке разговаривать с самим собой сказал: "Меченый теперь". И снова засмеялся. Поднявшись, он не пошел дальше по следам - вернулся к вертолету.

Правое ухо метил вожаку, - сказал он командиру, развернув бумажку и показывая находку. - Меченый будет. - Он опять громко засмеялся.

Почему ухо? Именно правое? - разматывая клочок шерсти, спросил командир удивленно.

Шерсть гладкая, - охотно объяснил эвен. - Такая только на ушах у волка. А вот тут, гляди, кусочек хряща. От уха. А почему правое? - Эвен довольно ухмыльнулся. - По следам узнал. Пуля ударила - кровь пошла. Головой тряхнет - мелкие брызги летит. Справа больше, слева меньше.

- Так что, пойдешь за ним? - спросил командир.

- Зачем пойдешь? Зря ходить. Метка - не рана. Он здоровый, как молодой олень. Метка, как тавро на олене, - мой, значит. Мне его надо брать... - Он замолчал, и лицо его стало озабоченным.

- Может, попробуем достать? - кивком головы командир указал на вертолет.

Безучастный взгляд охотника скользнул по лицу летчика, по вертолету и устремился на сопки, будто говоря: зачем пустое предлагаешь. Он оглядел еще раз всю долину, особенно внимательно сопки.

- Злой волк, смелый, - сказал негромко, будто самому себе. - А ты когда в Якутск летишь? - неожиданно спросил он командира.

- Завтра. А что?

- Меня возьмешь?

- А чего тебе вдруг в Якутск? Волков бить надо, - усмехнулся командир. - Видишь, знатная охота.

- Охота нет, - сердито возразил старик. - Охота будет потом. На вожака, меченого. А это - директор правильно говорит - расстрел.

- Отстрел, - засмеявшись, поправил летчик.

- Расстрел, - упрямо повторил охотник. - Умный зверь. Видел? Глупых, бешеных отстреливают. Умных - расстреливают. У меня ружье, у него - ноги. А когда я на вертолете?.. Букашка под ногой скорей уцелеет. Охота это, да?

- Так в Якутск надо? - переспросил командир.

- Якутск не надо, - серьезно ответил старик, - в Арын-Кюль надо. К дочке в гости, однако. Зять коневодом работает. Двести коней - табун пасет.

- Так эвены же коневодством не занимаются! - улавливая неискренность старика, заметил командир.

- Правильно, знаешь, - осклабился охотник в улыбке. - Эвенская лошадь - олень. Однако, зять у меня якут. Тоже хороший человек, - заключил он. И, подумав, добавил убежденно: - Очень хороший. Передовик.

- Ну, раз передовик, - усмехнулся летчик, понимая, что старик что-то затеял, но не хочет говорить, - то можно прямо в Арын-Кюль тебя забросить. По пути все равно.

Пока они разговаривали, второй пилот и бортмеханик загрузили в вертолет убитых волков. Через полчаса машина приземлилась возле совхозного поселка. Не выслушав даже благодарственных слов директора совхоза, подъехавшего встретить вертолет, старик заспешил домой.

- Что торопишься, Иннокентий Степанович? - спросил довольный результатами полета директор. - Или по Марфе Федоровне соскучился?

- Соскучился, однако, - чтобы не отвечать на расспросы, поспешно согласился эвен. - Скажи шоферу, чтобы отвез, пока вы тут будете, - и пошел к машине.

- Старуха, собирай в дорогу, - едва войдя в дом, сказал охотник и, не раздеваясь, отправился в сарай. Оттуда он появился со связкой заиндевевших капканов и, бросив их на пол у печки, попросил: - Давай поужинаем, Марфа. Голодный я.

Весь вечер Иннокентий Чокченгин готовил снаряжение. Из кучи капканов отобрал четыре самых лучших - большие, волчьи, с крепкими пружинами. Почистил, выварил в щелоке, сложил в таз, накрошил туда хвои и, залив кипятком, выставил в сенцы. Приготовил чистые тряпицы и вынес их на улицу проветрить. Потом почистил карабин, замотал его в кусок брезента.

Марфа, молча наблюдавшая за приготовлениями старика, наконец не выдержала, спросила:

- Ты в тайгу или куда еще?

- К дочке в гости поеду завтра.

- С ружьем да капканами? На собачек охотиться?

- Зачем на собачек? - обиделся Иннокентий. - Может, нёнгчак попадет.

- День летали и волка не добыли? - удивилась она. - Э-э, старый, либо ты у меня стал плохой охотник, либо эта ваша тарахтелка железная не для охоты годится.

- Сама ты старая тарахтелка, - рассердился старик. - Пять штук привезли. Матерый и волчица, однако, ушли. Пометил я вожака: пулей ухо отстриг. Вот... - вытащил он бумажку.

- А чего же ты к дочке собираешься? - недоуменно спросила Марфа Федоровна.

- А там, может, его и встречу.

- Нет, старый, - махнула рукой Марфа. - Ты что-то... Вы летали вон куда, а дочь живет вон где.

- Это ты, старая, на ум туга стала, - незло заворчал старик. - Мозги, видно, пересохли, как плохая шкура на солнце. Слушай тогда, - понизил он голос, оглянувшись по сторонам. - Вожак с волчицей отсюда теперь далеко уйдут. Им тоже эта железная тарахтелка, которая стреляет, не нравится, как тебе. Пойдут по долине. Больше некуда. Корм в долине - зайцы. Когда поймаешь? Не жирная еда будет. Искать дальше станут. Выйдут к коневодческим совхозам. Там я их и буду ждать. Ух, уморила ты меня. Столько рассказывать надо. Вдруг волчий дух услышит, - опасливо оглянулся он по сторонам. - Пропала тогда моя охота.

...Волки уходили все дальше в распадок, по которому навстречу тянул студеный жесткий ветер. Видимо, от этого и снег был здесь неглубокий, плотный - он почти не отпечатывал следов. Крупным наметом матерый летел вперед, увлекая за собой волчицу. Лишь время от времени, останавливаясь, яростно встряхивал головой, чтобы сбросить затекавшую в ухо кровь, рассыпал мелкие красные бисеринки по снегу и снова устремлялся дальше.

Распадок скоро перешел в ущелье с отвесными скалами и каменными глыбами по обеим сторонам, и лишь тут, инстинктивно почувствовав безопасность, Меченый сбавил бег. Кровь уже перестала сочиться, лишь сильно болело ухо. Останавливаясь, он зло кусал зубами воздух, тихо и яростно рыча. Испуганная волчица держалась в двух шагах сзади и, боязливо приседая, тихонько подзывала.

Вожаку и самому было страшно, но присутствие волчицы, ее испуганное подвывание вселяло в него смелость и ярость. И лишь когда он снова услышал грохочущий звук машины, уничтожившей сразу всю стаю, он, поджав хвост, точно испуганная собака, кинулся первым в расщелину между камней, задев об уступ простреленным ухом. В ноги ему сунулась волчица. Он, оскалив пасть, однако, не укусил ее, а лишь поднял передние лапы и положил ей на спину, и так с оскаленной пастью глядел в узкую щель в небо, готовый, если снова полетит оттуда горячая кусающая опасность, кинуться ей навстречу и поймать на лету. И с каждой минутой ожидания эта опасность становилась ему понятней, цепкая волчья память подсказывала из прошлого что-то похожее.

...Это было три зимы назад. Тогда была другая стая в других местах охоты. В ней было шесть волков, и он был вожаком. В тот раз он издалека, со склона сопки, увидел табун лошадей и, уложив волков в зарослях, ушел на разведку. День ходил у табуна, стараясь держаться под ветром: уж он-то знал, как чутки эти полудикие лохматые кони... И потому не выдал себя ничем: даже подходить старался к ним по их же следам. Наконец высмотрел то, что нужно: молодой жеребец увел свой косяк далеко от табуна, и ни собачьих следов, ни запаха человека вблизи того косяка вожак не учуял.

Едва дождавшись темноты, он поднял свою голодную стаю. Косячный жеребец, едва почуяв волков, громко и тревожно заржал. Ему тотчас же откликнулись кобылицы и, тоже ощутив опасность, сбились в круг. Испуганно всхрапывая, они стали голова к голове, обратя к нападающим волкам свои сильные, с крепкими копытами задние ноги. Лишь косячный бегал вокруг, то тихим ржанием успокаивая косяк, то вскидываясь навстречу медленно подходившим волкам.

Из опыта своего вожак знал, что добыча эта не просто дается. Тут следует быть осторожным, чтобы не нарваться на копыто. Не один из серых собратьев его закончил охоту встречей с косячным жеребцом. Тут одержит верх тот, кто терпеливее.

Повинуясь вожаку, два волка зашли с другой стороны лошадиного круга и сели поодаль, ожидая момента, когда надо будет ринуться вперед. От возбуждения и предвкушения добычи они то вскакивали, то снова садились на снег, глаза их горели алчным огнем...

Но вожак не торопился. Жеребец же, инстинктивно угадывая в нем главную опасность для косяка, все время оказывался напротив, и уже два раза шматки снега, сорвавшиеся с его копыт, ударяли по волчьему боку. Но и в эти моменты вожак все же не терял от злости голову: не кинулся на жеребца - еще было рано.

А нетерпеливая стая все приближалась и приближалась к косяку. И если бы не сдерживающее тихое ворчание вожака, она бы давно уже кинулась на коней.

К полночи, когда страх в косяке, казалось, парализовал всех лошадей и в зловещей морозной тишине слышался лишь звонкий скрип снега, один из особенно нетерпеливых молодых переярков прыгнул было на круп лошади. Но он не рассчитал и на лету был перехвачен копытами соседней кобылы. Взвизгнув, с переломанными костями отлетел под ноги подоспевшего жеребца. После его удара он уже не поднялся. Волки заволновались, робко потеснившись к вожаку. Еще одна неудача, и они разбегутся. Вожак поднялся, напружинясь, тихо подал сигнал стае. Два волка, что сидели с другой стороны косяка, тотчас присоединились к остальным, освободив лошадям путь для бегства. Серая кобыла, которой сунулся под брюхо трехлеток, вскинулась от испуга, ринулась вперед, разбив неприступный круг обороны, и поскакала прочь. Догнать ее и полоснуть клыками по шее, где проходит артерия, для вожака было делом недолгим. Она еще продолжала бежать, поливая снег кровью, а он, прыгнув с другой стороны, мертвой хваткой вцепился в горло. Ощутил, как легко хрустнули на зубах молодые хрящи горла, и горячая кровь залила ему морду, услышал хрип и бульканье в этой теплой, дурманяще пахнущей шее и, поняв, что добыче уже не уйти, отскочил в сторону, опасаясь быть подмятым падающей жертвой. А мимо него уже мчались остальные лошади табуна вслед за неразумной кобылой. Пропустив жеребца, вожак кинулся навстречу пятнистой лошади, ошалело летевшей прямо на него.

Увидев его, та пыталась повернуть, но от резкой остановки поскользнулась. В секунду он вонзил клыки ей в горло и, упершись ногами, не давал подняться до тех пор, пока она не затихла.

По его торжествующему зову волки оставили погоню за косяком и сбежались на запах крови. Лишь один, тот, что оказался самым нетерпеливым, не попал на это пиршество.

Сытых волков он еще до света увел в урочище, на взлобок - туда, где они останавливались перед набегом. И возвращаясь, он лишь на секунду замедлил шаг там, где прежний след их пересек опасный запах человечьего следа. Но на этот раз он не насторожил: не раз приходилось встречать его в последнее время - стая промышляла вблизи деревень - и пока не приносил зла, хотя инстинкт заставлял если не бояться, то по крайней мере вести себя осторожно. На этот раз вожак лишь повел носом, отцеживая запах этот от других, - он был свежий, недавний - и двинулся дальше.

До полудня стая отдыхала. Вожака пробудило какое-то непонятное беспокойство. Он поднялся, не тревожа других волков, взбежал на вершину пригорка. Но, оглядевшись вокруг, ничего не заметил. Опять прилег на свое место, и все же предчувствие какой-то опасности не давало сомкнуть глаз. Он снова поднялся, беспокойно ходил, пытаясь определить, откуда и какая грозит беда. Наконец поднялась вся стая, заволновалась, настороженная. Но волки так ничего и не смогли понять.

Однако инстинкт самосохранения победил, и, повинуясь ему, вожак повел волков против ветра: он не доносил никаких посторонних запахов, стало быть, там не было ничего неожиданного.

И вдруг именно с этой стороны он учуял человека. Остановился, принюхиваясь. Запах был знакомый: он напоминал тот, что пересекли они ночью, возвращаясь с охоты. Вожак свернул. Но, пробежав немного редколесьем, вдруг почуял что-то резкое и терпкое, похожее на запах машины и опять-таки человека. Издали он заметил бечевку, от которой пахло всем этим, и на ней странные, льющиеся потоки крови без аромата крови. Подбежав ближе, он увидел колышущиеся на ветру лоскуты.

А в той стороне, откуда волки только что убежали, послышались негромкий говор, хруст ломаемых веток, деревянный стук. Путь оставался один: назад, на свои следы. Стая смешалась на минуту, потом бросилась вслед за ним. Они пробежали редколесье. Невдалеке опять начиналась спасительная глухая тайга.

Но тут, на окраине леса, зоркий глаз вожака уловил на мгновение чуть заметное движение. Матерый остановился. Бежавшие за ним волки проскочили мимо. И вдруг все вокруг загрохотало, что-то свистнуло над ухом и больно ударило по спине. Он повернул назад и кинулся по своим следам. Но оттуда неслись крики людей. Сзади подгоняли выстрелы. Еще два раза, коротко свистнув, взрезала снег рядом с ним картечь. Он метнулся в сторону, все силы вкладывая в свой бег, устремился вырваться из сжимавших его с двух сторон звуков. Но вдруг перед глазами снова встали колышущиеся кровавые лоскуты. На секунду волк замер перед ними, готовый повернуть назад. Но именно в эту секунду появился человек, кричащий и улюлюкающий, и вожак, напрягши мускулы, прыгнул над запахом следов и веревки и, поняв в тот же миг, что ничего страшного это ему не принесло, бросился в чащу леса.

Он один тогда уцелел из всей стаи. И когда уже шум охоты давно заглох, все еще бежал и бежал, не сбавляя ходу. Устав, он ненадолго останавливался, чтобы передохнуть и полизать сверлящую рану на спине. И снова бежал.

Потом уже, в безопасности отлежавшись несколько дней под корнями выворотня на склоне сопки, пока не затянулась беспокоившая рана, голодный и злой, он поднялся к вершине и огляделся. Под ним лежала серая от мороза и инея стылая тайга. Пегий разлив ее широко тек между белых вершин гор в ту сторону, откуда приходил свет и день, и даже его острые глаза не нашли конца этому разливу. Но почему-то ему показалось, что именно там, в глуши этой тайги, есть хорошая добыча. И он спустился вниз и ночами стал уходить все дальше и дальше в горы по долине реки.

То был тяжкий путь. Закуржевшая в коросте инея и жестком, как стекло, снегу тайга цепенела в лютых морозах, утопала в жгучих туманах и казалась мертвой. Все живое попряталось под снег, в норы, в дупла. Три ночи он бродил у встретившихся на его пути двух деревушек. Но надоедливый лай собак отпугивал его, а в окрестностях никакой добычи найти не удавалось. Но голод сильнее осторожности. На четвертую ночь он тихо, почти ползком, припадая при каждом звуке, пробрался в деревню и, перекинув на спину неразумную шавку, опрометчиво бросившуюся к нему, утащил ее в лес, не выпустив даже тогда, когда позади хлопнули выстрелы, и тут же с мстительным ожесточением сожрал ее почти всю. Но задерживаться дольше в этом беспокойном месте он не стал - там не было вольной, достойной охоты. Он отправился дальше, пока не остановил его однажды незнакомый дотоле, но обещающий щедрую добычу запах. То был запах оленя. Голодный и отощавший, он осторожно двинулся по следам.

Их было много. Добыча обещала быть богатой. Но скоро со стороны на эти же следы вышли еще одни - волчьи. Их было трое: матерый, волчица и трехлеток. Они шли тоже неторопливо, как хозяева. Они "пасли" этих отбившихся от стада или, может быть, диких оленей и, сытые, не спешили нападать. Волки оставляли свои следы-метки на пеньках, обозначая владения.

Озадаченный вожак остановился, потом сел и, подняв к небу морду, негромко и тоскливо завыл, оповещая своих соплеменников о том, что пришел он, одинокий матерый полк. Потом прислушался, надеясь уловить в ночной тиши ответный звук. Но ничего не услышал. И снова, подняв вверх морду и безучастно закрыв глаза, чтобы не видеть в черном небе низкие лохматые звезды, которые светятся, как глаза большой волчьей стаи, выл теперь уже громко и протяжно, с переливами. Склонив голову набок, направил одно ухо в ту сторону, откуда, по его расчетам, должен был прийти ответ, посидел так с минуту.

Возможно, подчинясь закону-рефлексу, выработанному веками и постоянной борьбой за выживание, который запрещает чужаку вторгаться на занятую стаей территорию, он и покинул бы эти следы, ушел бы дальше, чтобы искать свой участок охоты, в котором будет полноправным хозяином и с правотой хозяина, не задумываясь, любому чужаку перережет горло. Но сейчас он был один, и он был голоден. И еще. По ночам морозные туманы наполняли все существо вожака каким-то беспокойством и тоской, и запах волчицы его притягивал сильнее запаха добычи. И, переступивший уже раз через флажки охотников, через закон инстинкта, он презрел и эти правила границы.

И вожак завыл в третий раз. Но это был ной уже не просто извещающий о том, что он появился в чужих пределах, и просящий хозяев ответить. Это был грозный, требовательный, повелительный голос. Поднимая морду к небу, он не закрывал глаза в конце своей песни, а смотрел дерзко, презрительно прямо в глаза-звезды, как привык смотреть в горящие глаза собратьев и врагов. "Я пришел, я хозяин. Кто здесь в моих владениях? Иди, иди, я жду тебя". Это сказал он своей песней тому вожаку стаи, который был здесь хозяином.

На этот раз услышал ответ. Издалека еле различимый голос вожака другой стаи предупреждал его: "Здесь нет человека, но и тут хозяин. Уходи. Ухо-о-о-оди-и-и..."

Вздыбив загривок и наливая яростью глаза, вожак снова прокричал грозно свое предупреждение и двинулся навстречу своему невидимому врагу.

Они встретились, когда уже засерел рассвет. У ручья на горбатом смерзшемся сугробе вожака ожидали три волка. Презрительно оглядев матерого и не удостоив взглядом трехлетка, вожак пошел прямо к волчице. Она поднялась, нерешительно переводя взгляд то на своего старого приятеля, то на неожиданного пришельца, дерзкого и уверенного, с минуту смотрела на него не мигая и, недовольно заворчав и наклонив голову к земле, отошла в сторону, будто предоставляя волкам самим разбираться в том, кому быть ее повелителем.

Матерый угрожающе зарычал и тоже поднялся, готовый к схватке, а молодой, ощетинясь и оскалив зубы, стал заходить сзади. Вожак не терпел врага за спиной и знал: успех приходит тогда, когда нападаешь первым. Он отступил вбок и, рассчитывая на выдержку старого, сделал угрожающий выпад к молодому, напрягшись и ожидая, что тот непременно сейчас кинется на него. И не ошибся: волк прыгнул. Но на долю секунды опередив его движение, вожак отскочил назад, ожесточенно сомкнул челюсти на его холке, резко крутнул головой и отшвырнул поверженного противника в сторону.

Привыкший усмирять свою стаю, все это он сделал мгновенно и легко, лишь на миг повернувшись задом к матерому. Но чувствовал, что именно в этот миг тот бросится на него: так бы поступил он сам на его месте. Уловив инстинктивно именно эту долю секунды, вожак припал к снегу. Матерый пролетел над ним, а он, распрямившись точно стальная пружина, тотчас же ударил его сзади так, что тот перевернулся через голову. Не дав ему подняться, вонзил клыки в шею у самых ушей и, навалясь всей тяжестью, прижал его голову к снегу. Он держал его, все крепче и крепче сжимая челюсти...

Молодой волк с готовностью отступил назад, поскуливая от боли. В глазах его вожак увидел покорность и униженное послушание и не тронул больше. Волчица, со стороны следившая за скоротечной схваткой, подошла и стала с ним рядом, доверительно лизнув в ухо. Он гордо вскинулся, коротко заворчал, давая понять, что не терпит фамильярности, но затем повелительно посмотрел ей в глаза и неторопливо двинулся прочь от места боя...

С той ночи и до этого дня, когда грохочущая птица уничтожила новую стаю и обожгла свинцом ему ухо, они были неразлучны. Она всегда и всюду была рядом с ним, послушная лишь ему одному, гордая с другими волками, чутко воспринимающая каждое движение его мускулов и взгляды.

Гремящая машина, пожравшая их стаю, вселила в нее ужас, и, не помня себя от страха, она сунулась в ноги вожаку, ища спасения. Это и придало ему, испугавшемуся тоже, силу и мужество. Окажись сейчас это чудище рядом, он остервенело вцепился бы клыками в его металл и, стиснув мертвой хваткой, давил бы, давил и давил. Он отомстил бы и за себя, и за погибшую стаю.

Это были настоящие волки - всегда сытые благодаря его опыту и уму, а потому послушные ему. Он сам вместе с волчицей растил их, кормил, обучал охоте, заставлял быть дерзкими и хитрыми. Он водил их на великана тайги - лося. И лишь одного худосочного щенка потерял тогда вожак из своей стаи.

А однажды он вывел волков даже на самого человека. Вот тогда он впервые услышал его трусливый отчаянный крик и увидел в глазах властелина всего на земле страх. Да, да, страх. Такой, какой бывает в глазах испуганной лошади. Он его ощутил, страх человека, как до этого ощущал свой собственный страх перед ним. И не приди на помощь ему второй такой же, одетый в шкуру оленя с железной стреляющей палкой, ах, как бы сдавил вожак ему шею своими мощными челюстями! Он уже заходил сзади, чтобы взвиться с разбегу в последнем прыжке, но тут прибежал тот, второй, и стал стрелять. Один за другим от выстрелов упали два волка, и стае пришлось бежать, рассыпаться веером в сером полумраке утреннего тумана.

Вертолет, с минуту повисев над ущельем, вдруг исчез, грохот его стал таять, удаляясь все дальше и дальше, пока не замер где-то там, в широкой долине. Волки не сразу вышли из своего укрытия. Они просидели до вечера и лишь с наступлением сумерек решились покинуть убежище. И в каменных лабиринтах осыпей, и в гуще обнаженных лиственниц, и в непролазной чаще кедрового стланика, и тем более на открытом месте, которое он до сих пор всегда выбирал для дневок как самое надежное - ибо глаз волка острее его слуха и обоняния, - нигде теперь он не чувствовал себя в безопасности от грохочущей, падающей с неба смерти. И воспоминания о густой сосновой тайге, много лет назад служившей ему надежным кровом, теперь влекли его в обратный далекий путь, в тот край, где гаснут последние отсветы дня. Путь этот был ему знаком, и в ту же ночь Меченый вместе с волчицей безошибочно вышел на него...

На третий день дороги вожак уловил запах жилья. И хоть был не голоден - за время перехода, рыская вдоль речного русла, они порвали пару зайчишек, - жажда большой, настоящей добычи повлекла его к этому запаху.

По опыту своему он знал, что постоянная охота всегда есть недалеко от человечьего жилья и многие волки селятся именно там, в этом опасном соседстве, постоянно рискуя и не доживая свой и без того недлинный век. Но волчья жизнь вся состоит из риска и опасности. Каждый волк рождается охотником, хищником, и только сила, ноги и острые клыки дают ему право на существование, а всемогущий голод и жажда крови постоянно гонят из тела трусливую дрожь перед человеком, вливают огонь азарта, нетерпение хищника.

Он бежал, и усталая волчица еле успевала за ним. Лишь невдалеке от деревни вожак остановился, вслушиваясь в тишину, и, не обнаружив ни звука, выбрал укромные заросли кустов, свернул в них и лег. Рядом легла волчица. Теперь надо было затаиться и ждать, терпеливо, долго слушать и смотреть. Добыча придет сама - к хищнику она всегда приходит сама там, где живет человек. И, чтобы взять ее, нужно или терпение, или дерзость. Но дерзость сейчас, при свете дня, равносильна смерти - он понимал это. И стал ждать.

Когда день угас и синие тени в лесу загустели, Меченый поднялся и, стараясь ступать след в след по своему пути, снова пошел на дорогу. Остановил его неожиданно возникший запах. Терпкий, смолистый, он казался обычным воздухом хвойного леса, но к нему примешивался другой - еле заметный запах человека. Он внимательно огляделся вокруг. В стороне от своего следа заметил две широкие полосы продавленного снега, а впереди, там, где эти полосы вплотную подходили к его собственному следу, - взъерошенный снег, которого, когда он шел первый раз, не было.

Волчица, не поняв причины его остановки, тихо толкнула его, но он, сердито фыркнув на нее, приказав ей не двигаться, продолжал стоять. Потом, крадучись, вынюхивая каждый шаг, двинулся к подозрительному месту. Наконец он учуял то, о чем только догадывался: под снегом была опасность - он ясно ощутил присутствие там железа. Осторожно подошел к этому месту вплотную, пригляделся, затем снова потянул носом, вычуивая, где еще может быть такая же опасность.

нападение волкаОн хорошо знал об этой таящейся под снегом ловушке, которую уже не раз на его пути оставлял человек, знал коварную мертвую хватку ее стальных челюстей, помнил, как однажды молодой волк, решив перепрыгнуть через нее, попал во вторую такую же западню, стоявшую следом за первой. Он видел попавших в нее трусливых и глупых песцов и хитрых лисиц, и хотя она не вызывала у него такого чувства страха, как гром железных палок-ружей в руках человека, однако всегда относился к ней очень серьезно.

И отступив назад, вожак прыгнул на след лыж. Волчица последовала за ним: она тоже поняла коварство человека и оценила ум вожака и в знак признательности догнала его и потерлась ухом о бок - будто похвалила за осмотрительность.

Ветер, тянувший от деревни, теперь повернул, и волкам пришлось обходить ее, чтобы вновь оказаться на чутье. В том месте, где дома деревни ближе всего подступали к опушке леса, вожак решил выйти из тайги.

Если бы здесь, вблизи деревни был его дом, его логово или хотя бы постоянное место охоты, он не пошел бы в село, не решился на дерзкий налет, поскольку своими следами привел бы человека с ружьем в собственное обиталище. Но здесь Меченый с волчицей были проходом, и их влек голод.

Выждав, когда в деревне погасли глаза окон, стало тихо и хруст даже далеких шагов в этой тишине звучал отчетливо и звонко, волки, бдительно озираясь, пошли к крайнему дому. Они спустились в неглубокий овраг, где протекала речка, прошли по едва припорошившему лед снегу и оказались перед изгородью из жердей, доходившей почти до края оврага. Найдя лаз, пробрались в усадьбу и в три прыжка одолели расстояние, отделявшее от изгороди деревянную конюшню.

Почуяв запах зверя, заволновался конь, загрохотал по доскам пола коваными копытами, тревожно всхрапывая и мечась от стены к стене. Однако пролезть в конюшню было негде: дверь плотно закрыта, а узкая щель, заменявшая окошко, не позволяла просунуть даже голову. Вожак поднялся на задние лапы и, сунув морду в эту щель, тихо и яростно рыкнул.

Испуганный конь заржал, резко шарахнулся задом к противоположной стене. Треснул и сломался деревянный запор на двери, и лошадь со ржанием выскочила во двор. Там ее уже стерегла волчица. Но, промешкав, не успела кинуться к шее, клыки ее оставили след лишь на лопатке коня, который с ржанием кинулся к дому. А в тот самый момент, когда вожак, настигнув прижавшегося к стене дома коня, присел, напружинясь, выбирая момент для верного прыжка, дверь дома распахнулась и из нее шагнул человек. В руках у него что-то было, и вожаку показалось, что это ружье. Он понял, что теперь ему не уйти, и, не расслабляя напружиненных для прыжка мышц, метнулся к человеку в ноги, мощным ударом своего семидесятикилограммового тела отбросил его в сторону и, пока тот поднимался, в несколько прыжков перемахнул через изгородь из жердей и в считанные секунды был уже вместе с волчицей, неотступно следовавшей за ним, в овраге.

Набег не удался, и теперь надо было уходить от этой деревни как можно дальше и как можно хитрее запутывать следы. Начавшийся снегопад помогал волкам. Но еще долго слышали они в той стороне, где осталась деревня, шум, хлопки запоздалых выстрелов, лай собак, поставленных было на волчий след, которые, однако, очень скоро вернулись и продолжали гвалт из своих подворотен. К утру волки были далеко и, отыскав безопасное место с хорошим обзором, залегли на отдых.

В. Комаров

"Охотничьи просторы № 42 - 1985 г."


главная новости база охотнику оружие газета "РОГ" фото каталог собаководство рыбалка


k®k 2002-2012 Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100